Их первый бал

      Дебют Анечки в качестве гражданской представительницы ожидался достаточно громким. Ведь дело, за которое оно взялась, имело немалый резонанс. Да еще и такой, что аж столичная охранка внимательно за ним следила. Иногда и Анечке, и многим другим казалось, что суд будет в столице, однако все осталось в том месте, в котором и начиналось.       Илья Николаевич несколько раз инструктировал дочь, как лучше выступать в суде, но, в целом, девушка все сама прекрасно понимала. Речь должна быть яркой, эмоциональной, запоминающейся, но без излишеств. Ведь, как говорится, еще мало опыта, не Плевако, чтобы сыграть на многократном повторении: «Здравствуйте, господа присяжные заседатели».       Это было дело о подготовке к цареубийству. Логика подзащитного была достаточно проста: ему уже все равно никто не поможет, а Анечка, возможно, сможет на этом деле если не прославиться, то хотя бы просто заявить о себе. Ну а если что-то «выгорит», то и ему можно будет надеяться на лучшее. Да, как говорится, вечная каторга в Шлиссельбурге — не то, на что хотелось бы надеяться, но вдруг это будет Забайкалье или Сахалин, откуда можно сбежать?       — Ты сильно не волнуйся, — напоследок сказал Илья Николаевич дочери. — Приговор уже заранее известен, суд не может назначить иное наказание, кроме предусмотренного Уложением. А признать все доказательства недопустимыми — ну это просто смешно, такого не бывает. Так что, Аня, не удивляйся, если твой подзащитный еще на суде пару раз что-нибудь такое скажет, что на доказательство умысла вполне потянет.       В глубине души Илья Николаевич немного боялся, что его дочь, которая, как это было и положено возрасту, являлась барышней влюбчивой, может испытать сперва влюбленность к своему подзащитному, взгляды которого, возможно, в чем-то будет разделять, а потом начнет страдать, когда это скорое знакомство завершится. Однако всякий раз утешал себя тем, что барышням и положено влюбляться, чтобы потом, ближе к замужеству, обрадоваться спокойной и уютной гавани с господином, который был бы приятен, но не вызывал таких чувств, что радостных, что печальных, как при влюбленности.       Перед судом Анечка надела свое лучшее платье: строго-деловое, но, одновременно с этим, достаточно миленькое. Оглядела себя в зеркале — прекрасная деловая прическа. И пусть, как говорится, только посмеют сказать, что женщине не положено быть адвокатом. Может, первая адвокатесса и в чем-то перегибала, однако она, Анечка, так делать не будет.       Процесс был не то, чтобы закрытым — лишним людям с улицы туда было не попасть. Однако на него пришла чуть ли не вся жандармерия — надо же посмотреть на вторую адвокатессу, может, скоро они вообще будут множиться, будто грибы, после дождя, было много разных господ из столицы.       «Может, Анюта кому-нибудь приглянется, он ее и увезет в столицу, — даже подумал Илья Николаевич. — Быть адвокатом — вообще не женское дело. А так осядет среди детишек, будет посещать столичные приемы… Это у нас никуда не сходить, а в Петербурге светская жизнь любого поглотит с головой, не захочется на процессы ходить».       Суд шел к своему закономерному итогу — обвинительному приговору. Как казалось Илье Николаевичу, дочь держалась прекрасно: уместно отвечала на реплики прокурора, достаточно метко отбивала те доказательства, которые были собраны с нарушениями законодательства или вообще не относились к делу. Да, даже четверти из тех доказательств, которые оставались, вполне бы хватило на обвинительный приговор, но такого адвоката по какому-нибудь более мелкому делу, а то и уголовному…       «Хороший был бы присяжный поверенный, — подумал мужчина. — Но барышне лучше бы вопросами семьи заняться, это куда уместнее».       Начались прения сторон. Анечка, которую чуть потряхивало от речи прокурора, которая заканчивалась «прошу приговорить к смертной казни», встала, начала говорить, сперва волнуясь, а потом все увереннее и увереннее в себе:       — Господа! В час, когда судьба нашей родины висит на волоске, когда само существование России как свободного, справедливого государства ставится под сомнение, я обращаюсь к вам с призывом взглянуть правде в глаза. Царская власть, которая некогда могла олицетворять порядок и стабильность, ныне стала символом угнетения, произвола и морального разложения.       Вспомните, как в тени самодержавия расцветают беззаконие и коррупция. Суды, призванные защищать правду, часто становятся инструментом подавления инакомыслия. Адвокаты, стремящиеся к справедливости, сталкиваются с непреодолимым сопротивлением системы, где власть выше закона. Разве это не позор для государства, которое претендует на величие?       Посмотрите на крестьян, чьи жизни по-прежнему скованы цепями крепостничества в его новых формах. Они лишены земли, лишены голоса в управлении своей судьбой. Их труд — лишь источник обогащения для элиты, а их страдания — предмет безразличия для трона. Разве это не преступление против человечности?       Вспомните о рабочих, чьи руки создают богатство страны, но которые живут в нищете и бесправии. Фабрики и заводы — не кузницы прогресса, а тюрьмы, где люди гибнут от непосильного труда и бесчеловечных условий. Где же забота власти о простом народе, если она не видит в нём людей, а лишь винтики машины?       И наконец, обратите внимание на саму структуру власти. Самодержавие порождает культ личности, где царь — не служитель народа, а его повелитель. Это ведёт к концентрации власти в руках немногих, к отсутствию контроля над действиями правителей и к безнаказанности за преступления против общества. История учит нас, что такая система неизбежно ведёт к тирании и застою.       Мы стоим на распутье. Либо мы продолжим жить в мире, где закон — рукав царской воли, а свобода — пустой звук. Либо мы осмелимся заявить: достаточно! Достаточно угнетения, достаточно лжи, достаточно пренебрежения к человеческому достоинству.       Уничтожение царской власти — не акт насилия, а акт освобождения. Это шаг к созданию государства, где власть будет принадлежать народу, где каждый гражданин будет иметь право на голос, на защиту своих интересов, на достойную жизнь. Это путь к истинному правовому государству, где закон — не инструмент подавления, а гарант справедливости.       Да, этот путь будет трудным. Но разве не лучше пройти через бурю, чем гнить в тисках деспотизма? История судит нас по нашим поступкам. И пусть наши потомки скажут: это было время, когда Россия обрела свободу, а не время, когда она потеряла шанс на достойное будущее.       Я призываю вас, господа, к мужеству. К мужеству признать правду и к мужеству действовать. Уничтожение царской власти — не разрушение, а созидание. Это фундамент для новой России, где каждый человек будет равен перед законом, а не перед троном.       Анечку никто не прерывал. Что местная, что столичная жандармерия, по сути, записывала за ней, а подсудимый, дослушав речь до конца, встал, зааплодировал и сказал:       — Эх, жаль, Анна Ильинична, что это не услышат те, кому бы стоило это слышать — весь город, вся страна, весь мир!       — Обращаюсь к жандармерии, — произнес председательствующий. — Проведите расследование и дайте правовую оценку словам Анны Ильиничны Варнецкой.       Илья Николаевич, который сперва был убит речью дочери, а потом и реакцией председательствующего, сперва опешил, а потом подумал:       «Это даже не Ягодин, который, возможно, замял бы все. Это не те, кто за обещание выдрать дочь до полусмерти, закрыли бы на все глаза».       — Не в том месте, Анна Ильинична, был ваш дебют, — прокомментировал явно удовлетворенный Филатов, жалеющий лишь об одном: что на месте адвоката стояла та, которая стреляла в него, а не Зоя.       На деле Анечки «срубили палку», наверное, все, кто только мог. Изначально девушке квалифицировали 273 статью Уложения, но впоследствии переквалифицировали на 274-ю — прямого призыва к бунту в речи все же не нашли. Вместо восьми-десяти лет каторги Анечке грозило «всего лишь» четыре-шесть. Да и без непременной части приговора с плетьми — дворянка же, как-никак. Пока что.       В то время, как подзащитный Анечки уже был повешен — приговор привели в исполнение, Илья Николаевич был отправлен в отставку, Нина Евгеньевна лежала дома с больным сердцем, Ирочка, сестра Анечки, венчалась с пономарем — отец разрешил ей этот брак на мысли, что все равно достойный господин вряд ли женится на сестре политической, а так хотя бы молодые нашли друг друга.       — Эх, жаль, что не Геллер-младшая, — произнес Филатов, узнав, что Анечка отправляется в каторжные работы. — И жаль, что политических в кандалы не заковывают, эх, жаль-то как! — напоказ вздохнул. — А что поделать, в Сибири адвокаты тоже нужны. А отец новых детей сделает, если им с матерью существующих мало.       Ближайшим этапом лишенная всех прав состояния Анна Ильинична Варнецкая отправилась отбывать свою пятилетнюю каторгу.