So Long and Goodnight.

Тишина взорвалась. Суд над Джерардом Артуром Уэем, обвиняемым в фундаментальной порочности, начался без приглашения и молотка. Он начался с того, что все доказательства выстроились в ряд. Комната перестала быть комнатой. Она стала залом суда в моей голове. Стены, испещрённые плесенью и разложением, были теперь стенографистами, записывающими каждый мой мысленный виток. Запах формальдегида и мокрой земли — официальным ароматом процесса. Галлюцинаторный стук в висках — метрономом, отбивающим ход времени, которого уже не было. На месте кресла обвиняемого — я. Мои руки лежали на коленях, но я видел, как они трясутся. Сквозняк от дрожащих рук. Я — источник этого смертельного сквозняка. Обвинитель был во мне. Его голос был моим собственным, но вывернутым наизнанку, лишённым тембра, чистым, как хирургический скальпель.

— Подсудимый обвиняется в том, что своей сущностью, состоящей из пассивной агрессии, духовного нарциссизма и экзистенциальной трусости, создал гравитационное поле негатива. Это поле исказило траекторию жизни Франциска Айеро Томаса Младшего и привело к её катастрофическому завершению 7 октября.

Я пытался открыть рот, чтобы сказать «НЕВИНОВЕН». Воздух вышел сиплым выдохом. Потому что это была бы ложь. А в этом суде, единственном справедливом месте во вселенной, ложь была технически невозможна. Первым свидетелем вызвали Тень. Она отделилась от стены в углу, приняв расплывчатые очертания человека с мокрыми волосами.

— Он звонил вам за час до выезда. Вы увидели имя на экране. И подумали: «О, опять. Сейчас он будет говорить о дороге, о скуке, будет тянуть из меня энергию, которой у меня нет». Вы не взяли трубку. Вы дали ей заткнуться. Это был последний шанс.

— Это был… несчастный случай, — попытался я возразить, но слова повисли в воздухе мёртвыми, не достигнув ничьих ушей, даже моих собственных.

— Несчастный случай — это когда что-то происходит ненамеренно, случайно. Здесь была причинно-следственная связь. Ваше решение. Ваше бездействие. Ваша потребность беречь свою ущербную психику, как драгоценную вазу.

Вторым свидетелем стало Окно. В которое я смотрел в ночь ливня. Оно показало запись: моё отражение, задумчивое, погружённое в себя, в то время как где-то в радиусе двадцати миль металл сминался, и жизнь превращалась в патологоанатомический факт. Окно не говорило. Оно просто демонстрировало мой профиль на фоне. И этого было достаточно.

— Ангедония — не оправдание. Это симптом. Симптом вашей глубочайшей убеждённости в том, что вы не заслуживаете света. А раз не заслуживаете вы, то как может заслуживать его тот, кто рядом с вами? Вы подсознательно требовали, чтобы мир соответствовал вашей внутренней тьме. И мир подчинился.

Бред виновности, который я так тщательно выстраивал неделями, теперь предстал не как болезнь, а как единственно верная система координат. Это не я сошёл с ума. Это мой разум наконец-то прозрел и увидел истинную картину мироздания, в центре которой — я, как чёрная дыра, как изначальный изъян. Третьим свидетелем был Труп Фрэнка. Он проявился в центре комнаты. Сизый, с фиолетовыми картами гематом, с вмятой на лице от руля. Но теперь его единственный целый глаз был открыт. Он смотрел на меня. В нём не было ни обвинения, ни прощения. Там была пустота. Та пустота, которую я создал.

— Убийца, — прошелестел Обвинитель.

— Нет, — выдавил я. — Я… я не держал руль. Я не лил дождь.

— Вы создали условия. Вы — автор сценария. Вы написали его в тот момент, когда впервые предпочли свои думы его живому присутствию. Вы годами копили эту энергию. И она реализовалась. Самый успешный ваш проект, Джерард.

Я почувствовал, как моя плоть не просто гниёт. Она испаряется. Я становлюсь этим смрадом, который висит в комнате. Я превращаюсь в токсичный туман, который выйдет отсюда и будет отравлять воздух города, воду в реках, свет в окнах. Я — экологическая катастрофа, свершившаяся в отдельно взятой душе. What’s the worst that I can say? — прозвучал вопрос. Этот вопрос был квинтэссенцией всего суда. Самое худшее, что я могу сказать? Что я не виноват? Ложь. Что я скучаю? Банально. Что я люблю его? Кощунство. Самое худшее, что я могу сказать, — это правду. Я поднял голову. Смотрю в пустоту, где сидит Обвинитель. Смотрю на Труп. Смотрю на своё дрожащее, полупрозрачное, как мне кажется, отражение в тёмном телевизоре. — Виновен, — говорю я. — Виновен во всём. Во всём. Я — первоисточник поломки. Фундаментальный сбой в системе. Признание не приносит облегчения. Оно приносит окончательность. Это не наказание. Констатация состояния. Things are better if I stay, — шепчу я. — Всё лучше, если я останусь. Здесь. В этой комнате. Чтобы моя зараза не расползалась дальше. Но и это — иллюзия. Я уже заразил весь мир. Просто мир ещё не знает. Он доживёт. Суд окончен. Обвинитель, свидетели, Труп — растворяются. Они входят обратно в меня. В ту чёрную дыру, которая является моим истинным «я». Комната снова становится комнатой. Утро будит мир за окном. Всё как прежде. Только ничего не как прежде. Я сижу на том же месте. Дрожь в руках не прекратилась. Она стала моей новой нормальностью, физическим воплощением «сквозняка». Я смотрю на свои ладони. Разводы под кожей кажутся сегодня особенно яркими. Они не болят. Они просто есть. Как шрамы от вины, проступившие на поверхность. Я не знаю, что будет дальше. Пойти и утопиться в реке? Но я отравлю реку. Принять пачку таблеток? Но моя разлагающаяся плоть отравит землю на кладбище. Оставаться здесь? И медленно превращаться в грибницу дальше, в немой, тлеющий угол вселенной. Я встаю. Подхожу к окну. Открываю его. Врывается утренний воздух, пахнущий городом, кофе, жизнью. Я делаю глубокий вдох. И выдыхаю. Я не знаю, есть ли в моём выдохе яд. Но я знаю, что внутри меня — могила. И она ждет. So long and goodnight, — говорю я в пространство. Длинное прощание с самим собой. И бессонная ночь длиною в оставшуюся жизнь. Финал не в смерти. Финал — в осознании, что ты будешь гореть, как спичка: ярко, быстро, оставляя после себя не свет, а едкий запах гари и обожжённые пальцы. И ты будешь гореть так всегда. Пока не истлеет последняя молекула вины. Я закрываю окно. Поворачиваюсь спиной к миру. Суд закончен. Приговор вынесен. Исполнение приговора — это и есть то, что будет называться «жизнью». И я принимаю это. Гори.

Well if you carry on this way Things are better if I stay So long and goodnight So long not goodnight