Благородная. Там, где кончается следствие...

Юра устал, выгорел.. да называйте это как хотите. Последнее дело вытянуло из него всё, что оставалось. Желание жить исключением не являлось. Водка непривычно сильно жжёт глотку. Юра морщится, но ощущение реальности не приходит. Попытка почувствовать хоть что-то – провалена. Рука тянется к телефону, набрать номер Миши Шибанова. В надежде, на то, что тот приедет Брагин всё-таки нажимает на вызов. – Извини. Меня начальство к себе срочно дёрнуло. Чует моё сердце.. В общем, давай я тебе попозже наберу. Всё, обнял.. – слова опера эхом раздавались в его голове. Тошно. И душно. Брагин опрокидывает в себя ещё стопку. Легче не становится. Слабо и нерешительно он проходит к окну в их с Мишей комнате и открывает нараспашку. Жаль, что не холодно. Внутри бьётся желание выйти в него. Одиннадцатый этаж, неплохо. Юра опирается на раму, не в силах уже держать равновесие. Дышит, пытается полной грудью, но что-то не даёт. Словно его прижало тяжёлой бетонной плитой. Первая попытка прийти в себя – провалена. Хотелось поговорить. Избавиться от тяжеленного груза. Было не с кем. Не к кому пойти. По закону подлости именно сейчас. Не жданно, не гаданно – звонок, вопреки ожиданиям не Шибановский, а от Морозова. Со словами: сегодня планерка, Каверин хочет тебя видеть. Закрывая окно и отходя от него, следователь чуть не падает. Силы окончательно покидают, но ехать нужно. Юра идёт в ванну, подставляя голову под ледяную воду. По итогу бестолку, легче не стало. Вторая попытка прийти в себя – провалена. А дальше рутина – звонок "государственной защите", кружка крепкого кофе и жвачка в зубы. Не хватало ещё чтобы по этому поводу прилетело. На планёрке Брагин всего лишь существует, так мебелью. Всё слова Андрея проходят мимо, мозг не желает концентрироваться ни на чём. Где-то кивает, отвечает односложно, в попытке хоть как-то поддержать видимость адекватного разговора. После, они расходятся по кабинетам. Через пятнадцать минут ему нужно вернуться с делом и опять как-то вести этот диалог. Юра зависает, оперевшись о шкаф в кабинете и глядя в окно. Что он там увидел? Да он сам не знал. Из этого состояния его вырывает вошедший Каверин, который, оказывается, уже десять минут как ждёт его у себя. Садясь за стол под слова и ругань Андрея, следователь ищет и пытается вспомнить суть того самого дела. Параллельно он отмахивается от вопросов о самочувствии и семье. – ...Перегорел? Ну так пиши заявление и катись на все четыре стороны. И по холодку, пока не замело! – слова начальника заставляют его задуматься. Что же его тут держит? Ответ нашёлся довольно скоро. Душа. Которая вряд-ли сейчас была жива, скорее так, существовала. И то, не факт. Домой тот попадает ближе к вечеру, но легче совершенно не становится. Шибанов ещё не возвращался, а на кухне осталось все точно также. Бутылка водки, стопка, кое-что из еды. Юра накатывает стопку. Попытка сделать хоть немного легче – провалена. Легче не становится ни на единицу. Остаётся надежда на ледяную воду. Быстро переодевшись, он идёт в ванную, после снова подставляя голову под ледяную струю. Но он не чувствует ничего. Ни холода, ни боли.. ничего. Попытка хоть что-то почувствовать – провалена снова. Решение приходит в голову неожиданно. Лезвие. Недолго думая, Брагин достаёт из рядом висящего шкафчика новое, острое лезвие, но в моменте останавливается. – Нет, нельзя. Нельзя.. Миша будет волноваться.. переживать. Нельзя. – Да ты ему не нужен. Если б был нужен он перезвонил и приехал бы уже. – убеждает внутренний голос. – Ты никому не нужен. Ты никого не интересуешь. Им всем ты нужен как ресурс. – Нельзя.. это слабость. Я не могу оставить Мишу. – Сопротивляется Брагин, закрывая лицо руками. – Да ты никому не нужен! Даже ему не нужен! – орал внутренний голос в голове. Несколько минут уходит на то, чтобы решиться. "С Богом" – проносится в его голове. Вряд-ли упоминание Бога здесь уместно, но Юру это не особо волнует. Он проводит один раз, другой, третий. Неприятно, но не больно. Юра проводит снова, но с большей силой – так, не очень. По кисти стекает тёмная, бордового цвета кровь. Брагин, не в силах стоять на ногах, оседает на холодный пол. Становится немного легче. Он хочет провести ещё раз, но не находит в себе сил. Голова касается стены. Холодно. Юра теряет контроль над телом. Где-то из далека доносится звук открывшейся двери, но.. ему уже всё равно. Он смотрит пустым взглядом в одну точку, по сути не видя ничего. Миша тихо заходит в квартиру. На кухне и в ванной горит свет. Странно. Юра никогда свет в комнате не оставляет, если там никого нет. Судя по обуви, тот дома был один. Тихо. Очень подозрительно тихо. Хотя громким Брагин никогда не был, старается всегда осторожно так, тихо. Но всегда были слышны различные шорохи. А здесь – ничего. Да и обычно он выйдет, встретит. Шибанов осторожно проходит на кухню, пусто. На столе какая-то еда по мелочи, начатая бутылка водки и стопка. Что-то Мишу в этом настораживает. Брагин пьёт не часто, но чтобы так – никогда. Что-то происходит. Вода в ванной не шумит. Слишком странно. Опер проходит, осторожно стучит в дверь ванной. – Юр, ты там? – в ответ тишина. – Юраа.. я захожу! Шибанов резко открывает дверь, в моменте теряя дар речи. Моментально падая на колени, он тянется найти пульс на сонной артерии. Руки дрожат. Часть груза с плеч спадает, когда под пальцами ощущается слабый, но имеющийся пульс. Подполковник на автомате достаёт телефон, набирая "103". – Скорая?! Мужчина, 39 лет.. вены порезал, дышит, пульс слабый... понял. – Шибанов быстро отбрасывает телефон и, найдя какую-то первую попавшуюся вещь и шнур, накладывает жгут ниже ран. Остановилось, слава богу. Время.. 19:28, надо запомнить. Он осторожно бьёт его по щекам. – Юр... Юрочка..! – Миша трясёт его за плечи, чуть не плача. – Юра! По левой щеке следователя скатывается слеза. На какие-то действия нет сил, да и возможности тоже. Опер осторожно тянет его к себе, обнимая. – Зачем Юр..? – Миша пытается согреть Брагина своим теплом. – Зачем..?. – Прости.. – Следователь из последних сил шепчет ему на ухо. Сидя в машине на парковке, Шибанов барабанит пальцами по рулю, под ровный тон новостей по радио. Что сподвигло Брагина на такое. Опер не понимал, но хотел. Мишка искренне жалел, что тогда после руководства поехал не домой, а работать, не скинув её на парней. Возможно этого всего бы не было. Что-то заставило его отвлечься от мыслей на новостной поток. – ... А теперь к другим новостям. – ровно говорил ведущий. – В Архангельской области следственный комитет завершил уголовное дело по факту безвестного исчезновения семерых детей мальчиков и девочек в возрасте от десяти до четырнадцати лет. – Юра как раз оттуда вернулся. Шибанов прибавляет звук. – В ходе расследования был задержан житель Архангельской области Иван Белозёмов, ранее работавший педагогом в детской театральной студии, что позволяло ему легко находить общий язык с детьми. В ходе следственных действий учитель признался ещё в трёх убийствах, совершенных им несколькими годами ранее, а также показал места, где закапывал тела школьников. Напомню, маньяка, который держал в страхе всю область, не могли вычислить в течение долгого времени. Арест убийцы стал возможным, когда в Архангельск для расследования прибыл старший следователь по особо важным делам второго следственного управления главного следственного управления следственного комитета Российской Федерации Юрий Брагин... – Господи Юра.. – Шибанов проводит рукой по лицу, словно стряхивая морок. Он идиот, официально. Не связать два плюс два это уже что-то. Послышался звук открывшейся двери в палату, Юра в свою очередь даже не повернул головы, продолжая смотреть в мёртвую точку где-то в районе окна. Миша осторожно садится рядом, кладя руку поверх его. – Привет.. Как ты? – он отмечает болезненную бледность на лице возлюбленного. – Живой.. – Брагин говорит тихо, севшим от наркоза голосом, не поворачивая головы. – Я люблю тебя, очень.. – опер осторожно касается подушечками пальцев повязки на предплечие. – Что со мной дальше..? Психиатрия? Увольнение.. – в голосе не было эмоций. Была лишь боль.– Права отберут.. – Нет.. Каверин ваш постарался, чтобы не вносили в карту. – Миша осторожно берет его руку в свои, целует костяжки пальцев. – Юр.. Что произошло..? – Миш, я не хочу об этом. – как отрезал следователь. Говорить ему совершенно не хотелось. Не было ни единого ресурса. Если тогда, одиночество и молчание разрывало душу на мелкие кусочки, то сейчас – ничего. – Юр.. я хочу помочь.. – Миша – Брагин повернул голову, поднимая на него взгляд полный боли. Довольно сильный стук в дверь не даёт ему продолжить, и вслед за звуком в проходе появляется Каверин собственной персоной. Брагин опускает голову обратно, отворачиваясь от вошедшего. – Привет! Ну как ты? Как настроение? – преободрённый Андрей остановился недалеко от Миши, приподняв в руке небольшой пакет. – Я тебе витамины принёс. – А разве кроме родственников в реанимацию кого-то пускают..? – голос все также хрипит. Шибанов его не узнавал. У обычно закрытого, но приветливого следователя явно не было никакого желания с ним общаться. – Не тебе мне рассказывать, о влиянии нашего удостоверения. – улыбка не покидала лицо непосредственного начальника следователя. – Андрей, уйди пожалуйста.. – Брагин говорит без эмоций, на столько на сколько это возможно. – Юр, ты.? – непонимание явно читалось на лице Андрея. – Андрей, пожалуйста.. – его голос чуть дрожит. – Андрей Фёдорович, давайте оставим.. – Миша быстро поднимается и осторожно уводит Каверина из палаты. На глазах следователя наворачиваются слезы. Больно, холодно.. и тошно, от самого себя. Изменился привычный уже писк приборов. Сердце, кажется, готово выпрыгнуть из груди. Боль душит, заставляет судорожно захватывать воздух. Шибанов возвращается спустя пару минут. – Юр.. – он садится на больничную койку, пока Брагин пытается скрыть следы слёз. – Ну иди сюда.. – Миша тянет его на себя, обнимая. Нервы Юры не выдерживают и он утыкается лицом в мишкино плечо. – Юрка.. – опер прижимает его к себе, гладя по голове. У него душа болит за Юру. За своего родного Юру. Он осторожно целует возлюбленного в висок, зарываясь пальцами в тёмные волосы. Что же таится в душе этого человека. Шибанов нежно гладит его по голове медленно, словно самую хрупую и ценную статую. Хотя Юра был не статуей. Он был намного лучше.. – Юрочка.. – Мишка касается носом лба, прикрывая глаза. Брагин вцепился в него левой рукой, как в спасательный круг, в последний шанс спастись. Миша чувствует, что же внутри сломалось. Стержень. Твёрдый, что, казалось, крепче стали, сломался. Даже вошедший медбрат не решается нарушить это доверие. Он осторожно, лишь еле касаясь меняет капельницу на кисти Юры и снова удаляется, буд-то его там и не существовало. Они так и просидели пока за окном палаты интенсивной терапии не стемнело окончательно. Брагин уже не плакал. Казалось, даже на это ресурсов не осталось. Он лишь вцепился в Мишкину футболку, как в якорь в этом размытом, нестабильном мире. Шибанов не отпускал ни на секунду, словно опасаясь, что следователь в его руках рассыпется в прах. Мучения следователя в больнице закончились спустя полторы недели. Домой они ехали на Шибановской машине, в полнейшей тишине. Слово «психиатр» висело над головой неозвученным, но обязательной данностью, словно топор. Юра замолчал. Андрей даже сам лично заехал к ним. Привычно серьёзен и собран, но что-то выдавало в нём трещину. – Бери отпуск, на месяц. Напишешь заявление по семейным обстоятельствам. – проговорил Каверин, стараясь не смотреть в те зелёные глаза. – Решай свои.. дела. Положив руку на плечо подчинённого, Андрей Фёдорович кивнул Шибанову и ушёл, оставляя за собой пустоту. Миша стал чаще появляться дома, открестился от ночных дежурств. Он превратился в тихого, неутомимого смотрителя. Его энергия, обычно такая буйная и направленная вовне, теперь сфокусировалась на малых, ритуальных действиях. Он готовил — не шедевры, а простую еду, но с душой. Гладил одежду, хотя Юру сейчас мало волновало, мятая на нём рубашка или нет. Переставлял книги, вытирал пыль. Действие ради действия, чтобы заполнить тишину, которая стала хрупкой и звонкой, как тонкий лёд на луже. Каждый звук — стук тарелки, шипение чайника — казался невыносимо громким. Брагин же лишь существовал. Он мог по долгу залипать в одну точку сидя на полу, в комнате. Юра существовал лишь телом. Взгляд был пустым, направленным внутрь себя, в ту самую чёрную яму, куда он попытался прыгнуть. Миша ловил этот взгляд и чувствовал, как у него сжимается горло от бессилия. Как достучаться? Что сказать? Спустя больше двух недель опер уже мало на что-то надеялся, но где-то в душе таится надежда. Он моет посуду медленно, тщательно, как с балкона доносится хриплый, тихий и в то-же время оглушающий голос. – Там была землянка. Миша замер. Он несколько секунд не верил своим ушам, после того, обтерев руки и схватив плед с дивана, вышел на балкон. За всё это время, это были первые и единственные три слова. – В лесном массиве. В пятидесяти километрах от места где последнюю жертву видели в последний раз. Покосившаяся, простая.. Юра говорил монотонно, словно диктор. Он стоял в одной футболке в холодный ноябрьский вечер. Когда Шибанов накинул на них плед, тот даже не шелохнулся. – Этот придурок устроил там то-ли какое-то подобие мемориала, то-ли детскую. На стенах расклеены фото жертв, ещё живых, рисунки.. куклы, из их одежды, игрушки... А в углу бездомная кошка, живая. Чёрная такая, с изумрудными глазами. – Следователь сглотнул ком в горле. — Ведь она последняя, кто видела их живыми. Он резко замолчал. Холодный ветер с силой обдувал их, а Брагин даже не шелохнулся. – После, Белозёмов показал одно из мест, где он детей закапывал.. там было семь детей.. – Юра оперся руками о край балкона. – Она от нас не отходила.. Я когда их описывал, кошка меня обхаживала. После того, как на неё внимание обратил.. повела в глубь леса. А я за ней, не знаю зачем. Юра опустил голову, прикрыв глаза. – Она привела к огромному дубу, где-то в ста метрах.. и села.. Словно ждала, пойму ли я.. что сделаю...И что-то меня заставило там проверить. – Следователь вздрогнул, закрывая лицо руками. – А там ещё три детских трупа.. Его голос сломался. А во взгляде появилась новая, невыносимая боль. Та, что не вылилась тогда в крик, а застыла внутри ледяным комом. И сейчас, на этом балконе, она начала таять, обжигая и его, и Мишу, который просто стоял рядом, даря ему свою тихую, непоколебимую твердыню. В его взгляде появилась новая пустота. Глубже и окончательнее прежней. Он понял, что рассказал не о деле. Он рассказал о том, как сам умер там, в той землянке, вместе с теми детьми. И теперь он — просто призрак, не знающий, как жить среди живых. Внутри проявилась ярость. Не к маньяку, нет. К миру, к системе, к небесам, которые это допустили. К самому себе, что не спас. И эта ярость, первый пылающий уголёк после долгого онемения, была страшна, но... жива. *** – Мне нужно туда съездить, – голос Юры был тихим, но в нём звучала та стальная нить решимости, которую Миша не слышал с тех самых пор. Брагин смотрел не на него, а в окно, где над Санкт-Петербургом, уже давно укутанным в плотное снежное одеяло, медленно падал свежий, пушистый снег. – Не для отчёта. Для себя. Шибанов, разбирающий покупки, замер с банкой кофе в руке. – Туда? Под Архангельск? Сейчас? В такую глухомань? Там сейчас… – Я знаю, какая там зима, – перебил следователь, наконец поворачиваясь. В его зелёных глазах, обычно тусклых, мелькнула искра. – Именно поэтому. Пока всё замело. Пока это место выглядит не как адская яма, а как просто… занесённый снегом клочок леса. Я должен стереть ту картинку в голове. Заменить её на эту. Закрыть для себя. – И что ты там найдёшь, кроме снега и воспоминаний? – опер опустил стеклянную банку на стол. – Возможно, ничего. Возможно – точку. Личную. Не по делу, а для души. Чтобы сказать тому лесу, что я ухожу. Окончательно. Миша долго смотрел на него, видел не истерику, а холодное, трезвое намерение. Он вздохнул. – Хорошо. Но только вместе. Лес под Архангельском был иным. Это не была ухоженная тишина питерских парков. Это была первобытная, всепоглощающая немая сцена. Снег лежал не слоем, а толщей, по пояс, искрящийся под редким бледным солнцем. Ветви вековых елей гнулись под ледяными шапками, с которых периодически срывались тяжёлые комья, падая с глухим звуком. Воздух был настолько чист и холоден, что обжигал лёгкие, пахнул хвоей, морозной стерильностью и бесконечностью. Тишина висела плотным одеялом, и в ней отчётливо слышался собственный пульс. Они долго шли по еле угадывающейся, занесённой лыжне. Место землянки было не узнать. Только он, Юра, знал по приметным деревьям, где оно было. Теперь это был лишь пологий, ничем не примечательный холм, будто природа постаралась загладить шрам. И дуб. Тот самый. Он казался ещё более титаническим, чёрный, морщинистый ствол резко прорисовывался на ослепительной белизне, как угрюмый памятник, охраняющий покой. Брагин стоял, чувствуя, как леденящий холод проникает через все слои одежды, но внутри стало тихо. Кошмар, яркий и пахнущий землёй, таял, растворялся под давлением этой величавой, безразличной красоты. И тут он заметил движение. У самого подножия дуба, из-под нависшей снежной глыбы, похожей на козырёк, показался кончик чёрного уха. Потом – зелёный глаз. Кошка грациозно вышла из своего укрытия, отряхнулась одним точным движением и села, спиной к дереву, лицом к ним. Она была совершенна. Та самая. Абсолютно чёрная шерсть лоснилась даже в этом сумрачном свете, молодая, маленькая, сильная. Она не побежала. Она спокойно принялась вылизывать лапу, делая паузы, чтобы смотреть на следователя. В её взгляде не было ни страха, ни агрессии. Было знание. Узнавание. Сердце Юры ёкнуло. Он, не отдавая себе отчёта, снял перчатку. Холод мгновенно ухватился за пальцы. Юрий медленно, очень медленно, опустился на одно колено в снег, чтобы быть с ней на одном уровне. Не следователь, не хозяин – просто существо. И протянул руку ладонью вверх. Она закончила умывание. Минуту, другую, они просто смотрели друг на друга через морозную дымку дыхания. Потом она встала и, не спеша, преодолевая сугроб, пошла к нему. Каждый её шаг был осторожен, полон достоинства. Кошка подошла и ткнулась ледяным, влажным носом прямо в центр его ладони. Точно, как печать. Затем, не отводя носа, потерелась щекой о его окоченевшие пальцы, оставив на них едва уловимый запах снега и дикой шерсти. Потом она обошла его на коленях полный круг, прижимаясь всем телом, касаясь боками его джинс, как бы очерчивая границу, помечая. Это был ритуал принятия. Выбор был взаимным и безоговорочным. Она села рядом с ним, прижавшись тёплым, твёрдым боком к его ноге, и устремила свой изумрудный взгляд на Мишу, словно говоря: «Ты свидетель. Договор заключён». – Всё, – тихо произнёс Миша, наблюдавший, затаив дыхание. – Теперь ты её человек. По всем лесным и кошачьим законам. Отказываться бесполезно. Брагин поднялся, отряхивая снег. Он не позвал её, не сделал ни одного приглашающего жеста. Он просто посмотрел на неё, кивнул в сторону машины и сделал первый шаг по обратной тропе. Кошка немедленно встала и пошла следом, точно в полушаге, как верный штурман, знающий путь. У чёрной BMW, покрывшейся инеем, она остановилась. Юра открыл заднюю дверь. Кошка села, оглядела салон оценивающим взглядом. – Ну что, леди, едем? – спросил опер, садясь за руль. В ответ она, не смутившись, легко запрыгнула внутрь. Но не на пол, а сразу на сложенное заднее сиденье, где лежала куртка Юры. Она обнюхала её, покрутилась на месте, устраивая гнездо, и улёгшись, свернулась тугой, блестящей улиткой. Затем прикрыла глаза, всем видом показывая: «Маршрут утверждён. Можно отправляться. Я готова». Миша переглянулся с Юрой через зеркало заднего вида. В его глазах читалось лёгкое изумление. – Она не едет с нами, – хрипло проговорил Брагин, глядя в боковое окно на уходящий лес. – Она возвращается. С нами. Это немного разные вещи. Двигатель заурчал, и они тронулись в путь, оставляя в белом безмолвии только следы шин да дуб-страж, вновь погружавшийся в своё вековое одиночество. *** Вечер 31 декабря в питерской квартире был наполнен запахом мандаринов и хвои. За окном, в уже привычной темноте, мерцали гирлянды. Чёрная кошка, освоившаяся за несколько дней, демонстрировала характер: не навязывалась, но и не пряталась. Она владела пространством, особенно любя наблюдательный пост на спинке дивана. В той же комнате, у пушистой ели, стоял Миша. Он методично, с сосредоточенным видом архивариуса, развешивал шары, поправлял ветки, проверял, горит ли гирлянда. Мерцающий разноцветный свет падал на его лицо, создавая движущиеся тени. Юра сидел на диване напротив, ноутбук на коленях. Каверин прислал материалы – сухой аналитический обзор, «чтобы не забыл». Брагин вчитывался, бормоча под нос: – …эффективность проверки показаний после проверки отдела по борьбе с экономическими преступлениями… Сверху, со спинки дивана, донёсся звук: – Мрр-мяу? – Коротко, вопросительно, с лёгкой ноткой скепсиса. – Не согласна с методикой? – Юра не удержался от усмешки. – Мяу, – последовал уже более уверенный, почти утвердительный ответ. Она следила за движением курсора, будто читала. – Вы там консилиум проводите? Уже полночь на носу, а у нас тут дискуссия. – Обернулся Мишка, вешающий серебристый шар. – Она первая начала, – улыбнулся Юра, почёсывая её за ухом. В ответ грянуло мощное, довольное мурчание, заглушающее на мгновение тихую новогоднюю мелодию из телевизора. Шибанов вернулся к ёлке, аккуратно размещая фигурку стеклянного ангела на верхушке. – Так как звать-то нашу строгую рецензентку? – спросил он, отступая на шаг, чтобы оценить композицию. – Нельзя же без имени. Совсем как в том анекдоте: «Как звать кота?» – «Да он у нас и так слышит». Он почесал рукой затылок. – «Кис-кис» – не имя. Пробовали «Тайгу», «Нора» – ноль реакции. «Пуговку» она вообще проигнорировала с видом оскорблённой королевы. Прямо как графиня какая-то... Аристократка, которая снизошла до общения с простолюдинами. Юра оторвался от экрана, взгляд упал на кошку. Она сидела на спинке дивана, вытянувшись в струнку, поджав изящные лапы. Мерцание ёлочных гирлянд отражалось в её изумрудных глазах, как далёкие звёзды. Её чёрный, идеальный силуэт рисовался на фоне тёплого света торшера и разноцветных бликов. Голова была гордо поднята, взгляд скользил по комнате спокойно и оценивающе, мимоходом отмечая Мишу у ёлки. В ней была не просто кошачья грация, а нечто большее: аура неприкосновенного достоинства, истинной аристократки. Слово «графиня» повисло в воздухе, смешавшись с запахом хвои. Следователь вгляделся. Да. Не дикарка, не домашняя мурка. Графиня. Истинная аристократка. – Адель, – сказал Юра вдруг, и имя вышло не пробным, а твёрдым, словно он просто констатировал давно известный факт. На спинке дивана произошла почти мистическая перемена. Кошка застыла, её уши развернулись вперёд, словно ловя эхо. Даже Миша, с фигуркой ангела в руке, замер, почувствовав изменение в атмосфере. Потом она медленно, с невероятной, почти человеческой театральностью, широко раскрыла пасть в глубоком, протяжном зевке. Зевок был долгим, выразительным, с лёгким присвистом на вдохе. В нём читалось не утомление, а глубочайшее, вселенское облегчение и снисходительное одобрение. Явное беззвучное: «Ну наконец-то дошло. Сколько можно было ждать?» – Адель? – переспросил Мишка, впечатлённый этой реакцией, и наконец повесил ангела на ветку. – Благородная, – уже бормотал Брагин, переключиашись на вкладку браузера. – Вот.. Древнегерманское. Adelheid. Adal – благородный, heid – вид, род, сословие. Буквально.. благородного происхождения. Они оба посмотрели на кошку. Та, закончив свой красноречивый зевок, принялась не спеша умывать лапу, но каждый взгляд, брошенный в их сторону из-под полуприкрытых век, теперь светился удовлетворением и собственным достоинством. – Адель, – позвал Юра, проверяя. Кошка мгновенно прекратила умывание, повернула голову и уставилась на него внимательным, готовым к диалогу взглядом. – Адель, иди ко мне. Без промедления она спрыгнула с высоты, мягко приземлилась ему на колени, уткнулась макушкой в его живот и завела своё самое громкое, триумфальное мурлыканье, которое заглушило даже тихую музыку из телевизора. Ни на что, кроме «Адель», она так не реагировала. Имя было ключом, паролем, титулом. Оно было её сутью, которую они, наконец, разгадали. *** За десять минут до полуночи Адель устроилась на Юре, забравшись на колени и уложив голову ему на руку, лежавшую на клавиатуре ноутбука. Работа была окончена. Миша, закончив с ёлкой, погасил верхний свет, и комната погрузилась в тёплый, разноцветный полумрак, освещённый только огоньками гирлянд и экраном телевизора. Он сел рядом на диван и накрыл их обоих большим пледом. – Совсем обнаглела, наша благородная графиня, – улыбнулся Шибанов, его рука легла поверх пледа на плечо Брагина. – Она просто заняла положенное ей место, – тихо ответил Юра, пальцы его погрузились в её идеально чёрную шерсть, по которой теперь бегали зелёные и красные отсветы. Благородная. Она выбрала его там, в ледяном аду, и теперь утверждала свой выбор здесь, в тепле и свете, становясь живым, дышащим якорем в этом новом, хрупком мире. На экране появились куранты. Зазвучал бой. Размеренный, торжественный, заполняющий собой всё пространство. – Десять… – начал диктор. Миша взял Юру за руку, свободную от кошачьего груза. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. – …девять, восемь… Юра смотрел на спящую доверчивым сном Адель. Её бока ровно поднимались и опускались под пледом. Она была здесь. Реальная, тёплая, живая. Не призрак, не видение из кошмара, а существо, чьё сердце билось в такт его собственному. – …семь, шесть, пять… Прошлое осталось там, в сугробах под Архангельском, у подножия чёрного дуба. Оно никуда не делось, но теперь его делило с ним это благородное божье создание, прошедшее сквозь тот же ад и выбравшее свет, тепло и эту украшенную ёлку. – …четыре, три, два… Настоящее было здесь: тяжёлое, сонное тепло на коленях, крепкая рука Миши в его руке, отблески гирлянд в ёлочных шарах и в зелёном глазу, приоткрывшей его на мгновение, Адель. – Один. Громкий, ликующий бой на экране. Первый удар курантов прозвучал громко и ясно. Адель подняла голову, её зелёные глаза отразили блеск гирлянды. Удар. Прошлое оставалось под снегом. Удар. Настоящее было здесь: тепло руки на плече, хвойный запах. Удар. И будущее… было тёплым, тяжёлым и дышащим у него на коленях. Оно обещало продолжение. Миша потянулся и поцеловал Юрку в висок. – С Новым годом, Юр. – С новым… началом, – прошептал Юра, наклоняясь, чтобы коснуться лбом тёплой головы спящей кошки. Адель, потревоженная гулом и суетой, лениво посмотрела на них своими изумрудными глазами, в которых теперь отражались не лесная тьма, а весёлые, разноцветные искры праздничных огней. Она издала короткое, сонное «мрр», полное глубокого довольства, и, перевернувшись на спину прямо у него на коленях, подставила пушистое, беззащитное брюшко — абсолютно уверенная в своей безопасности, в своём праве на это место и в своей незыблемой роли в самом центре их нового, общего мира. Дверь в старый год, тяжёлый и трагический, захлопнулась под могучий бой курантов. А эта — чёрная, благородная, по имени Адель — уже переступила его порог, устроившись у них на коленях под сиянием новогодней ёлки, как живой талисман тихого, трудного, но настоящего счастья, которое начиналось для них в эту самую секунду.