За гранью вражды.

Весна в Хогвартсе пришла не с теплом, а с грязью. Мартовская слякоть въелась в камни двора, коридоры пропитались сыростью и запахом мокрой собачьей шерсти от сохнущих у каминов мантий. Но холод стоял не снаружи — он исходил изнутри, из утробы замка, и из настороженных сердец тех, кто понимал, что этот учебный год — последняя относительно спокойная передышка. Для Драко Малфоя понятия «передышка» не существовало. Давление нарастало с каждым днём, плотное и неосязаемое, как вода на глубине. Оно приходило не в письмах — семейный сыч теперь приносил не пергамент, а короткие, ёмкие приказания, написанные острым, яростным почерком матери. И в редких визитах отца, которые больше походили не на свидания, а на смотры неопытного рекрута. Один такой «смотр» проходил сейчас в кабинете Снейпа, который любезно предоставил своё кресло за столом Люциусу Малфою. Драко стоял, стараясь не выдать дрожь в коленях. Отец не просил его стоять по стойке «смирно» — это было бы вульгарно. Он просто создавал пространство, где любое неверное движение казалось бы преступлением. Люциус изучал листок пергамента, поднесённый к свету, будто искал скрытые клеветнические символы. — «Превышает ожидания» по Зельеварению, — произнёс он, и в его голосе не было ни одобрения, ни разочарования. Только констатация факта, неприятного, как пятно на скатерти. — По всем остальным основным предметам — «Приемлемо». Защита от тёмных искусств — «Слабо». Последнее слово он выдохнул чуть тише, но от этого оно прозвучало как приговор. Драко почувствовал, как под ложечкой похолодело. — Отец, профессор Амбридж… её методы… — Меня не интересуют методы ущербной женщины, насаждаемой министерством, — Люциус отрезал, положив пергамент на стол. Он поднял глаза. Его взгляд, цвета зимней стали, был лишён всякой теплоты. — Меня интересует твоя неспособность адаптироваться и превзойти даже в неблагоприятных условиях. Настоящий лидер умеет извлекать выгоду из слабости противника. Ты же демонстрируешь собственную слабость. Драко проглотил ком в горле. Он хотел сказать, что Амбридж не просто «ущербна» — она фанатично предана министерской линии, и любая попытка показать реальные навыки в её классе карается. Но оправдания были для слабых. — Мы живём в эпоху перемен, Драко, — Люциус продолжил, откинувшись в кресле. Он взял свою трость, провёл пальцами по холодной голове змеи. — Границы стираются. Старые союзы проверяются на прочность. Наш род всегда стоял у руля. И сейчас, как никогда, от тебя требуется безупречность. Не только в манерах. В силе. В решительности. То, что грядёт… — он сделал паузу, и в кабинете повисла тяжёлая, зловещая тишина, — потребует от тебя не дипломов с отличием. Потребует твёрдости духа. Готовности делать то, что необходимо. Готов ли ты? Вопрос был риторическим. И от этого — ещё страшнее. — Я… я сделаю всё, что потребует наш долг, — выдавил Драко. Голос прозвучал неестественно высоко. — «Долг», — повторил Люциус, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но лишённое всякой радости. — Прекрасное слово. Оно покрывает множество… неприятных необходимостей. Например, необходимость перестать тратить силы на глупые, детские демонстрации превосходства над теми, кто этого превосходства всё равно никогда не поймёт. Драко понял, о ком речь. Кровь ударила в лицо от стыда и ярости. Отец знал. Конечно. — Это… это поддержание порядка, — пробормотал он. — Порядок устанавливается страхом и силой, а не школьными перепалками, — холодно заметил Люциус. — Твоё поведение с этой Грейнджер… оно не демонстрирует силу. Оно демонстрирует твою одержимость. Твою уязвимость. Ты позволяешь маглорожденной выскочке становиться твоим личным раздражителем. Это недостойно. Это — слабость. Каждое слово било точно в цель, оставляя синяки на душе. Драко стоял, сжимая кулаки за спиной, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — На лето в поместье будут приглашены… дополнительные наставники, — объявил Люциус, вставая. Он был выше сына на полголовы, и Драко невольно отклонился назад. — Они научат тебя не тому, что написано в учебниках. Они научат тебя сути власти. И, надеюсь, выбьют из тебя этот дурной, сентиментальный налёт. Потому что если ты войдёшь в грядущие события таким, какой есть сейчас… — он не договорил, но недоговорённое повисло в воздухе, холоднее любого проклятия. Он вышел, не прощаясь, не оборачиваясь. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Драко остался один в полумраке кабинета. Дрожь, наконец, вырвалась наружу, сотрясая его с головы до ног. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. В ушах гудело. «Слабость». «Одержимость». «Уязвимость». Отец видел всё. Видел трещины. И беспощадно тыкал в них пальцем. Он подошёл к окну, за которым хлестал холодный мартовский дождь. Его отражение в стекле было размытым, искажённым струями воды. Он ненавидел это отражение. Ненавидел того, кто в нём был. Недостаточно хорошего сына. Недостаточно сильного наследника. Недостаточно жёсткого солдата для надвигающейся войны. И глубже, в самой тёмной части сознания, жил ещё один страх: а что, если отец прав насчёт Грейнджер? Что, если его постоянные стычки с ней — это не поддержание порядка, а признак того, что она… важна? Что она каким-то извращённым образом стала мерилом? Её упрямство, её негнущаяся воля — они раздражали его так, как ничто другое. Потому что они были настоящими. Не наигранными, как у Панси. Не купленными, как у многих здесь. Настоящими. И это делало её опасной. Не как маглорождённая. А как личность. Она была живым доказательством того, что всё, во что его учили верить — о крови, о превосходстве, о праве властвовать — могло быть поставлено под сомнение одной лишь силой характера. Он резко отвернулся от окны. Ему нужен был выход. Нужно было доказать — себе, отцу, всему миру — что он не слаб. Что он может быть жёстким. Жестоким, если потребуется. И для этого не нужны были тайные наставники. Для этого достаточно было коридоров Хогвартса и одной упрямой, слишком умной для своего же блага, девчонки. Гермиона нашла себе новое убежище — дальний угол оранжереи номер три, где профессор Стебль выращивала особо капризные мандрагоры и папоротники, чей шелест заглушал любые звуки. Здесь пахло землёй, жизнью и тишиной. Здесь она могла дышать. Перед ней лежал не учебник, а брошюра о карьерных возможностях в Министерстве магии. Она изучала структуру департаментов, как полководец — карту будущего сражения. Департамент магического правопорядка? Слишком много старых связей, слишком коррумпирован. Департамент международного магического сотрудничества? Интересно, но далеко от реальных проблем. Департамент магических катастроф и происшествий… Там нужны были холодный ум и быстрые решения. Там можно было что-то изменить на практике. Она делала пометки тонким, острым пером, когда услышала шаги. Не тяжёлые, топочущие, а лёгкие, осторожные. Она подняла голову. Между рядами тёмно-зелёных папоротников стоял Драко Малфой. Он был один. Его мантия была расстёгнута, лицо — бледнее обычного, с резкими тенями под глазами. Он не ухмылялся. Не строил презрительную гримасу. Он просто смотрел на неё, и его взгляд был пустым и усталым. Гермиона медленно закрыла брошюру. — Оранжерея не твоя территория, Малфой, — сказала она ровно. — Иди ищи своих прихвостней. — Они мне надоели, — ответил он неожиданно просто. Его голос был сиплым, будто он не спал ночь. Он сделал шаг ближе, раздвигая листья папоротника. — А ты что тут делаешь? Планируешь, как завоевать наш мир? — Я изучаю его, — поправила она, не опуская глаз. — Чтобы исправить. Он коротко, беззвучно рассмеялся. — Исправить. Милое намерение. Обречённое. — Это лучше, чем смиряться с тем, что несправедливо. — Справедливость, — произнёс он слово, как что-то несъедобное. — Это понятие для тех, у кого нет власти устанавливать правила. А у меня она будет. Он сказал это без привычного бахвальства. С какой-то мрачной уверенностью обречённого. Это было пугающе. — Поздравляю, — ответила Гермиона, вставая. Она была готова уйти. Этот разговор вёл в никуда. — Надеюсь, тебе понравится твоя власть. Когда ты останешься с ней один на один. Она уже прошла мимо него, когда его рука стремительно вырвалась вперёд и схватила её за запястье. Хватка была железной, болезненной. Гермиона ахнула от неожиданности и боли. — Я не закончил, — прошипел он. Его лицо было совсем близко. Она видела мельчайшие детали: тонкую сетку кровеносных сосудов у висков, лёгкое подрагивание мышцы на щеке. В его глазах бушевало что-то дикое, неконтролируемое. — Ты всё время говоришь. Всё время учишь. Всё время пытаешься быть лучше. Может, хватит? Может, пора понять, что некоторые вещи не исправить? Что некоторые стены не проломить головой? Она попыталась вырваться, но он держал с такой силой, что кости хрустели. — Отпусти меня, — сквозь зубы прошипела она. — Нет, — его голос дрогнул. В нём слышалась не злоба, а отчаяние. Какое-то странное, вывернутое наизнанку отчаяние. — Ты должна понять. Должна увидеть. Ты живёшь в мире своих книг и своих идеалов, а настоящий мир… он грязный. Жестокий. И он не пощадит тебя только за то, что ты умная. Он раздавит. — Как он давит тебя? — выпалила она, перестав бороться. Она замерла, глядя прямо в его глаза. — Это он, да? Гнёт, ломает? И ты хочешь, чтобы я сломалась первой? Чтобы тебе не было так одиноко в твоей яме? Он отпрянул, будто её слова были ударом хлыста. Его пальцы разжались. Гермиона мгновенно отдернула руку, на запястье уже проступали красные, чёткие отпечатки его пальцев. Он стоял, тяжело дыша, глядя на неё с каким-то животным недоумением, как будто и сам не понимал, что только что сделал. — Ты ничего не понимаешь, — хрипло проговорил он. — Ни-че-го. И лучше бы тебе никогда не понять. Он резко развернулся и почти побежал прочь, расталкивая папоротники, оставляя за собой шелест и сломанные листья. Гермиона стояла, прижимая больное запястье к груди. Сердце колотилось, дышать было трудно. Это была не просто стычка. Это было нападение. Физическое, грубое, безо всяких масок и словесных ухищрений. В его глазах она увидела не просто злобу. Она увидела панику. Ужас. И самое страшное — его слова. «Он раздавит». Он говорил не о себе. Он говорил о чём-то большем. О силе, которая давила на него самого и которую он, в свою очередь, готов был обрушить на других. Она медленно опустилась на скамью. Боль в запястье была острой, ясной. Она напоминала: её планы, её мечты о карьере, о справедливости — всё это существовало в хрупком стеклянном шаре. А снаружи бушевал шторм, который мог разбить его в одно мгновение. И такие, как Малфой, уже чувствовали дыхание этого шторма. Она разжала пальцы, посмотрела на красные следы. Они сойдут. А вот страх… страх, что он может быть прав, что мир действительно настолько жесток, что все её знания окажутся бесполезны… Этот страх мог остаться. Она встряхнула головой, стиснув зубы. Нет. Не позволит. Страх — это тоже оружие таких, как он. Оружие, чтобы парализовать, заставить смириться. Она не смирится. Если мир жесток — она станет умнее. Если он грязен — она найдёт способ очистить его. Если он хочет её раздавить — она станет твёрже камня. Она снова открыла брошюру о Министерстве. Но буквы плясали перед глазами. Вместо них она видела его лицо, искажённое отчаянием и яростью. И понимала, что их война только что перешла на новый, более опасный уровень. Теперь в ней было не только презрение, но и насилие. И страх. С обеих сторон. Позже тем же вечером Драко стоял под ледяными струями душа в слизеринской ванной комнате, пытаясь смыть с себя ощущение липкой грязи. Не физической — той, что внутри. От прикосновения к её коже. От вида её испуганных, но всё ещё непокорных глаз. От собственной потери контроля. Он бил кулаком по кафельной стене, раз за разом, пока костяшки не распухли и не запекались кровью. Боль была хороша. Она была проста. Она заглушала всё остальное. Что с ним происходит? Он должен был её ненавидеть. Должен был радоваться её страданию. А вместо этого он… что? Попытался её предупредить? Запугать? И в процессе чуть не сломал ей руку? Это было не просто жестоко. Это было по-хамски. По-гойловски. Он опустился до уровня своего же прихвостня. «Как он давит тебя?» Её слова жгли, как раскалённая кочерга. Она видела. Сквозь все его маски, всю позу, она видела правду. И вытащила её наружу, как вытаскивают внутренности. Он выключил воду, опёрся лбом о холодную стену. Дрожь была уже не от холода. Всплывали слова отца. «Слабость. Одержимость. Уязвимость». Отец был прав. Она стала его точкой сбоя. Его ахиллесовой пятой. Чтобы выжить, чтобы соответствовать, он должен был либо сломать её окончательно, либо… избавиться от этой слабости. Перестать вообще обращать на неё внимание. Но он не мог. Она была как заноза. Как постоянный, ноющий зуб. Она напоминала ему обо всём, чего он боялся: о своей неполноценности, о неотвратимости выбора, о том, что он — пешка в чужой игре, разыгрывающая из себя короля. Он вышел из душа, накинул халат. В зеркале на него смотрело измождённое лицо с синяками под глазами. Лицо слабака. Внезапно дверь в общую ванную приоткрылась, и в проёме показалась фигура Блеза Забини. Он оценивающе посмотрел на распухшие кулаки Драко, на его лицо. — Проблемы? — спросил Забини нейтрально. — Нет, — отрезал Драко, пытаясь придать голосу твёрдость. — Понятно, — Забини не стал спорить. Он зашёл внутрь, будто случайно. — Слушал сегодня разговор Паркинсон с отцом. По совпадению, он общался с твоим. Драко насторожился, но не подал вида. — И? — Говорят, в Министерстве начинают тайную чистку архивов, — Забини понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Составляют списки. Не только студентов. Семьи. Родословные. Всё проверяется. Всё… взвешивается. Некоторые имена могут оказаться в нежелательном контексте. Из-за ассоциаций. Из-за… снисходительности к неправильным элементам. Драко почувствовал, как по спине побежали мурашки. «Снисходительность». Это был намёк. Прозрачный, как стекло. — Мой отец передаёт, что сейчас — время определиться, — продолжил Забини, глядя на своё отражение и поправляя волосы. — Или ты с нами. Или ты — потенциальная проблема. Проблемы же… — он обернулся к Драко, и в его тёмных глазах не было ни дружбы, ни вражды, только холодный расчёт, — проблемы решают. Любыми средствами. Так что, если у тебя есть какие-то… сантименты, Драко, лучше похоронить их. Пока не похоронили тебя самого. Он вышел, оставив Драко одного с леденящим душу предупреждением. Сантименты. Вот как это называлось. Его странная, болезненная одержимость Грейнджер была сантиментом. Слабостью, которую могли использовать против него. Против его семьи. Он сжал кулаки. Боль от содранной кожи была резкой, очищающей. Хорошо. Значит, так. Значит, выбор был сделан за него. Оставалось только выполнить. Он должен был стать тем, кем от него ждали. Жестким. Беспощадным. Даже если для этого придётся растоптать последние остатки того, что в нём было человечного. Даже если придётся смотреть, как страдает она, и чувствовать при этом не смятение, а удовлетворение. Он вышел из ванной, идя по сырому каменному полу. Его шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Трещины в его броне, открытые её словами и взглядом, теперь нужно было не заделывать. Их нужно было скрыть под новым слоем стали. Под холодной, непробиваемой жестокостью. И первой жертвой этой жестокости, он знал, станет она. Потому что иначе — жертвой станет он сам.