Загадочней только Тайга

Сильный ветер тут же ударил неприятным, колючим ощущение в лицо. Таким, словно каждая падающая снежинка щипала его за кожу, вызывая слегка режущую боль. Глазами он искал Сашу, которая уже успела отойти от милицейского участка достаточно далеко, отчего разглядеть её фигуру с крыльца было почти нереально. Лейтенант спустился со ступенек, сразу же утонув берцами в рыхлом, блестящем снегу. Вьюга стирала все очертания, превращая знакомое ему с детства пространство в сплошное белесое месиво, где фонари, далеко стоящие друг от друга вдоль дороги,  казались блеклыми пятнами света, беспомощно растворяющимися в вихрях. Он щурился, пытаясь сфокусироваться и найти в этой размыленной картине хрупкую женскую фигуру , а так же чувствовал, как холод забирается под кожу, оседая где-то в груди тяжёлым, неприятным комком. Девушка ушла быстро, словно совсем растворилась в холодном воздухе, превратясь в единое целое с природой.  Он цеплялся взглядом за каждое мелькнувшее движение впереди, за каждую тень на фоне снега, но ничего из этого не указывало на неё. «Вот же упрямая девка, — цокнул он языком, подумав. Он уже прилично отошел от участка, чувствуя, как в груди медленно загорается липкое волнение, — теперь не сыщи её» Чем дальше он шёл, тем сильнее подгоняло его странное, глухое беспокойство, от которого нельзя было отмахнуться. Он невольно представлял, как она идёт одна, утыкаясь носом в шарф, как снег забивается ей в длинную косу, как она ускоряет шаг, желая поскорее оказаться дома, в тепле.  Но через пару секунд Тихонов наконец заметил её очертания. Он  почти побежал, проваливаясь в сугробы, не обращая внимания на сбившееся дыхание. — Александра! — он позвал её, и его голос, дрогнув, ушёл в метель, как в глухую стену.  Она не услышала. — Александра, мать твою! — на этот раз его голос был намного громче, но и раздраженнее. Саша обернулась, на пару секунд остановившись. Он нагнал её. — Вы что, совсем с ума сошли? А если бы вы потерялись? Знаете, кто бы вас искал? Я! Хотите прибавить мне хлопот? — он замер на расстоянии меньше метра от неё, смотря, как снежинки на её ресницах медленно тают и оставляют мокрые следы вокруг глаз. — Вы зачем за мной пошли? Я же сказала, что сама дойду, — поднимая глаза на лейтенанта, Саша ответила уж слишком грубо, хотя он пошел за ней, чтобы с ней ничего не случилось. Даже если из-за собственной выгоды. — В такую погоду? — его взгляд был разъярён, хотя в голосе было больше стальной сдержанности, присущей ему. — Всё, топаем обратно, я вас довезу. И не надо мне тут спорить. Вы, молодежь, себя не бережёте, так еще и проблем этим всем вокруг доставляете. Она зло выдохнула, но потом демонстративно пошла обратно в сторону участка, мол, ладно, так уж и быть. В тишине, полной невысказанных вопросов и слов, они дошли до Уазика. На лице Саши всё ещё оставалась смесь негодования, злости и неловкости. Неловкость от того, что она правда создала лишней мороки Тихонову, хотя, наоборот, хотела поскорее уйти и оставить его со своей работой, не прибавляя ему новой. Но всё получилось совсем наоборот. «Он сам виноват. Зачем пошел за мной? Я б не потерялась. Я все-таки уже взрослый человек, не ребёнок, — пыталась отмахнуться от этого сумбура чувств девушка, — или, может, из-за своей гордости я правда сейчас похожа на ребёнка…?» Она обошла автомобиль с другой стороны, уже собираясь сесть на заднее сидение, как лейтенант открыл дверцу на переднее пассажирское, показывая на него взглядом. — Прошу, Александра Федоровна, — его тон казался ей наигранно вежливым, отчего ей стало еще хуже. Она села, сразу ощутив, что ветер больше не обдувал лицо. Тихонов захлопнул дверцу, а через пару секунд уже сам сидел за водительским местом, заводя Уазик. — Музыку включить? — вдруг спросил он,  разворачиваясь и внимательно следя за происходящим снаружи. — Мне все равно. — Складывается такое впечатление, что вам почти всегда всё равно, — она услышала в его голосе что-то похожее на осуждение. — Думайте, как хотите, — она слегка пожала плечами и уставилась в окно. Тихонов был далеко не дураком, чтобы не понимать: она не сильно хочет обсуждать с ним что-либо. Только вот причину найти этому не мог. — Какая-то вы, Александра Федоровна, плохо настроенная. — А какой мне быть, когда вы почти обвинили меня в том, что я приехала сюда с каким-то бандюганом, спрятавшись от его бывших братков. — Значит, вас все-таки это задело? — мужчина усмехнулся, теперь понимая причину её дурного настроя к нему. — Вы еще смотрели на меня так, словно я какая-то воровка у вас на допросе, а не просто приезжая. Эти слова словно повисли в воздухе. Тихонов задумался, ведь она была права. Её напугали не слова, а его тон и взгляд, давящий на нее уж чересчур сильно и неприятно.  Он с силой выдохнул. — Работа такая, сами понимаете. За столько лет уже начинаешь каждого подозревать… даже самого себя, — он поджал губы, а взгляд выдавал усталость и тихую злость, но не нее. На себя. Но Саша, смотря в окно, этого не заметила, хотя мгновенно почувствовала резкую перемену. — После всего увиденного и пройденного, уже совсем не остается веры в людей. Он не оправдывался перед ней. Он изливал вслух ненависть, скрытую в самых недрах сознания и души, говоря больше сам с собой. Потому что она через день забудет всё, а ему еще с этим жить и пытаться не сойти с ума. — У многих веры в людей не осталось. Такие времена. Да и когда в себя не веришь, в окружающих начинаешь тоже. Все проблемы в голове. Пока от них не избавишься, сложно будет в принципе оценивать и мыслить здраво, — повернув голову снова на него, Саша заметила, с какой силой он вцепился в руль, будто хотел просто сжать руки в кулаки и физически выпустить всю ту накопившуюся злость. Но она не испугалась. Наоборот, она прекрасна знала, какого это — постоянно злится на себя и впоследствии на всё вокруг.  От её слов он замер на мгновение. Всё еще смотря на дорогу, он вдруг перестал замечать происходящее. Что-то глубоко в его сознании дрогнуло, задело так, что аж грудь сдавило, словно туда положили огромный булыжник, который ему никак не поднять.  Но после тупого, давящего чувства, следом пришло какое-то странное облегчение. Тихонов глубоко вдохнул, ощутив, что даже воздух в салоне автомобиля стал чище и нежнее.  «Она меня понимает, — возникла сумасшедшая для него мысль, — Такая молодая, а уже видит насквозь…» А после возвращения в реальность в нём начало зарождаться что-то слишком опасное для них обоих… Но пока, именно для него, очень приятное. 

***

— Ну что, пожарили на костре сосисок? — спросила Саша у Ромки, который остался у нее в кабинете после уроков. — Да бля, тупая погода нам всё испортила. Мы с Бяшей даже не смогли ничего поджечь, — Ромка с недовольным лицом промычал, ведь весь его план просто пошел насмарку. — Сегодня вроде хорошо, солнце даже вылезло. Сходите сегодня, — улыбнулась она, потрепав его по плечу. — Ага, тоже так думаю. В этот момент в класс зашёл Бяша, потерявший Ромку из виду. Он неловко потоптался у входа: не знал, можно ли ему зайти. Но Саша быстро среагировала: — Чего стоишь? Заходи. Только дверь закрой. — Спасибо, на, — он улыбнулся, обнажая свои зубы, у которых не хватало двух передних, — А вы это… проверили уже наши работы? Я старался, на. Бяша указал взглядом на стопку тетрадей, которые девушка сегодня собрала после маленького сочинения на тему семьи.  — Половину проверила уже. — Да? Видели, я там про Рому написал? Он моя семья, на, — его лицо озарилось гордостью, вызывая в ней нежность. — Видела. Хорошее сочинение. Я тебе уже пятерку поставила. — Че, правда пятерку? У меня никогда по английскому пятёрок не было. Наша прошлая училка всех двойками заваливала, а когда свалила в декрет, мы всей школой радовались, — Бяша еще сильнее загордился и даже спину выпрямил, почувствовав себя важным и умным. — А мне пятерку? Мы ж с вами кенты, Александра Федоровна! — Ромка, видимо, тоже очень хотел пятёрку, ведь получал хорошие оценки очень редко. Обычно, только по физкультуре и труду. — Твою работу я еще не проверила. В окно пробилось закатное солнце, такое яркое и ослепляющее, что Саша слегка прикрыла штору. — А чо, как сходили к Тихонову? — вдруг спросил Ромка, вспомнив, как она спрашивала вчера у него примерную дорогу до милицейского участка. — Ну… странный он какой-то. Смотрел на меня так, будто я пол поселка обворовала. — Да он всегда такой. Бабы у него нет, вот и нервный, — усмехнулся Пятифан. — Так он же мутить пытался там с какой-то соседкой, на. — Ага, только у нее муж был, а она ему не сказала. Он ей цветы таскал, конфеты, а она просто им пользовалась, пока мужик её в городе. Саша слушала рассказы Ромы и Бяши. Они совсем не вязались с ее представлениями о лейтенанте. Он ей казался, наоборот, отстраненным и не сильно заинтересованным в любовных делах, потому что он постоянно в работе, как и большинство милиционеров.  Тихонов остановил машину почти возле её подъезда. Они доехали за полчаса, за всё это время почти не разговаривая. Саша чувствовала, как закрываются глаза от усталости и ноют колени: она провела почти весь день на ногах, с утра обув неудобные каблуки и надеясь, что привыкнет и разносит их.  Он заметил, что она почти засыпает еще минут пятнадцать назад, поэтому не стал нервировать её лишними вопросами, которых, на самом деле, было у него очень много. Ему было совсем не привычно видеть в поселке человека, о котором он не знает почти ничего.  Двигатель Уазика работал тихо, ровно, словно и он устал за этот день. За лобовым стеклом метель всё ещё не сдавалась, закручивая снег в плотные, упрямые спирали. Подъезд выглядел серым и неприветливым, свет в нескольких окнах дрожал, будто тоже сомневался, стоит ли ему сегодня гореть. Тихонов не сразу заглушил мотор. Он сидел, положив руки на руль, и смотрел вперёд, хотя видел только размытую белизну. Слова, сказанные ею в начале дороги, не отпускали. Она сказала их тогда так, словно сама переживала абсолютно то же, словно в жизни её так же не отпускали и постоянно над ней издевались комки из мыслей, осевшие в сознании навсегда. И от этого её слова оказались болезненно точными, даже настолько, что казалось, будто она как-то залезла в его собственную голову. Он вспоминал их снова и снова, ища в них подвох. Но подвоха не было. Но его задело это, потому что казалось, что она говорила не о ком-то абстрактном, а о нём — о его вечной настороженности, о привычке держать дистанцию, о внутренней усталости, которую он давно перестал замечать. Лейтенант вдруг ясно понял: его давно никто так не видел. И уж точно — не понимал. Саша пошевелилась, выпрямляясь на сиденье, и тихо вздохнула, словно собираясь с силами. Он бросил на неё короткий взгляд, почти машинально. И вдруг тут же поймал себя на том, что смотрит дольше, чем следовало. В свете приборной панели её лицо казалось особенно молодым: спокойным, ещё не затронутым той грубой усталостью, которая со временем оседает в чертах. В этом было что-то чистое и манящее. Мысль пришла резко и не вовремя: она красивая. Не броско, не вызывающе, как её колкие слова, в которых всегда было больше смысла, чем многие могли уловить. По натуре своей она была красива и … сексуальна.  А еще она слишком молода… Ему стало неловко. Даже стыдно. От собственного возраста, от прожитых лет, от того, как по-разному они стоят по эту сторону жизни. Он подумал о своих седеющих висках, о бесконечных одинаковых днях, о том, как давно перестал чему-либо удивляться. И рядом с этим — она, с ещё живым, не выжженным взглядом и словами, которые почему-то умеют попадать точно в цель. Он отвернулся первым. — Приехали, — сказал он негромко, скорее для порядка. Она кивнула, не сразу потянувшись к двери, будто всё ещё находилась где-то между сном и реальностью. На мгновение в салоне повисла пауза — тёплая и странная. Тихонов поймал себя на желании сказать что-то ещё. Не служебное, не дежурное, а  простое, человеческое. Но подходящих слов так и не нашёл.  — Спасибо, — наконец сказала она, уже открывая дверь. — Я бы, наверно, правда сама не дошла. Лейтенант кивнул в ответ, наблюдая, как она осторожно выходит, как ветер тут же цепляется за её косу, как она кутается в шарф и на секунду оборачивается, словно проверяя, на месте ли он ещё.  Когда дверь закрылась, а её шаги растворились в снегу, он всё же заглушил мотор. В машине сразу стало тише и холоднее. Тихонов сидел ещё пару минут, не двигаясь, и с неожиданной ясностью понял: эта короткая поездка зацепила его сильнее, чем многие разговоры за последние годы. И одиночество, к которому он так привык, вдруг стало ощущаться особенно остро, как если бы ему резко провели ножом вдоль всего тела, остановившись на ребрах, чтобы в конце разрезать и так уже израненное сердце. Именно потому, что кто-то слишком молодой и слишком живой на мгновение сумел его увидеть намного глубже, чем он мог от неё ожидать… — Решили мне все сплетни рассказать? — коротко посмеялась Саша, слушая их пересказы. — Да у нас столько интересного, на! — Ага, всё расскажем. Но не за спасибо, конечно, — Ромка хитро ухмыльнулся. — Вот оно как? И чем мне платить, манипуляторы? — их хитрость никак ее не разозлила, наоборот, она умилялась с этих детских проказов. — Две сигареты Мальборо красных, — сразу же отчеканил Пятифан. — Ну нет… дорогие мои, я не буду пособником ваших ранних зависимостей, — Саша цокнула, покачав головой. — У меня дома есть игровая приставка. Пойдет?  И тут же глаза мальчишек радостно засверкали. — Че, реально, на?! — Бяша сначала не поверил, но уже надеялся. — Ага. — Ну всё, мы прийдем тогда! — Буду ждать.

***

Тихонов долго не мог уснуть. Комната была тёмной и тихой, но эта тишина не успокаивала, а давила. Он несколько раз переворачивался, с боку на бок, взбивал подушку, откидывал одеяло, потом снова натягивал его до плеч, хотя в комнате было не холодно. Тело ныло тупо и равномерно, как после слишком долгого дня, в котором не было ни одной минуты на отдых. Мысли не складывались ни во что конкретное. Они всплывали и тут же растворялись, не задерживаясь: он был слишком вымотан, чтобы думать последовательно. Сознание цеплялось за обрывки: шум ветра за окном, скрип батареи, собственное дыхание. Он злился на себя за то, что не может просто выключиться, как обычно, но и злость была вялой, без сил. Глаза закрывались сами, но сон не приходил. В какой-то момент он перестал ворочаться и просто лежал, уставившись в темноту, позволяя усталости медленно брать своё. Тело сдалось первым. И сон накрыл его тревожной дрожью и тишиной. Лейтенант смотрел на её профиль, пока  держал в своей руке её паспорт, а она разглядывала его кабинет. Внутри всё громыхало от неожиданно появившихся эмоций. И от возбуждающе давящей на него мысли: она не замужем. Он положил её паспорт на край стола, ближайшего от нее. И тут у него снесло крышу… Тихонов встал, предвкушая слишком многое, и подошел к ней. Девушка смотрела на него снизу вверх своими серыми глазами, обрамленными ресницами, подчеркнутыми черной тушью. Он почувствовал напряжение во всём теле, а особенно — ниже живота. И, словно боясь тянуть время, за секунду наклонился и поцеловал её. Саша ахнула, но тут же обвила его шею руками, холод которых вызвал у него мурашки и еще больше распалил страсть. Лейтенант начал судорожно расстёгивать ее шубу, откинутую через минуту на пол, продолжая с каким-то бешенством целовать её губы, послушно открывшиеся ему, чтобы он мог без труда коснуться её языка своим.  Его руки сжали её талию, которая оказалась для него идеальнее всего на свете. Он повалил её на пол, задрав её узкую юбку и положив длинные девичьи ноги на свои бёдра. Саша протяжно застонала, почувствовав, как его рот впился ей в шею, желая оставить на ней несколько багряных следов.  — Значит, у тебя все-таки нет мужа, Сашенька? — хриплым от возбуждения голосом спросил Тихонов. — Н-нет… у меня никогда никого не было… — хватаясь за его плечи, всхлипнула она от того, как сильно он прижался своим уже затвердевшим членом к её промежности.  — Значит, сам Бог мне тебя послал…  Он принялся снимать с неё рубашку, попутно целуя каждый следующий сантиметр постепенно открывающейся кожи. Дойдя до ложбинки меж грудей, он простонал, вдохнув солоноватый запах её кожи, которую  через пару мгновений наградил парой грубых укусов.  Саша извивалась под ним, стараясь взять под контроль хотя бы половину происходящего, но мужчина, посчитав это крайней наглостью, без особых усилий прижал ей запястья над головой и продолжил выполнение своей сейчас главной задачи: раздеть её полностью.  И когда на ней осталось только бельё, кружевное, явно импортное и дорогое, это всё резко прервалось. «Блять! Что за чёрт?!» — с бешено колотящимся сердцем проснулся Тихонов, мгновенно почувствовавший пульсирующую боль в паху.  До ужаса пошлая и возбуждающая картинка сна уступила место потолку его спальни. И это его, неожиданно, разозлило… «Вот что творит с мужиком такое долгое отсутствие секса… — он тяжело выдохнул, садясь и проводя рукой по лицу, как бы в попытках смахнуть сон, но он только глубже впился ему в голову. — Ведьма какая-то, а не женщина. Почему из стольких баб именно она?…» Но ответ на вопрос был ближе, чем казалось…