За добро платят другие

      Глинда услышала, что во дворце что-то изменилось. Как-то опасливо перечирикивались ее птички-горничные, когда она вошла в комнату, как-то странно посмотрела на нее мадам Моррибль, и сочувственно погладил по руке Волшебник. Глинда не знала, что произошло, и боялась узнать. Она выпила свой утренний стакан воды и, не попробовав, выбросила в помои отвратительно пахнущий завтрак, и пошла дарить озианам добро и надежду. Глинда не была уверена, что они остались у нее самой, но сохраняла настрой, что она что-нибудь да наскребет. На ежедневном вечернем Градоуспокоении на площади из толпы вдруг крикнули: — Куда пропал ваш жених, Глинда? И с другой стороны, перекрестным огнем: — Это правда, что он был шпионом Ведьмы и его арестовали? Глинда нежно выдохнула в микрофон: — Оу. Вот это сплетня, — и улыбнулась-улыбнулась-улыбнулась, и легко усмехнулась, хотя у нее закружилась голова и совсем перестали ощущаться ноги. Она словно летела в своем пузыре, только не двигаясь с места… Она посильнее стиснула пальцами кафедру и быстрой скороговоркой зачитала оставшиеся Добрые и Обнадеживающие Новости. А после она пошла к мадам Моррибль. Посреди коридора у Глинды потемнело в глазах — так часто бывало последние месяцы, она привыкла. Она вела пальцами по гладкой, склизкой, как рыбья кожа, зеленой стене, и шла-шла-шла. А потом она подумала, что ей там скажут, и остановилась. Выдохнула со всхлипом. И, спешно развернувшись, направилась на подвальный этаж. Глинда Добрая никогда раньше не спускалась в темницы. Там ведь наверняка грязно, душно и совсем не изящно. Можно потерять весь свой доброжелательный и добродарящий настрой — а это недопустимо. Но примерно она знала, в какой стороне от винного погреба нужно искать. Вот показалась и нужная полураскрытая дверь в тюремный блок. И два стражника Штормового отряда в таких родных, вызывающих тошноту мундирах преградили ей путь. В глазах у них было смущение и… сочуванство? сочувствование? сочувствие, да, кажется, оно. — Без личного разрешения Волшебника не дозволено пускать, ваше добрейшество. — Но… Фиеро… — родное имя обожгло губы и горьким комком встало в горле. — К нему допущены только господин дознаватель Омби, мадам Моррибль и Волшебник. — Так он правда… здесь? Стражники как-то потерянно переглянулись и как будто стали ниже ростом. — Не надо бы нам с вами разговаривать, ваше добрейшество… может, поговорите с руководством… — Он здесь? Давно? — Да вчера привезли, — лениво бросил второй стражник, похоже, не столь мнительный касательно секретной информации. — Говорят, кто-то из зверья, из шпионов Ведьмы, попался в городе, ну, и на допросе выдал, где она обретается. У Глинды перехватило дыхание, и выходное платье вдруг показалось слишком тяжелым. Она едва стояла. Эльфи… она… тоже…? — Отряд наших окружил то место — меня-то не было в тот день, но рассказали — самой Ведьмы на ее счастье в норе не оказалось, зато ее полюбовничка — простите, ваше добрейшество, — его тёплым взяли, прямо в постели. Ну и допрашивают теперь, ясное дело. Хочешь жить — так выдай подружку. Чего уж теперь, раз попался — я так думаю. Стражник с оживившимся лицом посмотрел на Глинду, ожидая ее реакции, но она молчала и только цеплялась зубами за нижнюю губу, чтобы та прекратила мелко мерзко дрожать. — А давно его… допрашивают? Стражник прикинул что-то на пальцах: — Вчера, как только привезли, в девятом часу помотали, а сегодня, почитай, с утра до вечера. Наш Омби вон ужинать отошел, а до того работал, рук не покладая. Глинду передернуло от кривой усмешки стражника. — Тогда я подожду господина Омби здесь, — сказала она обворожительно, как прежде, и даже волосами встряхнула. Получилось как-то беспомощно. Стражники переглянулись, молча споря, и старший буркнул недовольно: — Ну, ждите. Глинда прислонилась спиной к холодной кладке темницы невдалеке от искрящегося теплым светом магического фонаря. Она догадывалась, что фонарь вовсе не магический, и к энергии внутри него имеют отношения огромные колеса, которые крутят звери в подвалах в крыле Волшебника, но по привычке даже мысленно обнадеживать называла его магическим. Тик-таки медленно капали об пол. Глинда переступала с ноги на ногу. У неё вязко и тошнотно кружилась от слабости голова… За стеной поскрипывали петли дверей, звенели ключи, слышны были тяжелые шаги по металлу. А потом издалека, еле-еле проходя сквозь толстый камень, раздался крик. Глинда обхватила себя за плечи и выпрямилась. Крик оборвался судорожно и резко, как будто его и не было. Глинда ждала, замерев и стиснув себя руками. Крик повторился, глуше и прерывистее, как будто у кричавшего закончился воздух и силы. Глинда отделилась от стены, оперлась на ватные ноги и бросила свое непослушное тело в кружение от стены к стене, не в силах ждать и слушать это. Крики, переходившие в хрип и вой, повторялись. Иногда между ними ложились секунды, иногда минуты. Иногда голос срывался на какие-то слова, она не могла разобрать ни буквы, хотя очень пыталась. Глинда старалась убедить себя, что это не Фиеро, что голос хоть и похож на его, но другой. Но ее колотила нервная дрожь, и она понимала, что никогда не слышала в его голосе такой боли и отчаяния, никогда ее отважный капитан не плакал и не выл от боли. О, великий Оз, что же с ним делают… Конечно, она не может узнать его голос, ей просто не с чем сравнивать… Может быть, всё-таки бежать к мадам Моррибль? Но она же никогда не делает так, как хочет Глинда… никогда… Она специально дополнительно запретит ей бывать здесь. Тогда, может быть, Волшебник? Он, вроде, благоволит ей… Глинда утерла беспомощные слезы, представляя, как он по-отечески обхватит ее за плечи и будет долго-долго говорить своим красивым бархатным голосом, и в конце она даже сама на мгновение поверит, что все сделано верно, что Фиеро заслуживает… этого… Нет! Она не пойдет к Волшебнику! Прошло меньше получаса, когда она снова подошла к стражникам, умоляя ее пропустить. Она даже попробовала угрожать, ссылаясь на расположение Великого и Ужасного, но опыта в этом у нее было так мало, а стражники были столь неумолимы… Они просто стояли и скучающе смотрели на неё, как на пустое место, как будто там, в десятке футов от них не мучали их бывшего капитана… Глаза Глинды наполнились огромными, прозрачными, как стеклянные бусины, слезами. Она позволили им скатиться по лицу, не отрывая умоляющего взгляда от стражников. Старший отвел глаза и сказал, что спросит у Омби. *** Он был забавным, этот староватый квадлинг с зелеными бакенбардами. Но стоило Глинде взглянуть ему в глаза и услышать голос, ее продрала дрожь по всему телу. Он был словно частью этого подземелья — каменный, старый, отливающий зеленью. Абсолютно безжалостный. Просто не способный понять, что не так с ним, с тем, что он называет своей работой, с тем, как он смотрит на других людей и насколько не соотносит их жизнь со своей. Плавным жестом он подозвал Глинду к себе, словно пригласил на танец. Слегка поклонился и провел мимо стражи туда, в узкий коридор между камер: — Такая честь видеть вас так близко, мисс Глинда… Я позволю вам повидаться с женихом, но — с одним условием. Глинда шла, направляемая его сухой рукой на локте, ничего не видя перед собой. — Каким? — взволнованно спросила она, лишь бы Омби не передумал. — Вы поговорите с ним про месторасположение Ведьмы. И постараетесь, — он сильным движением остановил ее и развернул лицом к себе, — очень постараетесь убедить его заговорить. Иначе, — он с легкой улыбкой развел руками, — я больше не смогу позволить вам свиданий. Вы поняли? Глинда сглотнула вязкую слюну и кивнула. Да о чем угодно, лишь бы увидеть… лишь бы он не кричал больше… — Не забудьте, милочка. Вы, девушки, бываете столь эмоциональны в такие моменты… Прошу. Он деловито отпер последнюю в ряду камеру и отошел на пару шагов, пропуская Глинду вперед. *** В камере не было окон и горела печь, там должно было быть жарко, как в кузне, но Глинда отчего-то не чувствовала этого. Ее все сильнее бил нервный озноб, и по обнаженным рукам в обрамлении розового шифона бродили сотни мурашек. Она старалась устойчивее ставить туфли, переступая порог и спускаясь по трем ступеням вниз. Только бы не упасть сейчас, только бы с ней опять не было обморока… сейчас не время… Она не сразу увидела Фиеро. Он лежал на полу, в самом дальнем от печки углу камеры. Свеча стояла на столике с… вероятно, это были необходимые в этом сложном деле инструменты… Глинда подхватила ее и, освещая себе путь, опустилась на пол к бывшему… да, уже бывшему жениху. Пышное розовое платье грубо смялось, возмущенно заскрипев. Наверняка на подоле останется грязь, но Глинде, может быть, впервые в жизни, было не до этого. Свеча выхватила обнаженные плечи сжавшегося в комок человека. Облизнула свежие раны на спине — по порядку, как в строю, легшие друг за другом серые и черные в контрастном свете полосы на иссеченной коже. Свеча дотронулась до размочаленных веревкой ссадин на локтях и запястьях, в которые пряталось лицо, до мелких красных звёздочек в плечах — кажется, такие бывают при вывихе. Фиеро лежал совершенно неподвижно, и за стуком собственного сердца Глинда даже не слышала дышит ли он. Она беспомощно всхлипнула и, поднеся свечу ближе, тронула его за плечо: — Фи… Фиеро… Фие… — Глинда… Он крупно вздрогнул, поднял голову и тут же — Глинда сама чуть не закричала от страха — отшатнулся, отполз, как можно дальше к стене, загораживаясь от… свечи? Хрипло прошептал на грани слышимости: — Убери… убери, пожалуйста… Глинда поспешно отодвинула ее подальше по полу, так что они остались почти в полной темноте. Она схватила руку Фиеро в свою, прижала — к лицу, к губам, в желании согреть или успокоить, она не знала… Она окончательно разрыдалась. Она помнила, что он боится огня, конечно, она помнила… В Шизе на втором курсе, когда они сидели допоздна перед экзаменом, она однажды неудачно взмахнула локонами, и одна прядь загорелась. Какое же тогда у него было лицо… Она, взвизгнув, легко затушила огонек, вылив на волосы свое какао — долго потом вымывала шоколад и смеялась, а он ещё полчаса был бледным, как мертвец, и тяжело дышал. Фиеро тихо и медленно рассказал ей после, как в раннем детстве — он сам и не помнил, пока ему не пересказали — в их с братом детской случился пожар. Гувернантки не доглядели, поставили соломенное кресло слишком близко к камину… От вылетевшего уголька занялось красивое плетение на сидении, после затрещали ручки и спинка. Младенцы смотрели на съеживающуюся солому завороженно. Они ещё не знали, что огонь бывает опасен, что красиво взметнувшийся полог с красным тлеющим краем может быть смертелен… Их вытащила из горящей спальни собака, их огромная мохнатая любимица, воющая и по-детски плачущая от боли в горящей шерсти. Она была старой и почти разучилась говорить среди людей. Брат отделался испугом. У Фиеро остались на ногах еле заметные пергаментные разводы шрамов. А собаку убили, чтобы не мучалась, через несколько дней. Глинда знала, что Фиеро боится огня, но обычно это распространялось только на большие костры, на близкое сидение у камина… на свечи он всегда реагировал спокойно… Она рыдала уже тише, размазывая по лицу тушь и слезы, и чувствовала, как он гладил ее по рукам и предплечьям, куда мог дотянуться, и бормотал что-то умиротворяющее. Он ее успокаивал? Он — ее? Сморгнув с глаз слезы, она всмотрелась в полутьме в его лицо — запекшаяся под носом и на губах кровь, отекшая кожа, ссадины на висках и щеках, словно его тащили через лес волоком… Нежно огладила чистую кожу на скулах пальцами, стараясь не причинить боли. — Фиеро… о, великий Оз… что с тобой сделали… Он попытался сесть, опершись на руки, и вдруг зашипел с рыком, прижав что-то на груди. Осел назад, привалился к стене, тяжело дыша и стиснув зубы. Глинда зажала себе рот рукой, и ей стоило значительного усилия не отвернуться, когда ей открылись темные свежие пятна ожогов на его шее и груди — разверстые кровавые бреши мяса, оставшегося без кожи, черные сожженные края ран с кое-где начинающими вздуваться волдырями. Наконец, он выдавил судорожным шепотом: — Ты… не говорила… им? — Про что? — Про… огонь… Глинда замотала головой, снова почувствовав, как жгут глаза слезы: — Нет… нет… что ты! я бы не стала… я только сегодня узнала, что ты тут… Фиеро обозначил кивок головой, опершись ей о стену сзади, закрыв глаза… — Сам, значит… догадливый… Так зачем… ты здесь… Глинда непонимающе выдохнула: — Как зачем…? Я хотела помочь… Лицо Фиеро прошила судорога, он с силой вцепился ногтями в предплечье, пережидая острую фазу боли. Сказал рвано, хрипло: — Тут уже не поможешь, Глиндс… Глинда почувствовала себя маленькой и беспомощной, такой глупой, что стыдно знаться… она ненавидела это чувство, но испытывала его последнее время все чаще и чаще. Глинда Добрая? Да не смешите… Глинда глупая, Глинда слепая, Глинда недостаточно красивая. Глинда, жених которой бросил ее у алтаря ради… ради… — А как Эльфи? — спросила она шепотом. Он вздрогнул, как будто его ударили, процарапал окровавленными ногтями по плечу, пытаясь заглушить боль в ожогах: — Она… в порядке… в безопасности… ее никто не найдёт… Глаза у него стали пустыми, как будто он убеждал себя, а не ее. Он чуть-чуть качнулся взад-вперед и повторил, словно баюкая себя: — Ее никто не найдет… И тут Глинда как наяву почувствовала железные пальцы Омби на своём предплечье. Она мягко взялась за руку Фиеро, расцепила судорожно сжатые пальцы, переплела их со своими. Погладила его влажные спутанные волосы. Прошептала тихонько: — А что если… соврать ему? Назови какое-то место… и они перестанут мучать тебя… Фиеро скривил губы — кажется, он пытался улыбнуться. Так легко, по-старому, как улыбался, танцуя на столе в библиотеке Шиза… неужели это было с ними, а не с каким-то другими детьми? Счастливыми беспечными детьми… Ответил спокойно и тихо, рвано вдыхая и закрывая глаза каждый раз, когда делал паузу: — О, Глиндс… не перестанут… если я скажу что-то одно… они проверят… и вернуться ко мне… и будут пытать дальше… если я заговорил один раз… заговорю и второй… и потом… Он потянул ее к себе и прошептал в ухо, вдыхая такой привычный, вишневый запах локонов: — Мне почти нечего сказать им… я ведь уже думал… я же такой идиот… я знаю, что не выдержу… я думал, что сказать, когда станет совсем плохо… я знаю только одну ее базу… где меня взяли… и мне нечего сказать… и… совсем плохо уже было… Глинда отстранилась и взглянула на него с ужасом: — Нет… мы что-нибудь придумаем… что если она… может быть, она не знает, что ты жив? или не знает, где тебя держат? можно послать ей весточку… она ведь любит тебя… Пальцы Фиеро на ее руке вдруг сжались так сильно, что она не сдержала болезненного стона посреди фразы. Фиеро, с силой вдыхая сквозь зубы, дернул ее к себе сильнее, чем в прошлый раз: — Не смей, Глиндс… Слышишь? Это у меня вместо мозга солома… а ты правда нашла то, чего они не знают… поэтому молчи, ради всего святого… молчи… ради нее… Глинда вырвала свои пальцы из его хватки. Посмотрела со странным жаром: — Ради нее, значит? А о себе ты подумал? А она о тебе подумала? Подумала, что ты… — Глинда зло вытерла снова накатившие слезы, — …что тебя замучают тут до смерти, пока она летает там и спасает своих драгоценных зверей? Фиеро чуть сполз по стене и зашипел, прижимая ладонь к плечу: — Глинда… я умоляю… — Нет, — она выпрямилась и в переменном свете свечи стала пугающе похожа на монумент истинной веры. — Я знаю, что такое добро, в отличие от нее. Это ей плевать и на собственного отца, и на сестру, и на… нас… — Глинда потянулась дотронуться до лица Фиеро. Он с видимым трудом отстранился. Она скривила лицо в сухом рыдании. — А я сделаю все, чтобы спасти человека, который… которого… Она не выговорила, зажала рот рукой и, цепляясь за лавку рядом, вскочила, оступаясь и не видя дороги, поднялась по ступенями вон из камеры. Вслед ей летел хриплый крик незнакомым сорванным голосом: — Не надо, Глинда…! Не говори…! Пожалуйста…! Омби ждал ее прямо за дверью, сильно подхватил под руку, вытащил под ослепляющий магический свет коридора. Глинда вцепилась в его локти в ответ обеими руками, кажется, пачкая безукоризненную зеленую форму грязью и кровью. Она нервно со всхлипами дышала, но не намерена была молчать. В ушах у нее бился несмолкающий стон-хрип Фиеро за спиной. «Не надо!» «Глиндс!» «Умоляю!» «Пожалуйста!» Омби каким-то профессионально хирургическим жестом обхватил ее ладонью под шеей, помог отдышаться. Кивнул, ловя ее взгляд. Сказал с искрами пугающего предвкушения в глазах: — Мое уважение, ваше добрейшество… Мне покуда не удалось заставить его умолять. ВиртОзная работа. ***       Эльфаба очнулась, приподняв от каменного пола пустую, звенящую голову. В виски тут же вгрызлась привычная уже мучительная боль. Эльфаба только поморщилась и вытерла кровь из носа, которая залила всю щеку, когда она вчера потеряла сознание над Гримуаром. В голове как будто был целый космос. Там рождались и умирали звезды, там что-то тускло звенело и шипело вдали, такой пустой и огромной она ощущалась. Ведьма подползла к стене каменного зала, обняла себя руками и положила раскалывающуюся голову на колени. Три дня она рыдала, бушевала и неистовствала. Потом слегла от магического истощения и, кажется, провалялась в горячке и беспамятстве не меньше недели — обезьяны не могли рассказать конкретнее. Вчера она снова пыталась колдовать… Сегодня в ней было столько отчаяния и усталости, что не хотелось даже двигаться. Но она будет… Эльфи, не меняя позы, щелкнула пальцами, подзывая метлу. Верная подруга дрожала, налитая магией, ожидая полета. — Ты тоже хочешь отомстить за него? — хрипло спросила Эльфаба. — Конечно, хочешь. Сейчас я встану и… Эльфи, сжав зубы, поднялась, опираясь на зависшую в воздухе метлу. Все тело крутило и ломило от сильной лихорадки. Эльфаба встряхнула руками, проверяя, сколько сил она сегодня сможет отдать. Тело сопротивлялось. Тело было глупым, оно зачем-то хотело жить, тогда как он… Эльфаба вытерла раскаленные жгучие слезы, не дав им скатиться по щекам. Когда, разбитая смертью Нессы, она вернулась домой к лесному убежищу, ее чуть не схватили. Хорошо, что обезьяны предупредили о засаде ещё на подлете. С высоты трех десятков футов Эльфи видела, как грозят ей на земле стражники Штормового отряда, как они поджигают ее скрытый в переплетении ветвей дом, где ещё этой ночью она, кажется, была самым счастливым человеком на земле… Эльфаба ещё не поняла в тот момент… В ее голове теснились образы ее маленькой, скромной, не желавшей никому зла сестры… Ее мертвой Нессы… А потом обезьяны сказали. Они видели, как Фиеро оглушили и увезли в сторону столицы. Вмешаться без нее не решились… Эльфаба полетела в Киама Ко и дрожащими руками поспешила открыть Гримуар, обещая себе не закрывать его, пока Фиеро не будет в безопасности. Она колдовала час за часом — пытаясь почувствовать его, найти, защитить. Она чувствовала его боль и временами даже слышала мысли, только ничего не смогла передать в ответ. Она только шептала сухими губами раз за разом: — Пусть он не умрет… — Пусть они не смогут убить его… — Пусть мы ещё встретимся… — Пусть он не умрет… Будто это было заклинанием. Будто это не было бесполезно… Она кричала от его боли и рыдала от бессилия, когда оглушенная и беспомощная падала рядом с Книгой, не в силах поднять руку. Насмерть напуганные обезьяны изредка приносили ей воды, но, в остальном, держались подальше, помня, как получили свои крылья. Лишь один раз в первый день ее горячки Чистери, посовещавшись с собратьями, подошел к Эльфабе, неся какой-то листок бумаги. Но она в этот момент была неспособна мыслить рационально. Ее затапливала такая волна ужаса и бессилия, что она отбросила главу обезьян волной магии и крикнула, что разрушит Изумрудный город, лишь бы найти Фиеро. Обезьяны встретили это гулом одобрения. Чистери взглянул на нее долгим пронзительным взглядом и разорвал листок. Больше ни с какими бумагами он к ней не подходил. Эльфаба чувствовала, как будто голыми руками пытается раскрошить стены темницы — в них обитала чужая, враждебная ей магия — мадам Моррибль? или кого-то древнее, чем она? Эльфаба чувствовала, как с каждым погружением в слипшихся друг с другом днях у нее все сильнее гудела голова и капала на грудь кровь из носа, но она не останавливалась, пока на ее пути не встала новая, странная глухая стена. Изумрудный город все ещё был и ощущался… прощупывались горячие, раскаленные камни камеры… но Фиеро больше не было среди них… — Нет! — прошептала она, не веря, чувствуя, как поднимается внутри ужас вместе с пониманием. — Нет, нет, нет… он не мог… Фиеро! Она ударилась в эту стену так сильно, что физически упала на каменный пол залы, прижалась к холодным камням, по которым когда-то ходил он… Она рыдала и сбивала в кровь руки, чувствуя, как время остановилось. Были запуганные и обращенные в рабов Звери… был талантливо лгущий Волшебник… была жестокая и циничная мадам Моррибль, стоящая за его плечом… даже она, Эльфаба — все ещё была… но не было времени, которое билось раньше пульсом у неё в ушах, подгоняя — быстрей, быстрей… Не было огня внутри, который грел бы и давал силы бороться за слабых и малых мира сего… Не было Фиеро… Так, варясь в вязком мареве этих мыслей, она и впала вчера в беспамятство. Сегодня Эльфаба знала — огонь снова будет. Она щелкнула пальцами, зажигая посреди залы костёр — этот огонь не потушить водой или песком, только магией… этот огонь будет тлеть и расти, довольствуясь малым, и остановить его будет непросто. — Придите ко мне, мои летучие обезьяны! — хрипло позвала она. — Позовите всех, кто ещё остался со мной! Раздался шепот, треск и вой. Слетались на ее зов обезьяны и птицы, сбегались двуногие и четвероногие собратья. Всем им Эльфаба раздала колдовской огонь — кому факел, кому лучину или фонарь. Всем им она назвала цели — в разных районах Страны Оз — на обездоленном востоке, на севере и юге, на несломленном западе сегодня будут погребальные костры… до самого неба. Над Волшебной страной поднималась огромная гроза. В ее вихрях и потоках летела, крутясь, Эльфаба. В ее сердце было также мало света, как вокруг нее. Вспоминая себя ещё две недели назад, она не могла понять, откуда эта несчастная одинокая девочка брала силы на борьбу и сопротивление… Она же была совсем одна, в ней не было почти никакой любви, ведь любви-то ей люди и не давали… кроме… вспомнились нежные, пахнущие вишней объятия Глинды… смех Нессы… нет! нет-нет! не вспоминай! Сейчас Эльфаба чувствовала только один порыв, только одно чувство — она хотела уничтожить тех, кто лишил дома ее и Говорящих зверей, тех, кто лишил их надежды… — Мы поедем с тобой в Киама Ко. Там прозрачное зелёное море шумит на скалах, и кричат чайки, и совсем не жарко, наоборот, ветер чуть не сносит тебя с ног. А когда солнце садится в море, то всё вокруг замирает и становится золотым и розовым, как будто ты внутри огромного торта — Там есть такое огромное маковое поле… Весной кажется, что осколки заката затерялись в траве. Я сплету тебе венок из них, если, конечно, не усну раньше из-за их чар… — Ты будешь в безопасности там… — И мы теперь будем вместе… всегда… Она взвыла, вторя ветру, позволяя ему уносить прочь жгучие слезы. Этого никогда, никогда не было и больше не будет! Ей было нужно так мало от этой страны… но и это у нее забрали! Эльфаба больше не чувствовала, почему она не может убивать тех, кто делает жизни других хуже смерти, тех, кто пытал и убил Фиеро, кто держал Зверей в клетках и делал их немыми… Она вспоминала кровь и по-детски кудрявые волосы Нессы, придавленные немыслимой тяжестью упавших сверху балок и перекрытий… Она вспоминала смертельно испуганные и бессмысленные глаза доктора Дилламонда… Она вспоминала те образы, которые смогла уловить заклятием — кромешная тьма камеры, бьющиеся в оковах руки, рвущий кожу крик, и удары, отбрасывающие тело, словно марионетку, и приближающийся к лицу, к рукам и груди огонь и раскаленные до красна клейма, и капли кипящей смолы… Гроза шла на Изумрудный город, и крик неистовой боли и ненависти, которая искала и не могла найти выход, летел перед ней… *** Подходила к концу уже вторая неделя с тех пор, как Фиеро заключили в дворцовую темницу. Глинда каждый день пыталась добиться свидания, но получила его только два раза после первого успеха. В первый раз Фиеро не трогали, новых ран на нем, вроде бы, не появилось, но он лежал на полу на гнилой соломе и упорно молчал, глядя в пустоту, в ответ на все слова и слезы Глинды. Хотя явственно понимал ее. Только один раз он бросил на неё полный боли и отчаяния взгляд и снова отвел в сторону воспаленные глаза. Омби встретил ее в коридоре не такой довольный, как вчера, и отчитал за отсутствие результатов. — Ваша идея с тем, чтобы выманить Ведьму на него, не сработала, милочка, — бросил он в сторону так недовольно, словно это и вправду была ее идея, — придумайте что-нибудь новенькое или заставьте вашего жениха говорить. Иначе мне придется вернуться к работе с ним. Глинда сначала не поняла, что имел в виду почтенный квадлинг, но потом, ночью, никак не в силах согреться под пышными розовыми перинами, она вдруг начала догадываться… Во второй раз она молила Фиеро и угрожала ему с новой силой — она припомнила все их славные посиделки, все смешинки и откровения — неужели он хочет лишить ее всего этого, окрасить эти воспоминания кроваво-черным светом? Фиеро не отвечал, глядя в стену пустыми, темными в сумраке камеры провалинами глазниц. Она, рыдая, перечисляла все те ужасные кары, которые уже обрушил на бывшего капитана стражи Омби и о которых ещё только сказал ей. Фиеро закрывал глаза и лишь сильнее вцеплялся ногтями в истерзанное предплечье, заставляя себя забыть о будущей боли под влиянием нынешней. Глинда чувствовала себя все более бесполезной и глупой. Словно ее вовсе здесь не было, словно он не слышал ее… Иногда правда хотелось не быть, чтобы эту ужасную несправедливость и безвыходность переживал кто-то другой, а не она. После этой встречи Омби перестал пускать ее в камеру. Глинда сидела иногда в коридоре, рядом с сочувствующе поглядывающими на нее стражниками, но чаще ей не хватало сил даже на это. Потому что она слышала, что Омби вновь начал работать. И это было непереносимо… Иногда квадлинг выходил поговорить с ней ближе к ночи, вытирая свои коренастые загорелые пальцы свежим полотенцем. — Должен отметить, это первый подобный случай в моей практике… — бросил он в сторону, словно поделился непредназначенными для Глинды мыслями. Мисс Апленд в немом вопросе подняла на него серое, изможденное бессонными ночами лицо. На крахмальном полотенце багровели свежие разводы. — Молодой человек вынослив до невероятности. Другой на его месте давно бы умер, а маленький капитан даже сознания не теряет. Чудны дела Оза… Видя, что у Глинды затряслись губы и начинается истерика, Омби бесстрастно отвесил ей пару пощечин и отправил ее добрейшество в сопровождении стражника наверх, в ее комнаты. *** Дни тянулись грозовыми тучами друг за другом, слепленые какой-то кровавой мерзкой слизью, неразделимые… Бессонные ночи перетекали в бессмысленные дни, а Глинда все меньше реагировала на происходящее вокруг. Все, что ее интересовало, было внизу, за неприступной серой дверью… Мадам Моррибль говорила о вспыхнувших на границе страны Оз пожарах, выговаривала Глинде за изможденный внешний вид и пыталась заставить ее поесть. Глинда вяло ела, а потом избавлялась от мерзкого тяжелого комка внутри. Волшебник приобнимал ее за плечи и убеждал, что в такое тяжелое время мисс Апленд не может оставить своих подопечных без ободряющих и одобряющих речей. Волшебник говорил о чудовищном урагане, который разрушил плотину на севере и затопил долину дороги жёлтого кирпича, о жестоко убитых солдатах в сторожевых башнях на востоке и западе. Глинда только кивала со слабой вымученной улыбкой. Ей на удивление становилось все больше и больше плевать на то, что про нее подумают озиане, Волшебник или мадам Моррибль. И так понятно что — глупая, уродливая, бесполезная, сломанная кукла, которая вместо того, чтобы спасти Фиеро, сделала только хуже. Глинда хотела найти какой-то иной выход, но не видела его. Все вокруг было в грозовых тучах и трескающихся зеркалах. А сил искать дальше, чем под фонарем, не было… *** Тем утром Глинда не сразу поняла, что происходит нечто необычное даже для Изумрудного города последних недель. В коридорах выл ветер и гуляли сквозняки, из-за стен раздавались крики, а кроме того, кажется, рев… и вой… Глинда медленно побрела по коридору, опираясь о гладкую склизкую зелёную стену, похожую на спинку дохлой рыбы. Под ногами хрустело битое стекло. Разлетались в порывах ледяного ветра никому уже не нужные розовые бумажки с подписью «добро». У Глинды не было сил, но когда они сами попадались под ноги, она топтала их особенно яростно. Глинда шла по единственной дороге, которую помнила и которую могла осилить — к дверям тюремного блока. Кто-то визжал и плакал на верхних этажах — кажется, кого-то поднимали с пола и бросали из окон вниз, на брусчатку. Ухали и разъяренно повизгивали нападавшие… Глинда шла и шла, упорно отвоевывая каждый дюйм коридора. Страха не было. Было только иррациональное желание дойти. На самой лестнице вниз ее догнал далекий крик «Глинда!» знакомым голосом и порыв ветра, бросивший ей в лицо спутанные потускневшие локоны. Глинда почувствовала ужас и поняла, что бежит, пропуская ступеньки, только когда распахнутая дверь в тюремный коридор оказалась перед ней. Если голос и правда принадлежал Эльфабе… нет… только не это… она не сможет сказать ей, она не сможет посмотреть ей в лицо… Дверь камеры Фиеро была закрыта, и Глинда, содрогаясь от сухих рыданий, принялась биться в нее, как поломанный, сожженный в лампе мотылек. Дверь глухо отзывалась на ее слабые удары. Глинда закричала в бессильной ярости и дернула ее на себя. И чуть не упала в коридор, когда дверь легко поддалась. *** Эльфаба чувствовала, как горит опаленное в последней атаке лицо — кровь прилила к щекам, словно она была смущена и взволнованна. А она была в ярости. Снесенная выстрелом кого-то из Штормового отряда шляпа осталась на зеленой брусчатке. Эльфаба в лихорадочной дрожи сжимая коленями метлу, сделала кульбит и ударом магии спихнула стрелявшего из окна, сама приземляясь на знакомом балконе замка. Розовом, аккуратном когда-то, а сейчас будто заброшенном балконе. Мокли под грозовым ливнем розовые бланки бумаг, придавленные на столе держателем. Валялось опрокинутое соломенное кресло. Эльфаба оставила метлу, сделала знак Чистери следовать за ней и поспешила прочь из покоев Глинды. Розовый подол, кажется, мелькнул на лестнице. Она догнала бывшую (бывшую ли?) подругу только внизу, в, кажется, тюремном подземелье. Словно грозовая туча, хлопнув черным плащом, Эльфаба влетела в подвал вслед за ней, засветила в руке слепящий, опасный язык пламени… — Глинда! Зачем ты бежишь от… Два крика слились в один. — Фиеро! — бессилие, ужас и страх. — Фиеро?! — неверие, ярость, надежда и желание уничтожить всякого, кто сделал это. Огонь на ладони Эльфабы погас, камеру освещали теперь только факелы остановившихся за ее спиной обезьян. Но и этого слабого света хватило, чтобы увидеть полузакрытые, совершенно безразличные к происходящему вокруг глаза в воспаленных корках сожженных ресниц и бровей. Багровая, черно-красная, сетчатая какая-то кожа — кажется, вся покрытая одним сплошным ожогом. Лицо Фиеро напоминало теперь лицо какой-то страшной в своей нелепости тряпичной куклы. И мутные безумные глаза, как стеклянные пуговицы, только дополняли этот облик. Черные корки вместо сожженных чем-то раскаленным губ тоже были будто вышиты на лице грубой ниткой. Глинда, упав на колени, склонилась над бывшим женихом, сотрясаясь в рыданиях. Она держалась за его багровую, распухшую руку, на которой не хватало трех пальцев. Эльфаба каким-то краем сознания позавидовала ей — она не могла заставить себя сдвинуться с места, не могла преодолеть ледяной комок ужаса в горле и подступающую тошноту от того, насколько много боли проступило сквозь тело того, которого она так любила… или все ещё любит… Преодолевая темноту в глазах и тошноту, она заставила себя всмотреться в скрюченное тело — весь он был грязный, исхудавший до крайности, весь покрытый ожогами, волдырями и черными ошметками мертвой плоти. Люди с такими ранами не живут… и уж точно не остаются в сознании… Как же они заставили его жить… Или не они… Эльфаба схватилась за раскаленный камень стенной кладки, чтобы не упасть на ставших вдруг неощутимыми ногах. Проглотив крик и стон, она хрипло позвала: — Фиеро… ты слышишь меня? Он не ответил. Он не пошевелился. А вот Глинда перевела на неё свои распухшие от слез безумные глаза, полные вины и боли. Она прокричала ломающимся визгливыми голосом: — Сделай для него что-нибудь! Колдуй! Исцели его! Это же все из-за тебя… С ним из-за тебя все это сде… — ей не хватило воздуха, пришлось резко вдохнуть и закашляться от печной копоти и слез. Эльфаба не взглянула на нее, но несколько раз судорожно кивнула, не отрывая взгляд от… тела. Она даже мысленно не могла признать, что это — Фиеро. Несколько беззвучных приказов летучим обезьянам — и они завернули его в одеяло из соседней камеры, подняли на своих крыльях и, набирая скорость, понесли на запад, охраняя свою ношу, как величайшую ценность Восстания. Эльфаба в последний раз взглянула на бывшую подругу. Бросила резким каркающим голосом: — Залезай в свой пузырь и лети отсюда! К утру города не будет. И, собирая в пальцах последние искры магии, Эльфаба поспешила за обезьянами. Она полетит в Киамо Ко и сделает для Фиеро всё возможное… Но сперва она завершит то, ради чего пробилась в Изумрудный город. С помощью Зверей у нее, пожалуй, хватит сил, чтобы размозжить ещё две седые и очень жестокие головы. Этого сейчас ей хотелось больше всего.