Загадочней только Тайга

Тихонов вышел из темноты, чуть подсвещающейся белизной снега.  — Вы что тут забыли? Нормально вообще по лесам шастать в такое время? Хотите, чтобы вас кто-то убил или изнасиловал? — он был ожидаемо недоволен, что встретил её здесь, особенно, в такое время. — Я просто вышла развеяться и покурить. Это - единственное спокойное место без людей, — Саша попыталась затянуться сигаретой, но она успела потухнуть на половине. Она с раздражением поморщилась: ей придётся поджигать сигарету вновь. — Это безрассудно, Александра Федоровна. — Но приятно. До того момента, конечно, пока вы не появились. Мне все-таки хотелось отдохнуть наедине с собой. Саша подожгла половину недокуренной сигареты, держа её за фильтр плотно сжатыми губами. А он смотрел, жадно внимая каждое движение. Свет от тлеющего табака на мгновение выхватывал её пальцы, линию скул, почти небесную черноту мягких волн волос,  и тут же отпускал обратно, словно боялся задержаться. Она не выделялась на фоне тайги, не спорила с ней, а будто растворялась в этом холодном вечернем мире, становясь его продолжением. Как если бы лес сам принял человеческий облик, её облик: тихий, хрупкий, временный и полный загадок. Лейтенанту показалось, что она не совсем настоящая. Слишком спокойная, слишком цельная для живого существа. В девушке не было суеты, не было резких движений, только редкие, размеренные вдохи и тонкая струйка дыма, уходящая в темноту. Она выглядела как видение, как ошибка зрения, как то, что может исчезнуть, стоит моргнуть или сделать шаг вперёд. Его сердце ударило сильнее, потом ещё раз, и вдруг стало трудно дышать, но не от холода. Он поймал себя на том, что боится пошевелиться, боится выдать себя звуком, хрустом снега, собственным существованием. Казалось, если она повернёт на него голову, если встретится с ним взглядом, этот образ рассыплется, как иней от прикосновения. Саша докуривала медленно, будто никуда не спешила, а времени в её сути вообще не существовало. И в этой медлительности было что-то опасное, совсем не человеческое. Она не выглядела женщиной, вышедшей покурить. Она выглядела как мираж — прекрасный и тревожный, такой, каким мерещится спасение или гибель при обморожении разума. Тихонов смотрел и не мог отвести взгляда. Мысль о том, что это может быть всего лишь игра света, усталости и холода, мелькнула и тут же исчезла. Под рёбрами, сжатыми чем-то всеобъемлющим, колотилось всё сильнее, и на секунду ему показалось: если он скажет еще слово, если нарушит это хрупкое равновесие, лес заберёт её обратно, и больше он её не увидит. Но, словно проверяя это, он сказал: — Женщинам не идет курить. Особенно, таким, как вы. Эти слова словно повисли перед ней в виде какого-то нелепого постулата, придуманного от глупой безысходности. — Каким таким? Чем я отличаюсь от обычных женщин? — заинтересованно прищурила она глаза, поворачивая на него голову.  — Ну, вы слишком молодая и хрупкая для этого. Я понимаю наши бабы — они стальные, закаленные. А вы то… — он тщательно подбирал слова, как бы её не обидеть, как бы правильней донести свою мысль. — В этом вся прелесть человеческой сущности. Мы не набитые внутренностями куклы, мы несём в себе что-то намного большее, чем набор стереотипов. Может, сигарета и не вписывается в представления людей обо мне, но она не определяет меня, как и моя внешность, — и на последнем слове она сделала затяжку перед тем, как потушить маленький огонёк и положить окурок в карман.  Кроны деревьев в этот момент заколыхались сильней, словно соглашаясь с её маленькой речью.  — Мне не приходилось думать об это, — словно застеснявшись своего приземленного и понятного всем взгляда на жизнь, Тихонов посмотрел на снег под ногами.  — Жаль, лейтенант. Может, тогда вам намного легче было вычислить преступников, а не бросаться на каждого, кто выглядит подозрительным, — Саша припомнила свой визит к нему в милицейский участок, — когда умеешь видеть людей с крайне искалеченной душой, начинаешь понимать, кто опасен, а кто нет.   Все слова застряли на половине своего пути, в горле. Лейтенант поднял глаза на неё, словно не веря, что перед ним человек, тем более, юная девушка, и эти слова сказаны ею, а не глубинами его сознания, проснувшимися от слишком долгих копаний внутри себя. Ему казалось, что изначально он её сам выдумал, пытаясь утешить ту самую брошенную всеми и страдающую часть себя.  «Блять, ну что за женщина… Даже не женщина, а моя галлюцинация от такого долгого одиночества…» — он на секунду закрыл глаза, но вдруг услышал шорох за своей спиной.  — Костя! Ну что, нашёл?  К ним вышел Доронин, не сразу заметив Сашу и поняв, почему Тихонов стоит на месте. Это ещё больше усилило его ощущение, что он просто придумал Сашу в попытках успокоить уже несколько лет протяжно воющую душу.   — Добрый вечер, товарищ милиционер, — девушка первая отреагировала на Доронина. — О, так это вы наша новая жительница?  — Ага, Александра Федоровна. — Очень приятно, Александра Федоровна. — Взаимно.  — Мы тут с Костей кошелёк ищем. Один из жителей поселка потерял, а там вся его зарплата, — объяснил ей Доронин. — Да его наверняка стырил кто-нибудь. Нечего быть такой раззявой. Следить за своим кошельком надо. В свой выходной мне еще надо кошельки искать, — Тихонов раздражительно пробурчал. Он учился на милиционера явно не для того, чтобы заниматься такими глупостями. Саша хмыкнула в некотором сочувствии, которое в миг ударило далеко внутрь Тихонова. Пытаясь проигнорировать это, он повернулся к напарнику, который подошел  чуть ближе.  — Так вот она какая, наша приезжая. Она не замужем, да? — Доронин спросил, шепча почти в ухо Тихонову. — Вроде, да, — как-то неловко вышли из него эти слова. — Ну, и че ты ждешь? Хотел же себе женщину. Вот. Молодая, красивая, образованная, детей любит, раз в школу пошла работать. Чего тебе еще надо?  — Да она мне в дочери годится! Я для неё старпёр в форме. — Значит, нравится она тебе все-таки? — Доронин усмехнулся, но ожидал этого. — Девочка она еще. Да и я её совсем не знаю.  По ней вообще ничего не понятно. То молчит, то философствует. То вежливая, то пытается уколоть посильнее. Ничего не понимаю, — тяжело выдохнул Тихонов, проводя рукой по лицу. — Женщина-загадка. Тебе такая и нужна. Любишь же ты разгадывать всё на свете. — Слишком. Иногда мне кажется, что загадочнее только тайга. — Ну-ну, не раскисай! Она тут только неделю, не делай поспешных выводов.  Но Тихонов будто заранее знал, что разгадать её ему будет совсем не просто… — А где она? — они оба вдруг заметили отсутствие Саши. — Чертова девчонка. Испарилась уже. Ну, что за безрассудство по лесу одной шастать…? — стиснул зубы лейтенант. Но потом они оба услышали: — Я нашла! Кошелёк!  Саша вышла из-за толстого ствола дерева, держа в руках набитый купюрами кошелёк.  — Ну, слава богу. Можно тогда отдать и топать домой, — Доронин взял из её рук бумажник с радостной улыбкой. — Спасибо, Александра Федоровна! Очень выручили. — Не за что.  Засунув пропажу в карман, Доронин снова наклонился к Тихонову и прошептал: — Твой выход, герой-любовник. Проводи её до дома, а то уведут же! Таких разбирают, как горячие пирожки, пока ты ноешь, что слишком старый. А я пойду и отдам пропажу владельцу. — Я сам разберусь, что делать, — грубо сказал мужчина, будто стараясь сохранить фасад стального милиционера, а потом обратился к Саше, — Александра Федоровна, давайте я вас провожу. Не дай Бог ещё что-то случится. Доронин тут же подавил смешок, заметив удивительно сильное различие между словами и тоном лейтенанта — напарнику он почти прорычал те слова, а, обращаясь к Саше, тут же потеплел и почти застенчиво пробормотал.  Они попрощались и разошлись по разным сторонам. Саша не стала упрямиться и разрешила Тихонову проводить её: она всё еще помнила, как он пошёл за ней в метель и уговорил подвезти её, поэтому понимала, что отпираться будет бесполезно. Он шёл рядом, держась на полшага позади, словно боялся нарушить ту хрупкую дистанцию, на которой она ещё оставалась собой, не распадаясь, не исчезая. Снег под ногами поскрипывал глухо и ровно, тьма между домами была плотной, но не враждебной. Саша шла спокойно, чуть подрагивая от холода, пряча руки, пропахшие тяжелым и резким запахом табака, в карманы. Иногда она смотрела под ноги, иногда — вперёд, и в этом не было ни настороженности, ни ожидания. Она просто шла. И от этого Тихонов чувствовал странное смятение: рядом с ним была живая, реальная женщина, но в то же время что-то в ней ускользало, не позволяло окончательно признать её земной. Ночной свет фонарей ложился на неё мягко, не задерживаясь, как будто и он не решался касаться. Девушка казалась тише окружающего мира: не громче ветра, не ярче снега. И вдруг на контрасте он вспомнил сегодняшнюю ночь… Как он, сжимая свой член, фантазировал… Всё то, что этой ночью рисовало его воображение — тяжёлое, телесное, слишком человеческое, — вдруг показалось ему грубым и неверным. Почти постыдным. Лейтенант вспомнил тот образ: жадный, горячий, наполненный плотью и грехом, и невольно сжал зубы. Сейчас он не узнавал её в нём. Настоящая Саша была другой. Она не принадлежала тем мыслям, не поддавалась им. Она шла рядом, и между ними будто пролегала тонкая, невидимая грань, за которую нельзя было переступить. От этого сердце билось неровно. Он ловил себя на желании ускорить шаг, поскорее довести её до дома, как будто только так можно было сохранить это ощущение правильности и не испачкать, не исказить своим возрастом, своей усталостью, опытом, своими слишком человеческими желаниями, от которых она, казалось бы, была слишком далека.  Но чем больше длилась тишина между ними, тем тяжелее были его мысли, полные ненависти и мерзости к себе. Никогда такого не было, а тут вдруг появилась не девушка, а эфемерный образ, так еще и состоящий из его мечтаний об идеальной женщине, из-за чего сложнее было сдерживать нахлынувшие после той поездки чувства.  Поэтому он не придумал ничего лучше, чем спросить у неё какую-то глупость: — Как ваш выходной? Устали, наверное, за эту неделю от этих дуралеев в школе?  — Да нет. Сложно уставать от работы, которой загорелся, — боковым зрением она увидела, что он поравнялся с ней и теперь шел слева, ни на шаг не отставая. — Это первое время. Я тоже когда-то горел идеей о работе милиционером. Но уже через лет пять начал ловить себя на мысли, что всё кажется бесполезным, — он сам не понял, почему начал откровенничать с ней. Наверно, хотел, чтобы она тоже доверила ему свой хотя бы самый маленький секрет, — но после распада союза я понял, что стране нужны такие люди, как я. Знаете, мне же столько раз давали взятки, пытались подкупить, запугать, но я не велся. Поэтому до сих пор здесь. Мог бы быть уже подполковником, а может даже генералом!  — Вы решили променять свой карьерный рост на чувство долга и неподкупность?  — Получается, что так. — С одной стороны, это очень глупо, — задумавшись, она говорила без капли осуждения, — но в другой стороны, это делает вас достойным звания настоящего человека. Не каждый может за благое дело пожертвовать собой. Тем более, в такое время. От её слов у него стало тепло на душе. «Ишь ты, даже не осуждает. Хотя сама наверняка роскошно жила до переезда. Может, у меня и правда с ней что-то получится…?» — после её понимающих слов ему стало легче думать о ней в этом ключе. Словно он чувствовал, что она бы даже это не осудила. — Да я, впрочем, не жалуюсь. Сам понимал, что в этой профессии честных не сильно любят, — он улыбнулся краешками губ, — а вы, Александра Федоровна, чего это учителем устроились? — У меня филологическое образование, да и детей люблю очень.  — А где учились? — В СПбГУ.  — Ну, нихрена себе, в СПбГУ…  — Это была моя школьная мечта. Я долго готовилась к вступительным, а когда объявили списки, я от счастья плакала, что поступила. Да и сейчас не жалею ни о чем, —в её поле зрения появилась пятиэтажка с несколькими подъездами, один из которых являлся её.  — Так там же всё проплачено сейчас. — Да, но не на филфаке, — и Саша вдруг улыбнулась, вспоминая те летние дни после окончания школы и мороку с поступлением. Он увидел её улыбку. Не усталую, не наигранную, а живую. Она тут же развеяла весь мистический флёр вокруг нее, создавая теплоту и человечность, что Тихонов редко наблюдал в последние годы.  Они остановились у её подъезда, глаза его сразу упали на идеально очерченные губы, отчего тело заныло так же, как ночью… — Спасибо, что проводили. Доброй ночи. — Доброй ночи…  Он смотрел, как она поднимается по ступенькам, как на секунду оборачивается, и в этом движении не было ничего лишнего. Ни обещания, ни намёка. Когда дверь за ней закрылась, Тихонов остался стоять на морозе ещё какое-то время. Ночь снова сомкнулась вокруг него, и только тогда он понял, насколько остро чувствует разницу между тем, что он себе позволял в одиночестве, и тем тихим светом, который шёл рядом с ним по заснеженной улице. Светом, к которому так хотелось прикоснуться и снова ощутить тепло.

***

Снова наступил понедельник. Саша проснулась раньше будильника, как это обычно бывало в рабочие дни. За окном ещё стояла полусонная темнота, но где-то на её краю уже угадывалось утро — серое, холодное, неторопливое. Она полежала несколько минут, собирая себя по частям, прислушиваясь к тишине квартиры, а потом всё-таки поднялась, не давая усталости шанса уговорить её остаться. Утро прошло без спешки, но и без расслабленности. Она умылась, заплела волосы, долго выбирала свитер, но не из кокетства, а из практичности: в школе всегда тянуло от окон. Завтрак был простым и почти незаметным, как обязательная формальность, после которой день окончательно вступал в свои права. Дорога до школы была уже знакомой до мелочей. Саша шла, вдыхая холодный воздух, и смотрела, как посёлок постепенно просыпается: редкие машины, дети с рюкзаками, торопливые взрослые. У школы уже толпились ребята, шумные и живые, и этот шум неожиданно помогал, вызывая ощущение нужности, вовлеченности. Первые уроки прошли ровно. Она писала на доске, объясняла, задавала вопросы, терпеливо дожидалась ответов. Класс ещё был сонным, слова доходили не сразу, но постепенно дети втягивались. Кто-то тянул руку слишком рьяно, кто-то прятал взгляд в тетрадь, надеясь, что его не заметят. Но она замечала всех, хотя иногда жалела тех маленьких негодников без домашнего задания.  На переменах Саша почти не выходила из кабинета. Проверила несколько тетрадей, сделала пометки в журнале, ответила на пару дежурных вопросов коллег. Её день складывался из мелких, привычных действий, и в этой повторяемости было что-то успокаивающее. Работа требовала внимания, но не забирала всё, оставляя внутри тихое пространство, в котором можно было дышать. К середине дня она почувствовала усталость в ногах и лёгкую сухость в горле от бесконечных объяснений. Но вместе с этим было и другое чувство. Такое ровное, тёплое. День шёл так, как должен был идти: без срывов, без резких эмоций. Просто жизнь, разложенная по урокам и звонкам, в которой она пока ещё находила своё место. После четвертого урока Саша захотела выйти на улицу на перемене. Достав из стоящего в конце кабинета шкафа свою шубу и сменную обувь, она быстро оделась, взяла ключи от класса и пачку сигарет из сумки. Но, закрывая класс, она услышала знакомый голос за спиной: — Куда намылились, Александра Федоровна? — Ромка с ехидной улыбкой стоял позади нее. Он знал, что она идет курить.  — Ты знаешь, Ром. Хочешь со мной? — Конечно! А то тухнуть тут не прикольно. Ещё Бяша заболел, вообще скукотища. — Ну, пошли. Только сигу я тебе не дам, ты знаешь, — сразу предупредила она его. — Знаю, знаю. Не вырос ещё. Но я просто на улицу хочу. Перемена большая. Они пошли к лестнице, чувствуя странные взгляды учеников. То, что Саша шла с Пятифановым казалось им немного странным, но через минуту все забывали об этом, вспомнив о своих делах. Проходя по первому этажу, Ромка забежал в туалет. Саша ждала его, вдруг услышав что-то странное. — Ты че, шлюха, совсем охерела? Да я тебя изнасилую, как только со школы выйдешь. Саша почувствовала неприятную дрожь по коже и заглянула за угол. Там стояли старшеклассники: лысый, коренастый парень среднего роста и миниатюрная девушка на каблуках и в короткой юбке. Саша не так часто вела уроки у них, как у младших, но хорошо помнила этого парня. Девушка прижалась к стене, словно ища спасения. Парень же не давал ей поблажек, прижав её в углу. — Что происходит, Бубликов? Ты как с девушкой разговариваешь? — Саша цокнула своими каблуками и вышла из-за угла. Кирилл Бубликов сразу же отошел на пару шагов от одноклассницы. — А вы че лезете?  — Тупой вопрос, Кирилл, — в этот момент старшеклассница с испугом поспешила уйти, оставив Сашу разбираться с парнем.  — А вы на него ответьте!  Из туалета вышел Ромка. Его довольная физиономия сменилась раздраженной при виде Кирилла: Саша помнила, что у них была какая-то ссора, вроде, Ромка как-то украл у него полную пачку сигарет.  — Ты чё так с учителем разговариваешь, бублик несчастный? — Ромка подошел к старшекласснику поближе. — Малой, либо ты щас съебываешь, либо… Но Пятифан подошел еще ближе, и началось то, к чему Саша была не готова. Старшеклассник полез на Ромку, а тот, не испугавшись, попытался его ударить. Всё произошло слишком быстро и слишком неловко. Кирилл Бубликов грубо толкнул Рому в грудь, и тот отшатнулся, едва удержавшись на ногах. Школьный пол был недавно помыт уборщицей и ещё был скользким, отчего мальчишки сразу потеряли равновесие, их движения стали резкими, беспорядочными. Ромка махнул рукой вслепую, попал куда-то в плечо, сам не до конца понимая, что делает. Кирилл выругался сквозь зубы и схватил его за кофту, дёрнул на себя. В этом не было ни силы, ни умения, только злость и желание доказать своё превосходство. Они сцепились, как котята, слишком разные по росту и возрасту, но одинаково упрямые. Кто-то споткнулся, кто-то наступил другому на ногу, пол издавал скрипящие звуки. Саша замерла в нескольких шагах, не сразу осознавая, что видит. Внутри всё сжалось. Ей показалось, что воздух стал гуще, а звуки — глухими. Она видела перекошенное от напряжения лицо Ромки, его стиснутые губы, и высокую, по сравнению с шестиклассником, неловкую фигуру Кирилла, который явно не знал, что делать дальше, но уже не мог остановиться. — Прекратите! — голос Саши сорвался, прозвучал выше и резче, чем она ожидала. Она не знала, что делать в таких ситуациях Она шагнула вперёд, почти не думая, только чувствуя, как холод поднимается от ног к коленям. Ей было страшно, но не за себя, а за них обоих, за эту глупую, слепую ярость, которая могла обернуться чем-то куда хуже. И в этот момент ей отчётливо стало ясно: она отвечает за них, даже если они об этом не просили. Зная, что она ничего не сделает одна, Саша побежала за помощью.

***

Их разнял физрук, высокий и крепкий мужчина, с которым Саша обычно курила на переменах за школой. Известие сразу дошло до завуча. Директора сейчас в школе не было, поэтому за главного была именно завуч, женщина средних лет и жена директора. Она позвонила в милицейский участок, чтобы как следует разобраться с хулиганами. Тихонов приехал почти сразу. Ромку и Кирилла посадили в кабинет к завучу, где они и дождались приезда милиционера.  Мужчина зашел в кабинет с очень недовольным лицом. Когда ему сказали, что Пятифан опять драку устроил, он не удивился: такое часто бывало раньше.  — Чё вы, оболтусы, натворили опять? — спросил он жестко, но потом вдруг заметил, что рядом с завучем сидит Саша, о которой он думал всю ночь напролет… — Да это он на меня накинулся! — Ромка тут же встрепенулся, встал со стула. — А ну, сядь, Пятифанов! — рявкнул на него Тихонов, снова переводя глаза на Сашу. — А ты-то куда, Бубликов? Я ж твою мамку знаю, хорошая женщина. Ты зачем её расстраиваешь?  — Товарищ милиционер, это всё Пятифан!  — Да ври больше, подсос.  — Пятифанов! — Послушайте, он на меня взбесился, потому что я Александру Федоровну защищал, — и после этих слов Тихонов сразу же изменился в лице. — Защищал?  — Да, лейтенант, — подала голос Саша, из-за которой косвенно это всё и случилось. — Тогда, может, я поговорю сначала  с Александрой Федоровной? Раз она все знает и всё видела. И наедине, чтобы вы нам своими вставками не мешали.  Саша посмотрела на завуча, она ей кивнула — Марина Дмитриевна, завуч, была очень спокойной женщиной, поэтому не лезла, пока не потребуется, — и, встав с места, пошла вместе с Тихоновым в коридор. Девушка облокотилась о стену. — В общем, лейтенант, если коротко, то я хотела выйти на улицу с Ромой, он зашел в туалет, а я услышала, как Бубликов угрожал изнасилованием своей однокласснице. Видимо, она его отшила, а он разозлился. Я решила вмешаться, девушка убежала. Бубликов начал на меня злится, пришел Рома и сказал ему, чтобы он так со мной не разговаривал. У них была какая-то давняя ссора, вот они и сцепились. Так что, можно считать, что это я виновата в драке, — Саша говорила тихо, словно реально винила себя. — Александра Федоровна, вы совсем не виноваты. Это же школьники, они вечно чудят, — он попытался сгладить всё, но потом заметил на её глазах проступающие слезы. — Я просто так испугалась, когда они друг на друга полезли. Боялась, что вдруг переубиваются. У меня такого ещё не было, я не знаю, как на это всё реагировать… — она пыталась оправдаться перед Тихоновым, заметившим, что она подавлена.  По её щеке скатилась слезинка, что стало последним толчком к действию. Тихонов осторожно приблизился к ней, а потом аккуратно обнял за плечи. Саша замерла, не до конца осознав, что произошло. Его сильные руки без силы держали её плечи, боясь сделать ей больно или оставить синяк на нежной коже сквозь ткань свитера.  — Всё хорошо. Это дети. Вы, наоборот, сделали всё правильно, — его голос был впервые нежным и взволнованным — из-за её слез и вины, которую она не должна была чувствовать. Саша всхлипнула, предприняв последнюю попытку взять себя в руки, но потом обмякла в объятьях и уткнулась носом в ворот его рубашки. Мужчина облегченно выдохнул, почувствовав, что она расслабляется, и положил правую руку ей на затылок, по-отцовски поглаживая мягкие волосы, собранные в косу.  Лейтенант чувствовал её рваное, теплое дыхание рядом со своей шеей, что непроизвольно вызывало у него какой-то странный восторг, смешанный с чувством ответственности за неё: она же раньше не работала в школе, поэтому не знает, как себя вести в подобных ситуациях, а вот он чуть ли не каждые две недели забирал к себе в участок драчунов или хулиганов. Постепенно в его объятиях Саша успокаивалась, что он прекрасно ощущал. Она больше не дрожала, дыхание выровнялось, а всхлипы проскальзывали между вдохами и выдохами реже. Пять минут постояв так, она отстранилась сама. Тушь слегка смазалась, лицо опухло, но в его глазах это казалось до ужаса привлекательным и нежным. Ему хотелось стереть черные дорожки туши, смешавшейся с соленными слезами, но он остановил себя: это было бы уже слишком интимно. Она к этому сейчас точно не готова. — Всё, идите, Александра Федоровна. И не волнуйтесь, я сейчас заберу их в участок и там всё решу. — Спасибо.