Долг и чудо

Я отогнул острием мачете преграждавший нам путь широкий лист в синеватых прожилках. Лист вел себя спокойно, как и подобает части мира растительного, а не животного. За те девять дней, что мы продвигались вглубь континента, границы привычных представлений о флоре и фауне, к великой радости Генри, пришлось значительно раздвинуть. Генри носился по джунглям со своим гербарием и записной книжкой, довольный, как именинник, и, словно Адам в Эдемском саду, изобретал всему названия. Я покрутил в пальцах уже совсем засохший желтый цветочек – цветочек Акации Джейн, если верить Генри. В честь Джейн он порывался назвать каждое растение, которое не пыталось нас сожрать, то есть примерно каждое второе, но понравились ей именно эти мелкие цветочки. Мы не могли, конечно, знать наверняка, ядовиты ли они, но за внешний вид, чем-то и вправду напоминающий акацию, и за стручковидные плоды было выбрано такое имя. Я не удержался и прихватил один цветочек с собой. Акация Джейн, все-таки. Это нужно было запомнить. Как по мне, цветочки эти совершенно ей не подходили. Будь я ботаником, назвал бы в честь нее новый сорт роз – ярко-малиновых или, может быть, темно-бордовых, непременно дикорастущих, с ног до головы вооруженных шипами… Таких, какие не выведешь ни в одном саду или оранжерее. Мисс Шелли, между прочим, стоило отдать должное: она прошагала наравне со всеми все расстояние от берега до теперешнего нашего местонахождения, ежечасно доказывая, что имеет столь же полное право считаться частью экспедиции, как и любой из нас. Быть может, даже большее, чем многие: она скакала по кочкам вместе с Генри, добывая очередную небывалую траву, и рисковала запутаться в лианах и провалиться в болото, ловко орудуя мачете и забираясь в такие дебри, куда я лезть бы не советовал. Эти двое будто вернулись в детство, в те годы, когда каждое лето они бегали вдвоем по цветущим лугам Ноттингемшира, по лесам, где огромные вековые стволы деревьев еще помнили Робина Гуда, и ловили головастиков на пруду, пока я томился в пыльном городе, писал Генри письма и ждал возвращения в школу, чтобы Генри снова стал моим настоящим живым другом, а не чернилами на бумаге. До выпуска я так ни разу и не увидел эту Джейн – девочку, воспоминания Генри о которой заполняли каждый наш сентябрь, а предвкушение встречи с ней – каждый май. Но и по рассказам я почти знал ее: знал, что у нее черные гладкие волосы и темные глаза, что она разделяет страсть Генри к ботанике, что она умная и много читает… Что она всегда смеется, когда Генри шутит, и что общаться с ней даже интереснее, чем с мальчишками. И что она вообще не такая, как другие девчонки: те плаксы и задиры, а она хороший друг. А потом, когда школа осталась в прошлом, Генри познакомил нас. Меня – своего приятеля – и свою невесту. – Генри, смотри, какие муравьи! Джейн, совершенно не жалея своего серого дорожного платья, стояла коленями прямо на земле, покрытой каким-то не вызывающим доверия лишайником, и с широкой счастливой улыбкой протягивала Генри кусок прогнившего внутри дерева, на котором копошились светлые точки. Кусты рядом со мной закачались: Генри выскочил на поляну и понесся на зов. Я тоже шагнул к ним и склонился над ее добычей, остро чувствуя, впрочем, свою ненужность. Муравьи действительно оказались необыкновенно крупными, и не черными или красно-оранжевыми, каких можно было повсеместно встретить в Старом Свете, а белесыми, почти прозрачными. Джейн держала кусок дерева со смесью любопытства и отвращения. – Это не муравьи, Джейн. Генри тоже опустился прямо на землю, забрал у нее гнилое дерево и осторожно положил на траву. – Это термиты, isoptera Brullé, французы недавно открыли. Не трогай их лучше. Они обычно не любят выходить на свет и сейчас, должно быть, раздосадованы тем, что их убежище развалилось. – Они ядовитые? – Джейн спросила это без страха, скорее даже с веселым любопытством, и я еще раз поразился тому, как этой удивительной девушке удавалось оставаться полной легкости и оптимизма после всех лишений, с которыми неизбежно связаны такие экспедиции, как наша. О том, чтобы оставить ее дома, не могло быть и речи, и причин на то было две. Во-первых, Генри никогда не простил бы себе, если бы, желая уберечь невесту от опасностей, подстерегающих нас в Новом Свете, лишил бы ее мечты, которой горел и сам. Нет, не позволить ей увидеть воочию места, которыми она грезила, которыми они грезили вдвоем, было бы преступлением, и пришлось помолчать матросам, ворчавшим про “женщину на корабле”. Уж лучше было бы оставить в Ливерпуле меня – если я что-то и смыслил в ботанике, то лишь в той ее области, которая касалась лекарственных трав, а в экзотических животных и вовсе ничего не понимал. Но как на корабле, так и в экспедиции требовался врач, и Генри справедливо рассудил, что компания старого приятеля предпочтительнее соседства с незнакомым человеком. Другая же причина, по которой отказать Джейн было бы для нас решительно невозможно, состояла в том, что успехом финансовой части нашего предприятия мы были обязаны мистеру Шелли, ее отцу, вложившему в экспедицию собственные средства. И поскольку мистер Шелли придерживался взглядов самых современных и никогда не препятствовал ни образованию, ни научным изысканиям дочери, теперь ей безо всяческих споров и раздумий было дано разрешение отправиться с нами. К тому же, решили мы с Генри, предприятие обещало не быть чрезмерно опасным. Да, в пути через океан никто не свободен от случайностей, но у нас был опытный капитан и прекрасная команда бывалых морских волков; конечно, в южноамериканских лесах полно индейцев и диких зверей – но на этот случай с нами шел целый вооруженный отряд, да и мы с Генри сами все-таки чего-то стоили. Я не стал мешать им ворковать над муравьями и вернулся на поляну, где солдаты разбивали лагерь. Наш офицер, немолодой уже человек с седыми усами и шрамом на щеке, мрачно наблюдал за приготовлениями. Я подошел к нему. – Странное дело, капитан: мы идем уже девять дней и все еще не видели ни одного индейца, даже самого захудалого. – Гхм. – Неужели всех их переубивали колонисты? Он явно не был настроен вести беседу, и я не стал настаивать. Я ждал, пока разведут костер: дни здесь были влажные и жаркие, вызывающие жажду и удушье, зато после захода солнца на землю как будто опускался промозглый воздух осени, и делалось зябко. Я вернулся к краю поляны, прислонился спиной к стволу пальмы и машинально чуть не принялся искать в кармане папиросу. Я пристрастился к курению за те пару лет, что прожил в Лондоне: должно быть, тамошний воздух таков, что даже благоразумие врача не уберегло меня от этой пагубной привычки. Для чего воздерживаться от курения, если в этом городе курит сама Темза? Но запах моих папирос оказался совершенно непереносим для Джейн – каждый раз, как мне случалось закурить, она морщилась, раздражалась и заявляла, что у нее болит голова. Потому еще на корабле я предпочел решить проблему несколько, возможно, радикальным способом – выбросил весь запас табака за борт. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что до самого нашего сошествия на берег промучаюсь, существуя в том малоприятным состоянии, которое всегда наступает у курильщика, внезапно и резко оказавшегося от своей привычки, – именно поэтому и отрезал себе путь к малодушному отступлению. Поступить так было давно пора, и я сделал это, конечно, не из одного только нежелания лишать себя приятного общества мисс Шелли… Но, как бы то ни было, теперь шарить по карманам было бы бесполезно. Я откинул голову, прижимаясь затылком к дереву, и вдохнул липкий и влажный предсумеречный воздух. Именно тогда я услышал крик. Это не был панический женский визг – просто крик, звонкий, хоть и заглушенный расстоянием, такой, какой мог бы испустить любой из нас, увидев перед собой что-то поистине пугающее и желая предупредить об этом своих спутников. Но после многих недель на корабле, проведенных вместе, голос Джейн я просто не мог не узнать. Я ринулся обратно, проламываясь через кусты и на ходу выхватывая одной рукой мачете, а другой – револьвер. Когда я очутился рядом с ними, Генри выглядел в точности так же, как, должно быть, выглядел я: револьвер в одной руке, мачете в другой, встревоженный вид, взлохмаченные волосы. А Джейн прижималась к дереву, и совсем недалеко от ее головы из коры торчала стрела. Крепкая деревянная стрела, украшенная разноцветными птичьими перьями. Все это – и крик, и мое появление возле них – едва ли заняло несколько минут, и еще не поздно было действовать. Пока не прилетела еще одна стрела, которая могла бы вонзиться уже не в дерево, я ударил мачете по лиане, перекрывавшей проход в ближайшие густые заросли, и жестом приказал Джейн и Генри следовать за мной. Генри тоже опомнился: – Индейцы!.. Зайдя в заросли как можно глубже, мы легли на землю среди высокой травы. Я чувствовал, как бешено колотится мое собственное сердце, и понимал, что спутники мои ощущают то же. Все замерло. Мы не слышали ни свиста стрел, ни индейских боевых кличей, ни выстрелов или ржания лошадей – значит, до лагеря индейцы не добрались. Еще не добрались?.. Этого мы не могли знать, как и того, следует ли нам пробираться обратно к отряду или мудрее будет затаиться и переждать опасность. Я переглянулся с Генри. Мысли его были мне понятны, я во многом их разделял: нельзя бросать своих. Если мы услышим выстрелы, нужно будет бежать туда. Но я боялся – разумеется, не за собственную жизнь, а за нашу мисс Шелли, рисковать которой мы позволить себе никак не могли. Оставить ее здесь одну? Взять с собой навстречу опасности? – Они не нашли лагерь, – прошептала Джейн. – Давайте подождем еще немного и выйдем. Она даже не выглядела сильно напуганной, и я в который раз почувствовал глубочайшее восхищение ее храбростью и выдержкой. Сам я не был так спокоен и предпочел бы лучше подвергнуться опасности, чем оставаться в неведении. Но Генри кивнул. Она, безусловно, была права. Генри достал карманные часы и показал на десятиминутный отрезок. Мы принялись ждать. Ни звука не доносилось ни с одной из сторон, и воображение со свойственной ему неумолимостью рисовало, что индейцы бесшумно подбираются к нам, чтобы окружить и выстрелить, как только мы пошевелимся. Влажная черная земля к вечеру остыла, и теперь все мы мерзли, но и Генри, и я слишком боялись сделать лишнее неосторожное движение, чтобы снять сюртук и укрыть мисс Шелли. Шерстяные плащи, как назло, остались в лагере. Когда прошло шесть минут из условленных десяти, я встретился вдруг глазами с Джейн. Жалела ли она уже, что отправилась с нами в Новый Свет? Я боялся увидеть в ее взгляде положительный ответ на этот вопрос или даже медленно закипающие слезы. Но увидел искру смеха – будто мы не скрывались сейчас от возможной гибели, а играли в прятки, и вот сейчас из-за дерева выскочат не кровожадные индейцы, а ее подружки, постучат по стволу пальмы и заставят ее водить. – Глупо, да? – прошептала она еле слышно, почти одними губами. – Лежим тут, как разбойники у большой дороги. Мы, разумеется, не ответили, но я заметил, что и у Генри в глазах промелькнули похожие искры. Порой они – Генри и Джейн – казались мне одним человеком, по воле Провидения разделенным надвое и теперь заново счастливо соединившимся. Генри поднял перепачканные землей пальцы. – Terra preta. Посадить здесь злаки – всю Европу накормишь, еще останется. Джейн немедленно тоже зачерпнула горстку чернозема и даже поднесла к лицу понюхать. Из горсти, извиваясь, поднялся длинный червяк черного цвета, и я, заметив это, невольно дернулся и хотел было ее предостеречь, но Джейн невозмутимо подцепила червяка двумя пальцами, сперва сунула под нос Генри, а потом, удовлетворившись длинным латинским названием, выкинула в траву. * Когда истекли десять минут и мы, сочтя, что индейцы уже не вернутся, принялись осторожно подниматься, мои друзья уже сами больше походили на индейцев, чем на леди и джентльмена из хороших британских семей. У Джейн чернел от земли даже кончик носа, а Генри безуспешно пытался оттереть запотевшие и грязные очки. Но нужно было выбираться, и мы, спотыкаясь о кочки и подлесок, побрели на поляну, где остался наш лагерь. Только вот лагеря на поляне не было. Мы обшарили каждый дюйм, но не нашли ничего – ни следов костра, ни палаток, ни забытых вещей, ни даже следов лошадиных копыт. Очевидно, это была не та поляна. Но где в таком случае та?.. Мы ринулись назад, нашли другую тропу, похожую на прорубленную нами же прежде, побежали по ней – но вышли в итоге все на то же место. Хотя я не мог бы поручиться, что это место было тем же: здесь, как и на всех тех полянах, которые мы уже успели обследовать, росло несколько пальм, образовывающих своей листвой что-то вроде обширного шатра, под которым подлесок был ниже и позволял не прорубать себе путь, а остановиться и перевести дух. Мы, правда, не останавливались, а продолжали метаться от дерева к дереву, чувствуя, как нарастает паника. – Главное – не разделяться, – сказала Джейн, когда мы замерли в очередной раз, потерянно глядя друг на друга. Мы с Генри кивнули. Разумеется, такую глупость никто и не собирался предлагать, нам нужно было непременно держаться вместе, чтобы не потерять хотя бы друг друга, потому что лагерь и отряд – это становилось все очевиднее с каждым мгновением – мы уже потеряли. Звуков борьбы никто из нас не слышал, значит, на них не напали. Оставалось только одно предположение – мы попросту заблудились. Заблудились в пяти минутах от лагеря, в джунглях Амазонки, кишащих дикарями, без воды, еды и теплой одежды, с двумя револьверами и тремя мачете… Мы трое – женщина, кабинетный ученый, последний раз стрелявший в тире несколько лет назад, и я, который был тогда с ним и с тех пор тоже не упражнялся в стрельбе. Больше всего пугала даже не опасность, а перспектива провести ночь в холодном влажном лесу, не имея возможности согреться ни снаружи одеждой, ни изнутри горячей водой или джином. Если в тех условиях, в которых мы находились, кто-то из нас подхватил бы даже самую обыкновенную простуду, ослабленный организм неминуемо привлек бы к себе таящиеся в нездоровом воздухе здешних мест неизвестные науке болезни. И мне совершенно не улыбалась мысль стать их первооткрывателем. Мы сидели втроем на поваленном дереве и тщетно пытались развести костер. Генри упорно стучал камнем о камень, силясь высечь искру, но влажность, должно быть, была такая, что ничего не происходило. Джейн притихла, опустила голову и обхватила себя руками за плечи. Сюртуки мы сняли одновременно, будто соревнуясь в проворности, и укрыли ее каждый со своей стороны. Джейн по очереди – начав, конечно, с Генри – слабо нам улыбнулась, и я ощутил благодарное пожатие ее холодных пальцев. Захотелось отчего-то удержать ее руку в своей и поцеловать – но я совладал с этим неуместным порывом. Джейн выглядела потухшей и усталой, но я не знал, будет ли правильно в наших обстоятельствах дать ей заснуть: во сне замерзнуть куда легче, и я боялся, что, несмотря на наше импровизированное одеяло, именно это с ней и произойдет. – Мы переночуем здесь, а наутро нас найдут, – с уверенностью в голосе сказал ей Генри. – Не бойся. Джейн едва заметно кивнула. Генри поправил очки и серьезно посмотрел на меня. – Уолтер, дружище, такой друг, как ты, это, считай, часть семьи, – он усмехнулся. – Поэтому, думаю, не будет ничего неприличного, если я… – он перевел взгляд на лицо Джейн, и тон его голоса немедленно смягчился, из иронического, которым он говорил, обращаясь только ко мне, сделался нежным. – Если я буду держать ее в объятьях, чтобы она могла спать и не замерзнуть. Потому что если отдохнет хотя бы она – будет больше шансов, что завтра мы все-таки выйдем на наш лагерь. Я кивнул, и он обвил Джейн руками, прижимая ее к груди и явно собравшись держать ее так всю ночь. Всю жизнь, сколько я знал Генри, он был таким: готовым бескорыстно и, кажется, действительно не понимая до конца, что чем-то жертвует, отдавать последний шиллинг, свободное время, силы или – как теперь – тепло собственного тела. Это выходило у него как-то естественно, не как подвиг или самопожертвование, а как самый обычный поступок, который каждый день такие люди, как он, совершают для друзей и любимых, не требуя от них ничего взамен. За годы нашей детской дружбы он не раз выручал меня в ущерб себе самому: не спал ночей, помогая мне подготовиться к особенно сложным для меня экзаменам, сидел у моей постели, если мне случалось заболеть, а однажды даже… Впрочем, этого я вспоминать не любил, как, кажется, и он. Хотя я не был уверен, что он вообще об этом еще помнил: характер у него всегда был куда легче моего. Теперь же, сидя на холодном бревне и изо всех сил стараясь унять дрожь, я чувствовал себя так, будто и вправду, упаси Господь, подглядываю за семейной сценой. Джейн уснула, и тишину теперь нарушало только негромкое тиканье карманных часов Генри. Но вокруг нас стремительно темнело, и вскоре наступила черная непроглядная ночь. Она уже не казалась такой замершей и тихой, каким был вечер. Теперь лес наполнился звуками – далекими, вкрадчивыми, непонятными. Я вздрогнул и чуть не схватился за револьвер, когда моей щеки коснулось крыло скользнувшей мимо летучей мыши. Меня мучительно клонило в сон, и оттого все чувства обострялись, любые шорохи казались шагами, а смутные тени – силуэтами чудовищ. Единственным источником света, позволявшим разглядеть хоть что-то, была мерцавшая чуть в отдалении гнилушка. Такие встречались и в привычных лесах наших широт, однако светились куда слабее. Эта же горела так, как будто сквозь листву пробивались отблески газовой или керосиновой лампы. Этот яркий, но зыбкий и холодный свет навевал мысли о призраках и мертвецах, и будь на моем месте человек более склонный к мистицизму, ему непременно стало бы не по себе. Меня же больше беспокоил холод и отсутствие у нас провизии и воды. И если теперь остро ощущалась только первая проблема, я не мог не понимать, что уже наутро вторая станет для нас настоящей бедой. Я взглянул на Генри – он, обняв Джейн и уткнувшись лбом ей в волосы, все-таки спал. Он имел на это полное право: не только он отдавал мисс Шелли тепло, но и она согревала его в ответ, позволяя спать без лишних рисков. Я же боролся и со сном, и с холодом, и еще с каким-то неясным чувством – ощущением, что из нас троих я лишний. Конечно, это чувство было естественно: ведь спутники мои заключили помолвку незадолго до нашего отплытия и по возвращении планировали обвенчаться. Я прекрасно понимал, что друг не вправе рассчитывать на большее внимание, чем невеста, и нисколько не роптал за это ни на Генри, ни на судьбу. Мисс Шелли тоже общалась со мной тепло и дружески, но по-настоящему мы так и не сблизились: говорили друг другу “вы” и в беседах пользовались преимущественно посредничеством Генри. Это тоже не было мне удивительно: вероятно, я, несколько замкнутый и часто мрачный, не мог быть хорошим собеседником для такой живой и непосредственной юной леди. В таких мыслях я провел почти полночи, жалея, что не могу закурить. На поляну тихо вышло какое-то небольшое животное, село прямо передо мной и принялось на меня смотреть. Животное было похоже на крупного кролика, только уши покороче, и я взвешивал мысль подстрелить его – чтобы иметь пищу, если нам все же удастся развести огонь. Но будить моих спутников выстрелом очень не хотелось, и когда я решил не убивать зверя, он, если мне не привиделось в полудреме, одобрительно мне покивал. Глаза у зверя были глубокие и черные, и в них стояли слезы, и Джейн говорила: зачем вы взяли меня с собой, а теперь не можете защитить?.. Проснулся я от прикосновения к плечу. Генри смотрел на меня. – Уолтер, проснись, ты мне нужен. Он говорил очень тихим шепотом, так, что я едва его слышал, – оберегал сон мисс Шелли. – Сменишь меня? Руки онемели, не могу больше. Я не сразу понял, о чем он меня просит, а когда понял – осторожно перенял у него драгоценную ношу. Мисс Шелли не проснулась, только вздохнула во сне и прижалась щекой к моему плечу. Освобожденный Генри тут же уронил голову на грудь и снова уснул. А я чувствовал, как согреваюсь. Бедная Джейн, которую мы не хотели отдавать на растерзание ночному туману, стала в результате для нас самих подобием живой грелки. В далеком свете гнилушки я видел, как подрагивает от ее дыхания волнистая прядь ее черных волос, видел ее сомкнутые ресницы и приоткрытый рот… Все это было странно созерцать так близко, и я невольно подумал о том, что, проснувшись, мисс Шелли едва ли будет довольна обнаружить себя в объятиях человека, который все еще оставался для нее не более, чем “доктором Блэквудом”. Но она пошевелилась, устраиваясь удобнее, и мыслей в моей голове не осталось. А в следующий раз я проснулся от крика. Уже рассвело. Все смешалось у меня в наполовину еще спящем мозгу: Джейн, Генри, лес, дикари, опасность… Я чуть не вскочил, но вовремя вспомнил о мисс Шелли. Она тоже вздрогнула, подняла голову, и в ее взгляде читалось непонимание. А потом крик повторился снова: – Уолтер! На помощь! Да черт! – Генри! А вот это крикнула уже Джейн. Все ее оцепенение мигом спало, от нее вчерашней – дрожащей, напуганной и тихо льнущей к нам – не осталось и следа. Теперь она бежала впереди меня, и я едва мог за ней угнаться. – Генри! Найти его было нетрудно. Мы, чуть не споткнувшись обо что-то белое, показавшееся мне черепом какого-то животного, вылетели на поляну. Генри висел футах в шести над землей, оплетенный чем-то вроде гибкой зеленой лианы – сперва мое сердце рухнуло в пятки, потому что я принял ее за гигантских размеров змею, но мгновение спустя понял, что мы имеем дело всего лишь с растением. Лиана обхватывала Генри вокруг талии и сковывала его руки, держа их разведенными в стороны, словно у распятого. Он выглядел взъерошенным, с его волос слетела лента, и они волнами рассыпались по плечам, но, кажется, он был цел – только очки съехали набок. Не успел я хоть что-то сказать или сделать – как Джейн рубанула мачете по ближайшей из лиан. Струя зеленого сока брызнула во все стороны, и мы едва успели отскочить: на земле остались шипящие прожженные дыры, листья и трава прямо на глазах у нас почернели. – Не режьте его! – крикнул нам Генри, – я не знаю, что это, но оно ядовито! Эти слова, конечно же, только подстегнули тревогу мисс Шелли, и она рванулась вперед – мне пришлось удержать ее, несколько грубовато схватив за руку. Увы, мы были теперь не в том положении, чтобы заботится о вежливости и этикете. – Как тебя угораздило? – крикнул я Генри, приставив ко рту ладони рупором. Генри попытался было ответить, но – вероятно, от нашего с мисс Шелли вторжения – растение пришло вдруг в движение, зашевелилось, лианы поползли вверх, добавляя Генри пут, и их сходство со змеями стало и вовсе поразительным. Пораненное Джейн щупальце встряхнулось, будто сбрасывая боль, и присоединилось к прочим. – Что оно с тобой делает? Как тебе помочь? – Не знаю!.. Но сделайте что-нибудь! Его голос сделался внезапно выше и утонул в паническом крике – лианы потащили его вверх, к закрывающим небо широким пальмовым листьям. Джейн все еще вырывалась и пыталась куда-то устремиться, но я продолжал, уже с трудом, удерживать ее. Слишком большим риском мне виделось подпустить ее близко к этому растению, чем бы оно ни было. Но и сам я не знал, как выручить несчастного Генри, застрявшего, как муха в паутине, в гибких ветвях. Мы потеряли его из виду за листьями. Казалось, будто лес поглотил его, как болотная трясина, и снова затянулся спокойной листвой, словно пруд тиной. И ни кругов, ни ряби на воде не осталось. – Ты меня слышишь? Генри, ты жив? Он долго не отвечал. Единственное, что мы слышали – шорохи и скрипы, свидетельствовавшие о том, что там, наверху, идет жестокая борьба человека с природой – борьба за выживание. Джейн сбросила наконец мои руки, но точно так же, как и я, была бессильна хоть что-то сделать. Мы просто замерли посреди поляны и смотрели вверх, затаив дыхание и не решаясь пошевелиться. Нам оставалось надеяться на Провидение. И Генри закричал снова. Это уже не был тот крик, которым он звал меня на помощь, не был даже тот панический возглас, который вырвался у него, когда лианы утягивали его наверх. Это был отчаянный и пронзительный крик боли – так кричит человек, которому уже все равно, что его кто-то слышит. Что-то закричала и Джейн – но ее я почти не понимал, в ушах у меня еще звенел вопль Генри. А в следующую секунду Генри рухнул с высоты на землю – лианы разжали свои тиски и замерли, будто ничем не отличались от самых обыкновенных растений вокруг. Я опустился над ним на колени – Джейн снова успела раньше меня и уже обнимала его за плечи, пытаясь приподнять. Генри был в сознании и упал на удивление удачно – на кочку, покрытую лишайником. Ни одна конечность не изогнулась под неестественным углом, и я надеялся, что мягкий подлесок уберег его от переломов. Даже очки с него не слетели, и Джейн бережно поправила их. Генри же нашарил расфокусированным взглядом меня. – Уолтер… забери Джейн… уходите отсюда! Эта штука… если она вернется… Джейн обхватила обеими руками его голову и что-то шептала – кажется, о том, что мы никуда не уйдем и никогда его не бросим. Я, напротив, склонен был с ним согласиться: оставаться в непосредственной близости от растения, чуть его не сожравшего, было бы по меньшей мере неосмотрительно. Но и бросать его здесь, разумеется, никто не собирался. Я снова отстранил Джейн и помог Генри сесть, а потом и подняться на ноги. Он почти повис на моих руках, но справился сделать несколько шагов прочь от злополучной поляны. Пока мы шли, я попытался бегло осмотреть его – хотя бы так, как мог это сделать, пользуясь только собственными глазами, не прощупывая его кости и не снимая одежду. Выглядел он неплохо: бледность и дрожание губ я списал на сильнейший испуг. Его рубашка в нескольких местах была порвана и испачкана кровью, но я решил, что его могли поранить ветви окрестных деревьев, пока он падал, или, наоборот, поднимался, зажатый тисками лиан. Увы, мы с мисс Шелли не могли предложить ему даже воды. Мы усадили его все на то же бревно, на котором провели ночь. – Расскажи все по порядку, – мягко попросил я, заглядывая ему в глаза. Генри кивнул. Он выглядел сосредоточенным и до крайности напряженным, как будто разговаривать с нами ему удавалось только благодаря мобилизации всех сил и нечеловеческому усилию воли. Когда он заговорил, голос его звучал тихо и слабо, но постепенно набирал силу – он словно испытывал собственные возможности. – Я проснулся на рассвете, когда вы еще спали. Пошел… немного размяться. Я думал, что смогу найти какие-нибудь съедобные плоды… Мне показалось, что я вижу что-то вроде… плода мангрового дерева… Я потянулся, чтобы его сорвать, и… дальше вы знаете. Голос его несколько раз прерывался, он закрывал глаза, но раз за разом безжалостно вынуждал себя говорить дальше. – Эти лианы… они как будто живые, как будто это не растение вовсе. Они меня схватили… Я не мог пошевелиться. И потом… – Что произошло, когда они подняли тебя наверх, Генри? Когда ты кричал? Он сжал мою руку. – Уолтер, я не знаю! Это не растение, это дьявол. Я не знаю, почему оно меня отпустило, но я чуть не отправился к праотцам. Оно вонзило в меня что-то, сразу в нескольких местах… – он поморщился и быстро покосился на Джейн. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, бледная и встревоженная, и он замолчал. – Как ты сейчас? Она провела рукой по его волосам, немного пригладив разметавшиеся пряди. Лента, вероятно, была утрачена безвозвратно – за такой мелочью возвращаться к растению никому не хотелось. – Лучше, – он мягко ей улыбнулся. – Все в порядке, Джейн. Я не знаю, что это было, но мы от него отделались. Я давно знал Генри, и потому чувство тревоги меня не покидало. Его слова, обращенные к Джейн, меня совершенно не успокоили. По многим признакам, среди которых были его сжатые в линию губы, сведенные брови и то, что он не пытался, вопреки обыкновению, пошутить над произошедшим или зарисовать странное растение в своей записной книжке, я понял, что в порядке у него далеко не все. В то же время я не понимал, отчего бы ему в этом не сознаться: Генри никогда не отличался болезненной гордостью, которая заставляет людей вроде меня не выдавать своего состояния даже близким друзьям. Генри всегда был со мной честен, даже если эта честность сделала бы его уязвимым. – Ты можешь идти? – спросил я его. Он вскинул брови. – Разумеется. А разве нам что-нибудь еще остается? Мы должны найти отряд или хотя бы выйти к водоему. Времени терять нельзя. Он решительно поднялся и зашагал в направлении, противоположном той поляне, где на него напали. Нам с Джейн оставалось последовать за ним, хотя я, в отличие от мисс Шелли, которая, кажется, окончательно уверилась в том, что беда позади, с тревогой смотрел на его напряженную спину. * Мы шли уже три часа – Генри следил за временем по часам. Я чувствовал, что горло начинает пересыхать от жажды, и мог только догадываться, что испытывают мои спутники. Мисс Шелли, словно беря пример со своего молчаливого жениха, не произнесла за все это время ни слова. Я тоже молчал. Ни компаса, ни карт у нас не было, и приходилось ориентироваться по солнцу: река осталась на юго-западе, и если мы шли в правильном направлении, через час или два должны были выйти на ее берег. Новых несчастий по пути с нами не произошло, единственным неудобством, помимо надоедливых москитов и затруднявшего ходьбу подлеска, было болото – которое, впрочем, мы без труда преодолели, переступая с кочки на кочку. Генри подхватил Джейн на руки – и ничто, кроме чуть сильнее обычного напрягшихся плеч и закушенной губы, не выдавало, что на этот раз сделать это ему было непросто. Помимо дружеского сочувствия, меня терзало любопытство врача: я перебирал в голове различные варианты, но так и не мог отыскать причину его странного состояния. Шел он без усилия, мысль о переломах я уже давно отринул. Растение поранило его и теперь эти раны воспалились? Это было бы вполне возможно, но такому предположению противоречило практическое отсутствие кровотечения – несколько пятен на рубашке давно засохли и не расползались. Впрочем, я начинал догадываться о причине о его молчания: Генри не хотелось пугать нашу прекрасную спутницу. Он переносил, может быть, адские мучения, притворяясь беззаботным, и делал это только ради мисс Шелли. Насчет реки мы не ошиблись – уже минут через сорок, к нашему великому облегчению, сквозь ветви впереди стала виднеться вода. Мы бросились вперед, как будто у каждого из троих открылось второе дыхание, упали на колени на берегу и принялись пить, зачерпывая воду ладонями и не думая ни о сомнительной ее чистоте, ни о крокодилах. Прошло не так уж и много времени с тех пор, как мы пили в последний раз, но так уж устроен человек, что перспектива чего-то лишиться заставляет его в десять раз сильнее этим дорожить. Мы с Джейн еще самозабвенно пили, когда Генри вдруг выпрямился. – Я ненадолго отойду, не ходите за мной. Здесь безопасно, ничего не случится, если мы разделимся на несколько минут. Мы проводили его тревожными взглядами. Прежде чем скрыться за грудой камней, отделявшей одну часть берега от другой, он взглянул на меня как-то странно, будто выжидающе. И я понял: он хотел бы поговорить со мной наедине, щадя чувства мисс Шелли. Мне оставалось только придумать, как оставить ее, не возбудив в ней подозрений. Это место действительно выглядело безопасным, и я не боялся нападения дикарей или животных, понимая, что Джейн достаточно благоразумна, чтобы не соваться в воду и не забредать в чащу. Несколько минут я сидел возле нее, а потом встал и сказал как можно непринужденнее и бодрее: – Я пойду разведаю обстановку. Ждите меня здесь. Она подняла глаза, и в них читалось не только недоверие, а еще и глубокая усталость. – Какую обстановку, доктор Блэквуд? Я замялся. Честно говоря, плана у меня не было, и я не знал, что ей ответить. – С Генри что-то происходит, да? – спросила она тихо. – Я пойду с вами. Меня охватило вдруг раздражение. – Это я и хочу выяснить, мисс, – проронил я ядовито. – И смогу это сделать в том случае, если вы со мной не пойдете. Подождите, пожалуйста, здесь. Странно, но это подействовало. У меня сжималось сердце при мысли, что я обидел нашу дорогую Джейн, но вместе с тем я понимал, что в ее присутствии Генри никогда не откроет мне правду. И я ушел по берегу прочь от Джейн, оставляя ее вдалеке неприкаянной серой фигуркой, сидящей на песке. По ту сторону от тяжелых валунов я и вправду обнаружил Генри. Он лежал на боку, сжавшись в комок и подтянув колени к груди. Глаза у него были зажмурены, и он держался зубами за рукав рубашки, словно останавливая готовый сорваться с губ стон. Я осторожно тронул его за плечо. – Генри. Здесь только я. Ты все-таки расскажешь мне?.. Помнишь, что я врач? Он поднял на меня затуманенный взгляд. Его трясло. Лоб блестел от пота, и светлые кудри липли к лицу. Я не торопил его и ждал, пока он заговорит сам. – Уолтер… я не хотел… при ней. Я понимающе кивнул. – Та штука… она воткнулась в меня и, наверное, что-то впрыснула… свой яд. Это чертовски больно, Уолтер. Я не знаю… Оно не проходит. Я не считал, но по ощущениям за последние несколько часов Генри произнес “я не знаю” больше раз, чем за всю свою прежнюю жизнь. И это не на шутку пугало. – Следы остались? Позволишь мне взглянуть? Он кивнул и принялся раздеваться. Я внимательно его осмотрел. Местах в четырех на груди и на животе я обнаружил у него действительно что-то вроде следов проколов – как если бы неумелая медсестра колола чересчур толстой иглой. В ответ на мои осторожные прикосновения к этим следам он шипел, вздрагивал и подавался назад, рефлекторно пытаясь уйти от моих рук – впрочем, так же он реагировал на любую попытку коснуться и кожи вокруг. Лоб его пылал, глаза выглядели влажными и воспаленными, и я понимал, что у него начинается горячка. – Что ты чувствуешь сейчас? Я мог бы предсказать, с каких слов начнется его ответ. – Не знаю… Как будто все горит. Как будто у меня вместо крови внутри огонь. Я пытаюсь терпеть, Уолтер, но я… Он сжал зубы, мотнул головой и заставил себя улыбнуться. – Пусть эту тварь назовут в честь меня. И еще, знаешь… позаботься о Джейн. Она будет безутешна, но ты хороший человек, и может быть… Он осекся и с ужасом уставился на что-то у меня за спиной. Я оглянулся. По реке плыла лодка, не где-то вдалеке, уже почти возле берега. Человек, сидящий на веслах, явно греб в нашу сторону. А в волосы гребца и сидящего в лодке пассажира – это легко было заметить с берега – были вставлены несколько цветных перьев, похожих на те, которыми была украшена спугнувшая нас тогда стрела. Генри вскочил, покачнулся, схватился за камень, попытался натянуть рубашку, запутался в ней и чуть не упал. Я представлял, какую боль, должно быть, причиняет ему каждое движение, и поспешил помочь. В несколько мгновений я кое-как его одел, и мы выбежали из-за камней туда, где оставили Джейн. Она сидела на прежнем месте и при нашем появлении, даже не повернув в нашу сторону головы, лениво ткнула пальцем в направлении лодки. – Индейцы плывут. – Вы заметили это и не позвали нас на помощь?! – Вы сказали мне сидеть здесь, доктор Блэквуд, и я сижу. Разве я должна делать еще что-то? Я взглянул на Генри – на его лице снова застыла маска спокойствия, но на то, чтобы спорить с мисс Шелли, сил у него, кажется, все-таки не оставалось. Не оставалось их и чтобы куда-то бежать. Мы стояли на берегу и ждали – в конце концов, если бы плывущие в лодке дикари были настроены кровожадно, они уже давно могли бы выстрелить: расстояние, разделявшее нас, стремительно сокращалось. Когда лодка причалила и нам навстречу шагнул немолодой смуглый человек, мы с Генри столкнулись плечами – каждый со своей стороны попытался заслонить Джейн собой. Генри схватил ртом воздух и тихо зашипел. Индеец поднял вверх пустые ладони, и мы поспешили сделать то же самое, хотя я чувствовал, как карман оттягивает револьвер, да и мачете оставался за поясом. Потом он что-то сказал своему спутнику, сидевшему на веслах. Увы, никто из нас не понял ни слова. И тут на меня снизошло что-то вроде вдохновения. Я шагнул вперед и сделал несколько жестов: во-первых, показал, будто зачерпываю ладонью воду и пью, во-вторых, будто кладу что-то в рот и прожевываю, и, наконец, сложил руки, как в молитве. Я действовал наугад и не ожидал, что моя безмолвная просьба о помощи возымеет эффект. Но индеец внезапно склонил голову, как если бы чопорно и сдержанно приветствовал нас, а потом указал на свою лодку. Я повернулся к Генри и Джейн и улыбнулся. – Считаю, что было бы невежливо манкировать. Может быть, конечно, нас съедят или принесут в жертву местному божеству, но все лучше, чем… – Я не против, чтобы меня съели, – тихо, чтобы слышал только я, прошептал Генри. – Тебя, сдается мне, уже, – отозвался я, забираясь в лодку и протягивая руку мисс Шелли. Ее пальцы оказались холодными и немного влажными. От усталости? От страха? От беспокойства за Генри? * Мы причалили возле небольшого берегового поселения: несколько хижин, крытых пальмовыми листьями и образующих почти правильный круг, в середине которого оставалось пустое пространство, что-то вроде площади. Один индеец остался с нами, а другой, жестом приказав нам никуда не уходить, скрылся в большей из хижин, чтобы через несколько минут появиться снова в сопровождении двух соплеменников – высокого седого старика с массивным ожерельем вокруг шеи (ожерелье состояло из костей, но явно не человеческих, это я понял, как только мне удалось приглядеться) и юркого молодого человека с умными темными глазами, взгляд которых перебегал с одного из нас на другого. – Вы ехать из-за океан? – спросил он на невероятно ломаном, но все-таки английском, с трудом выговаривая слова. – Почему вы здесь? – Мы приплыли в составе экспедиции и заблудились. Он передал что-то старику на своем языке, тот кивнул. – Вам дать есть и пить? – Да. И один из нас ранен, – я указал на Генри, он с досадой скривился. – Точнее, отравлен каким-то растением. Быть может, у вас найдется противоядие… За моей спиной тихо ахнула Джейн: я только теперь понял, что выдал в один миг то, что мы с Генри так усердно скрывали от нее, но спохватился поздно. Она глядела теперь на Генри с той чисто женской собачьей жалостью, которая, по моим наблюдениям, у представительниц ее пола необычайно сильна и тесно связана с любовью. Я предпочел даже взглядом оставить их наедине и повернулся к нашему индейцу. – Оружие, – сказал вдруг он, указывая на лезвие, торчащее у меня из-за пояса. – Нельзя. Расставаться с оружием, честно говоря, мне не хотелось: несмотря на доброжелательность, это были дикари, и никто не мог поручиться, что в следующую минуту им не придет в голову зажарить нас на костре во славу какого-нибудь Кецалькоатля. Но, поняв, вероятно, мое замешательство, индеец что-то сказал соплеменникам, и один из тех двоих, что были с нами в лодке, подошел ко мне и принялся довольно грубо обыскивать. Второй занялся Генри, который побледнел еще больше прежнего и закусил губу: я понимал, что под действием яда все его тело превратилось в оголенный нерв, и одежда едва ли сильно смягчала бесцеремонные прикосновения сильных и малочувствительных пальцев индейца. Оружия в результате мы оказались лишены (револьверы индейцы тоже безошибочно отнесли к этой категории), и один из дикарей, тот, что обыскивал меня, шагнул в сторону Джейн. Генри, все еще бледный от боли, заступил ему дорогу. – Ее не трогать! Черноглазый переводчик тут же подскочил к нему. – Мы хотеть забрать оружие. Мы не трогать! – Вы трогать, – в тон ему отозвался Генри со злым сарказмом. – Если хотите ее обыскать, позовите женщину. Должны же они у вас где-то быть? Он огляделся по сторонам, как будто действительно рассчитывал обнаружить место, где эти люди держат своих скво. Переводчик помялся, но, должно быть, все-таки понял, потому что обратился к старику, и тот послал одного из соплеменников в дом. Генри стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и ждал, пока посыльный не вернулся в сопровождении немолодой женщины в расшитом причудливыми узорами платье и с красными нитями, вплетенными в волосы. Только при виде нее Генри отступил и позволил ей подойти к Джейн, все это время робко выглядывавшей у него из-за плеча. – Женщина! – торжественно объявил нам переводчик. – Спасибо большое, ваш вечный должник, – бросил Генри, и в его голосе слышалось больше яда, чем текло сейчас у него по венам. – Вождь звать вас дом, – объяснил нам переводчик после того, как высокий старик произнес что-то, жестикулируя и глядя отчего-то на Генри. По всей видимости, за ним теперь окончательно закрепился в их глазах статус главы нашего маленького отряда. То, что говорить с ними пытался по большей части я, а не он, только укрепило их в этой мысли: вождь тоже был немногословен. Мы прошли в дом; в нем царила приятная прохлада. Само помещение представляло собой небольшую комнату с покрытым циновками земляным полом. Чуть в отдалении я заметил проход во внутреннюю, более потаенную часть дома, отделенную бамбуковой завесой. Я понял, что мы находимся в некоем подобии приемной залы вождя. Из-за бамбуковой завесы показалось несколько женских лиц, вождь что-то сказал, и женщины подошли ближе. Та, что шла с нами, присоединилась к ним. Нас усадили на циновки и поднесли каждому глиняную миску с зеленоватой жидкостью – то ли напитком, то ли супом. Пахла она неплохо, да и на вкус оказалась весьма приятной, но я ощущал, что Генри сейчас совершенно не до этого. Нельзя было не то что быть уверенными, что здесь могут помочь ему, но даже всерьез надеяться на это – если европейская медицина в моем лице была в тупике, что могли сделать дикари? Он, тем не менее, вспомнив, должно быть, что многие народы не терпят отказа гостя от пищи, пригубил отвар вместе с нами. Наш переводчик вышел вперед и ткнул себе в грудь пальцем. – Я имя Джек Капибара. Я говорить язык за океан. Отец приплыл из-за океан, мать жил тут. – Я посмотрел на него внимательнее: он и вправду походил на метиса. – А как вы имя? Я, снова отдуваясь один за нас троих, представился и представил своих спутников. Капибара что-то передал вождю, но я не был уверен, что он запомнил наши имена. По крайней мере, ничего, даже отдаленно похожего на них, он не произнес. Потом вождь спросил что-то, и Капибара указал Генри. – Ты сказать ваш вождь плохо. Генри невесело усмехнулся по поводу “вождя”, а я попытался объяснить, что с ним произошло, стараясь говорить короткими предложениями и использовать слова, которые, на мой взгляд, были проще других для понимания. Слушая мой рассказ, Капибара мрачнел, а когда передал его остальным, женщины ахнули, а вождь вгляделся в лицо Генри. – Как это давно? – спросил Капибара. – Сегодня утром. Пять или шесть часов назад. Вождь с восклицательной интонацией произнес что-то длинное, а потом вдруг встал со своей циновки, подошел к Генри и склонился перед ним в почтительном поклоне. Тот опешил и только усилием воли заставил себя не отодвинуться. Капибара перевел: – Вождь говорит, что ваш вождь очень хорошо воин. Наш воин не мочь идти после Ловушка Смерти. Очень много боль. Наш воин слабый. Ваш вождь сильный. – Ловушка Смерти?.. Я смотрел на Капибару, но краем глаза видел, как поморщился в ответ на восхваления Генри и как Джейн прижала одну руку к груди, а другую ко рту. Мне не хотелось поворачиваться и видеть, каким взглядом теперь она смотрит на Генри. – Она растет лес. Тронуть – хватает. Подвешивает. – И впрыскивает яд? – Она… оставлять сын. – Капибара искал слово и вдруг обрадовался, нашел, – она оставлять наследник. Ей нужно смерть, чтобы жить. Она делает дыра, много дыра, человек или животное. И когда человек или животное умирать, она пускать корни. Я не смотрел на Генри, но физически ощутил, как его передернуло. Мне вспомнилось вдруг, что на той поляне мы видели что-то вроде черепа какого-то животного. Должно быть, оно, как и Генри, попалось в эти силки и, проносив в себе яд несколько часов или дней, способствовало размножению дьявольского растения, сделавшись удобрением для нового его саженца… Теперь передернуло и меня. Встречаться глазами с Генри сейчас мне совершенно не хотелось, и я боялся себе представить, что он чувствует… Погибнуть в лесах Амазонки от руки индейца или от зубов хищного зверя было бы неприятно, но это был риск, некоторую вероятность которого мы, как бы ни уверяли друг друга, что предприятие наше безопасно и что не будет ошибкой втянуть в него мисс Шелли, все-таки сознавали. Но умереть вот так – медленно, мучительно, по воле какой-то твари, пожелавшей сделать человека инкубатором своих будущих отростков и удобрить им землю его трупом, – это, пожалуй, выходило за любые рамки. И видя, что Генри лишь слегка изменился в лице, я склонен был думать, что поклон вождя был не так уж и неуместен. Со своей циновки вскочила Джейн и едва не бросилась нашему гостеприимному хозяину в ноги – но вовремя сдержала себя и всего лишь подалась вперед в каком-то почти исступленном неудержимом порыве. – Сделайте же что-нибудь! Он не должен, не может умереть! Сделайте! Заклинаю вас Господом… всеми богами, в которых вы верите! – Джейн! Голос Генри прозвучал твердо, почти строго, она опомнилась, обернулась… и тем неожиданнее было то, что случилось в следующее мгновение – Генри внезапно лишился чувств. Он просто как-то сполз на пол, беззвучно и даже почти незаметно, как будто это не он только что говорил и как будто не он был центром всеобщего внимания. * Генри перенесли за бамбуковую завесу и уложили на что-то вроде постели из широких пальмовых листьев. Нас попросили выйти в общую залу, и если я с готовностью повиновался, то мисс Шелли уговаривало все племя во главе с Капибарой. Наше присутствие, объяснил он, мешало провести хитроумный местный обряд, во время которого они просили своих богов исцелить гостя, храброго вождя племени людей из-за океана. Я понимал, что время уходит, и что пока мы сидим и слушаем приглушенное монотонное пение и ритмичные удары по обтянутому крокодиловой кожей барабану, наш друг, наш добрый, умный, смелый и любознательный Генри медленно умирает. Осознание поднималось в моем сердце горячими волнами отчаяния, и в эту минуту, глядя на вздрагивающие плечи Джейн, я мысленно дал обет, что все что угодно готов отдать за чудесное избавление моего друга. Уж лучше бы на его месте оказался я. У него было будущее, невеста, старушка-мать в Ноттингеме, любимая работа и какая-то невозможная, в чем-то даже, может быть, неприличная легкая страсть к жизни – такой я не встречал больше никогда и ни у кого. А я – да что я… Я жил, как умел, но никогда не умел делать это с таким изяществом… Какие нелепые глупости, думал я, иногда совершает судьба. Такой, как Генри, должен был или прожить счастливую, долгую, полную жизнь и спокойно скончаться в собственной постели в окружении внуков и правнуков, или уж вспыхнуть, как искра, и расплавиться в горниле войны или революции – борьбы за правое дело. Но умереть вот так… Глупо, глупо! Хотя, может быть, будь я, как он, ботаником, нашел бы своеобразное величие в том, чтобы после смерти немедленно стать частью леса. – Ты женщина вождя? К нам незаметно подкрался Капибара: погруженные в свои мысли, мы не услышали его шагов. Джейн подняла голову, но я сомневался, что за пеленой слез и горя она его видит, и тем более сомневался, что она понимает, что он говорит. – Она его невеста, – ответил я, уже не заботясь о точности формулировок. Если им нравится считать Генри вождем – пускай считают. Хотя бы похоронят с почестями. Капибара явно не знал, что такое невеста, но понял, что в целом мой ответ утвердительный. Он протянул было руку, чтобы повести Джейн за собой, но отдернул, вспомнив о том, что “вождь”, кажется, не позволял чужим мужчинам трогать ее. Она пошла с ним и так, даже почти побежала, а я – меня не позвали, но и не запретили мне идти – поплелся за ними следом. Генри пришел в себя. Он тяжело дышал; рубашка на нем была распахнута, и старый индеец водил по коже обмакнутым во что-то красновато-бурое пальцем, будто соединяя между собой следы проколов множеством переплетенных линий. Джейн подозвали ближе, и она опустилась на колени в изголовье, коснулась его лба и погладила по волосам. Индеец бросил на нее короткий взгляд и сказал одно только слово. Капибара перевел: – Хорошо. Я не знаю, сколько длилась эта странная процедура – может быть, десять минут, а может быть, целый час. Я стоял у входа, снова чувствуя себя лишним и не зная, куда себя деть. Джейн же будто понимала смысл происходящего: она сидела и гладила Генри по голове, а индеец чертил линии, и их движения казались слаженными, будто они были не такими непохожими друг на друга двумя людьми, а единым многоруким божеством. Иногда Генри тихо стонал, цеплялся пальцами за листья, на которых лежал, и выгибал спину, словно пытаясь уйти от боли, и тогда Джейн наклонялась и целовала его в лоб. Обо мне все забыли. Я стоял, не зная, лучше ли мне уйти или остаться молчаливым свидетелем этой сцены – сцены странной и будто бы, по крайней мере, так виделось тогда мне, глубоко, даже чрезмерно личной для каждого из участвовавших в ней. Не знаю, какое женское чутье владело тогда Джейн, но она совершенно слилась с племенем, из английской барышни превратившись в индианку. Я не удивился бы даже, начни она произносить такие же странные слова, которые бормотал старик и еще несколько человек, обступивших постель. Пахло чем-то сладким и терпким, в едином ритме двигались смуглые руки, шелестели перья и, словно колокольчики вдалеке, позвякивали браслеты на запястьях женщин. Многорукий бог гладил Генри по плечам, перебирал его золотистые волосы, колдовал над его ранами, и тело его расслаблялось, отпускало боль, отпускало само себя. Генри как будто бережно вывели из темницы его собственной воли, не грубостью, но лаской и вниманием заставили утратить последние остатки выдержки, сломали броню его самообладания, и когда из-под опущенных ресниц потекли слезы, а губы разомкнулись, пропуская громкие, ничем уже не сдерживаемые стоны, я понял, что ему становится легче. Я врач, я видел разные болезни и разных больных. Но никогда еще я не сознавал так явно, что любое, даже вызванное самыми объективными причинами страдание зависит от факторов не только и не столько внешних, сколько внутренних, душевных. И Генри все время нашего пути в десятки раз умножал свою боль, пытаясь ее терпеть. Очки индейцы с него почему-то так и не сняли, видимо, не разобравшись в предназначении необычного предмета, и теперь они постепенно запотевали и вскоре окончательно скрыли от нас глаза Генри и лишили его возможности что-либо видеть. Впрочем, ему в этом не было необходимости: когда воздух сделался тяжелым, а звон призрачных бубенцов, казалось, наполнил собой все, включая мой собственный череп, я заметил, что Генри спит. Он спал, и, несмотря на залегшую меж бровей складку, выглядел почти по-детски безмятежным. Во всем этом и правда было что-то от взаимодействия матери и маленького ребенка: раньше я никогда не задумывался, отчего матерям удается унимать любую боль, всего лишь подув на больное место. Может быть, секрет в том, что ребенку позволено выплакать свою боль в материнских объятиях? Многорукое божество распадалось. Индейцы поднимались один за другим и выходили из комнаты, и вскоре кто-то тронул за плечо и меня – в том странном оцепенении, в котором я находился, я не сразу вспомнил о Капибаре. Мы прошли все в ту же залу, где нас принимали вначале, и я вгляделся в лицо Джейн. Черные глаза ее блестели, на обыкновенно бледных щеках выступил румянец, от прически давно уже ничего не осталось, и теперь беспорядочные черные пряди, будто змеи, вились, спускаясь по ее лбу и вискам. Ноздри ее слегка шевелились, раздуваясь, на щеках все еще мерцали дорожки слез, и – Господь! – как же в этот миг она была прекрасна… И вдруг Капибара, переводя нам слова вождя, произнес то, что я не сразу даже осознал. – Ваш вождь умереть без боль, надо резать горло, пока спать. Мы не мочь резать горло гость, надо ты или она. Восклицания вырвались у нас с Джейн одновременно: – Вы уверены, что ему уже ничем нельзя помочь? – Нет!.. Спасите его, спасите! Я буду молиться… я буду молиться вашему богу! Индейский вождь ответил ей что-то спокойно и веско. Мы ждали от Капибары перевода, но он, кажется, не знал нужного английского слова. – Вождь говорит, что спасти ваш вождь мочь только… только… – он принялся объяснять, жестикулируя, – в наш язык есть слово. Когда что-то не может быть, но если боги хотеть, то может быть, а боги хотеть, только если человек очень хорошо… – Чудо, – подсказал я. – Так путь боги совершат чудо, – едва слышно прошептала Джейн. Как по мне, чудом уже было то, что им удалось сделать с Генри только что – и пусть на деле это оказалось не исцеление, как я думал сперва, а лишь подготовка к достойной встрече со смертью, я не мог не признать, что европейская медицина была бы бессильна совершить то, что удалось этим дикарям, не прибегая к помощи средств сильных и не всегда идущих больному на пользу – средств вроде опиума или лауданума. Капибара вдруг нахмурился. Он выглядел так, будто вспомнил что-то, что могло бы нам помочь, но не был уверен в том, что это возможно. Пока он переговаривался с соплеменниками, мы с Джейн затаили дыхание. – Есть способ, – начал наконец Капибара. – Очень помогать. Надо найти человек, кто… который перед ваш вождь в долг. Если он дал дичь, дал деньги, а сам не брать. Тогда надо взять, что он дал, и сделать жертва богам. И он не умирать. Мы с Джейн переглянулись, и я грустно улыбнулся ей. Никакого способа у индейцев не было. Что ж, мы всегда будем помнить нашего друга. А еще в моей памяти воскресли вдруг его слова, которые он сказал мне там, у реки – его просьба позаботиться о Джейн. Конечно, я не смел надеяться, но может быть когда-нибудь после, когда утихнет ее горе, она бы согласилась… Нет, думать об этом, когда Генри еще жив, было бы кощунством. Нужно было гнать эту мысль из своей головы. – Когда был ранен воин Черепаший Клюв, мы сделали жертва большой крокодил, потому что он ловить большой крокодил и мы есть большой крокодил, а он идти охота и не есть. И Черепаший Клюв жить, и бегать, и родить два сын. А перед когда умереть Питер Уклейка, вождь хотеть сделать жертва свой сын, потому что Питер Уклейка спасти его сын, но Питер Уклейка сказать не надо и умереть. Джейн сняла с пальца кольцо. – У меня есть это. Он подарил мне в знак нашей помолвки. Меня поразило, как легко она будто бы поверила в действенность волшебного способа и всерьез приняла условия игры. Впрочем, я не смел судить ее – я понимал, что она доведена до точки, в которой человек становится готов на все. – Что такое помолвка? – Это что-то вроде договора… Мы условились, что станем мужем и женой… – Тогда плохо, не подходить, – покачал головой Капибара. – Надо чтобы он дать и ничего не взять, а он взять целый жена. Джейн опустила голову. Я чувствовал, что она лихорадочно размышляет, но, по всей видимости, больше ни одного подарка Генри с собой у нее не было. Я, разумеется, не верил в эту чепуху, но рад был бы помочь, чтобы успокоить ее хоть ненадолго – но увы, ничем не мог. Денег в долг у Генри я не брал, да у меня и не было теперь при себе денег; подарков дороже памятной почтовой карточки он мне не дарил… Дружеские услуги, которые он оказывал мне постоянно, не имели материального эквивалента. Капибара снова заговорил, будто подслушав мои мысли. – Это не обязано быть вещь. Когда Питер Уклейка спас сын вождя, это было не вещь. – Уолтер, – Джейн повернулась ко мне, и я вздрогнул оттого, что она впервые назвала меня по имени, – припомните, может быть, что-то в ваши школьные годы? Может быть, он что-то делал для вас?.. О да, разумеется, Генри делал для меня многое, и разумеется, я чувствовал себя в долгу. Но как можно принести в жертву богам помощь с арифметическими задачами или давно съеденное яблоко? И уж тем более, никак нельзя было “вернуть” то происшествие о котором я до сих пор не мог вспоминать без того, чтобы к лицу приливала кровь. Когда Генри взял на себя… – Когда мы были детьми, он достал мою шляпку, которая улетела в заросли крапивы, – неуверенно проговорила Джейн. – Но этой шляпки у меня больше нет… А еще он угощал меня черникой, которую сам собирал в лесу… Но это тоже… Голос ее задрожал, задрожали и губы, и слезы снова показались на ее прекрасных густых ресницах. А меня жгло мое самое ненавистное школьное воспоминание, и чувствовал я себя так, будто скрывал какую-то порочащую меня тайну, и тайна эта в любой момент могла раскрыться. В каком-то смысле это так и было. – Он многое для меня делал. Но все больше нематериальное, такое как-то не принесешь в жертву. Джейн заглянула мне в глаза с надеждой. – Расскажите, Уолтер! Может быть, мы придумаем! Я не выдержал ее взгляда и отвел глаза. Сердце отчего-то забилось быстрее, и я изо всех сил напрягал мозг, стараясь вспомнить что-то такое, о чем мог бы им рассказать. Но все пространство моего черепа, казалось, занимала эта единственная мысль – тот случай. Я и предположить не мог, что теперь, по прошествии почти десяти лет, воспоминание это будет во мне так остро. И я молчал. Наверное, я покраснел так, что это стало заметным, потому что Джейн вдруг мягко коснулась моей руки. – Уолтер. Мы не будем осуждать вас, что бы ни произошло. Я уверена, что Генри не стал бы сердиться. Скажите, вы… взяли что-то, что принадлежало ему… не спросив разрешения? – Господь с вами, нет!.. Я вспыхнул еще сильнее. Боже, теперь она вообразит, что я вор или что-нибудь еще похуже… Хотя мой поступок действительно был из тех, которые называют подлостью. И если Генри давно простил и забыл – это не значило, что простил себя я сам. Должно быть, чувство вины, которое жило где-то далеко на задворках моего сознания все эти годы, словно заточенный в бутылку джинн из арабской сказки, вырвалось на свободу, когда я увидел Джейн. Новая тайна, новая вина перед моим другом, новая тяжесть, запертая в сердце… И если этой тайной я поделиться никак не мог, то той, старой, пыльной, но от этого не менее страшной – поделиться теперь мучительно хотелось. – Уолтер, пожалуйста, – выдохнула Джейн и прижалась щекой к моему плечу. И я сдался. – Был один случай… Не знаю, правда, как это нам поможет, такую услугу не вернешь… – я нервно усмехнулся. – Мы с Генри учились вместе. Это было закрытое заведение, со своими традициями и строгими порядками… За многие проступки наказания полагались… ну, вы понимаете… – на меня почти не моргая смотрело несколько десятков пар индейских глаз. Они не понимали. – Я никогда не был склонен нарушать школьные правила, но тут отчего-то… сам не знаю… Наверное, я просто не хотел, чтоб меня считали трусом. У нас был один товарищ – отъявленный хулиган, чего он только не вытворял. Его секли за что-нибудь чуть ли не каждую неделю. Он бросил мне вызов: я должен был написать ночью чернилами на стене коридора несколько оскорблений в адрес одного из наших учителей, которого и сам я не любил. Я согласился. Ночью я вышел из спальни, сделал, что от меня требовалось, и благополучно вернулся. Я не знал, что Генри, заметив мое отсутствие, пошел за мной, чтобы отговорить меня от этой глупости… – я сглотнул, горло у меня пересохло. – Его поймали. Наутро нашли надпись, и поскольку почерк на стене весьма отличался от того, что выходил у нас в тетрадях, ему поверили, когда он… когда он сказал, что эти слова написал он. А я… у меня не хватило духа сознаться. Наказали его, а я принял эту жертву и ничего не сделал… Повисла звенящая тишина. Нарушал ее только тихий голос Капибары, а потом вождя. Они обсуждали мой рассказ. Я не смотрел на Джейн, это было бы выше моих сил, но – странно – на сердце я ощущал какую-то легкость, как будто бы груз, который до сих пор тащил я один, был теперь разделен поровну между всеми этими людьми, пусть я и осознавал, что едва ли кто-то, кроме мисс Шелли, понял до конца, о чем я говорил. Я снова нервно рассмеялся. – Это все, конечно, нам не поможет. Исправить ничего уже нельзя, это было давно… Капибара пристально на меня посмотрел, и я осекся. – Ваш вождь сделать поступок как сильный воин. Как они его наказать? – Какое это имеет значение?! Кажется, я выкрикнул это чересчур поспешно и слишком громко, но индейцы не отреагировали. И вождь, и Капибара продолжали выжидающе на меня смотреть. Как смотрела Джейн, я не знал: поворачиваться к ней я боялся. Я дернул плечом. – Ну наказали как наказали… Соответственно проступку… Моему. Высекли розгой по ладоням. Перед классом. Он… он даже не был на меня в обиде. Сказал, что ему легче это перенести, чем мне, потому что характер другой… Я был рад, что не могу видеть себя со стороны сам, но был очень не рад, что Джейн может. – Что значит розгой? Это что? Никогда в жизни я не мог бы предположить, что буду разъяснять дикарям такие понятия. Я мог себе представить, что буду рассказывать им о прогрессе, о лекарствах, о паровых машинах и поездах… А на деле раскрывал перед ними самые темные и неприглядные закоулки европейской цивилизации. – Это… что-то вроде гибкой ветки… Господь! Я, взрослый мужчина, давно уже не мальчишка, готов был чуть ли не сбежать от этих пронизывающих взглядов. Или, закрыв руками пылающее лицо, позорно разрыдаться. Хуже всего было то, что я до сих пор не понимал, к чему они ведут, отчего расспрашивают меня так подробно. Или необходимая их богам “жертва” и заключалась в моей откровенности? Капибара снова посовещался с вождем. – Вождь говорит, что люди из-за океан иметь очень странный традиции. Мы никогда не бить детей. Мы бить только враг, когда война, и дикий зверь, когда охота. Я кивнул. С вождем я был полностью согласен, в некоторые школы Британии действительно не помешало бы впустить свежий воздух и несколько пересмотреть их уставы… Индейский вождь дал какие-то указания на своем языке одному из соплеменников, и тот выбежал из шатра. Указаний этих Капибара нам не перевел. – Мы мочь найти такая ветка, как ты говорить. Можно сделать жертва. И ваш вождь жить. Я отшатнулся, отступил на несколько шагов и впечатался спиной в стену. Хлипкая постройка затряслась. – Какую жертву?! Каким образом?! Капибару как будто удивило мое непонимание, точнее, нежелание понимать. – Твой рассказ очень подходить. Они бить ваш вождь вместо ты. Надо бить ты, и тогда ты отдавать, а вождь жить. – Но это… абсурдно! Я решился все-таки бросить взгляд на Джейн. Она была крайне взволнована, но не выглядела повергнутой в шок, и это, признаться, меня пугало. Мои ладони покалывало, как будто на них уже обрушилось несколько ударов, и очень хотелось спрятать руки за спину, как совсем уж сопливому мальчишке. – Что такое абсурдно? – спросил Капибара. Я не ответил. Посыльный вождя вернулся с чем-то действительно очень напоминающим розгу, и во рту у меня окончательно пересохло. Стоило, наверное, отозвать на пару слов Джейн, поговорить с ней, доказать, что все происходящее никак не поможет ее жениху, убедить не верить сказкам дикарей… Но все это выглядело бы как малодушная попытка уйти от неизбежного, как отговорка человека, который испугался. Который не в состоянии вынести несколько ударов розгой, когда на кону стоит жизнь его друга, как ни глупо было бы предположить, что между этими обстоятельствами была какая-либо связь. К тому же изнутри меня грызло какое-то странное, незнакомое прежде чувство: мне казалось, что то, что происходит, правильно и честно. Что наконец-то настиг меня тот миг, которого я боялся, но которого, однако, и ждал, потому что иначе не мог бы избавится от навязчивого воспоминания. И только претерпев то же, что претерпел тогда Генри, я смог бы избавиться от вины. – Сколько раз они ударить? – поинтересовался Капибара. Интересно, кто из них будет моим экзекутором? Он сам? Вождь? И… и попросят ли они Джейн выйти? Это, пожалуй, был сейчас самый главный для меня вопрос. – Не знаю! Не помню! – мой голос чуть не сорвался на фальцет. – С десяток, наверное… Они никогда особенно не зверствовали. Может быть, пятнадцать… – Хорошо. Мы не мочь бить гость. Пусть она. Он указал на Джейн. И вот тут-то мне по-настоящему захотелось убежать. Они не только не заставят ее уйти, но и… вот так… – Может, все-таки кто-то из вас?.. – обреченно вырвалось у меня. Капибара покачал головой. – Совсем нельзя. Если мы бить гость, бог бить скот, бить хлеб. И мы не жить зима. Джейн подошла и взяла розгу из рук индейцев. Я поднял глаза. Она смотрела на меня тем взглядом, который я у нее уже видел – так она смотрела на Генри, когда ему поклонился вождь. В этом взгляде была жалость, была нежность и было восхищение… И взгляд этот лишил меня способности сопротивляться. Все мое тело горело, как в лихорадке. Я встал напротив нее, чувствуя, что не смог бы сейчас ничего сказать. Губы и пальцы дрожали, ладони вспотели и чесались, и их хотелось потереть друг об друга. Жар, растекшийся по моему лицу, перешел уже на шею и спускался ниже, за ворот рубашки, к груди. Я не знаю, сколько мы бы стояли так, если бы Джейн не сказала вдруг очень тихо и мягко, почти ласково: – Уолтер. И я вытянул руки. Они тряслись, и Джейн пришлось слегка придержать их за запястья – ее холодные пальцы нежно провели по моей коже, немного сдвигая манжеты. А потом она коротко замахнулась и ударила. Самым трудным оказалось держать ладони в одном положении и не шевелиться. Я все время непроизвольно пытался их опустить и делал это даже не для того, чтобы увернуться от удара: боль была, но не такая сильная, чтобы ее невозможно было вытерпеть. Причина была в другом – условные рефлексы не давали мне держать руки на весу и дожидаться, пока на них опустится прут. Это было сильнее меня, и Джейн подарила мне еще несколько лишних прикосновений, возвращая мои ладони в исходное положение. Болезненными были только удары, в прочие моменты она касалась меня с какой-то даже особой лаской и осторожностью, и я соврал бы, если бы попытался утверждать, будто этот контраст не заставлял меня дрожать еще сильнее. Дыхание мое окончательно сбилось, когда один из ударов пришелся на пальцы – боль сделалась весомее, ощутимее, и захотелось зажмуриться. Этого я себе, конечно, не позволил. А потом все прекратилось. Джейн опустила и даже отбросила от себя розгу, и я в напряжении ждал, что она что-то скажет, но она молчала, сама не смея поднять на меня глаза, и на щеках у нее проступили красные пятна. И тогда я просто развернулся и вышел из шатра на улицу. Вдохнуть свежий воздух было удивительно приятно, легкий ветерок – ощутимый, но не слишком сильный – обдувал и горящие ладони, и не менее пылающее лицо. Я сел на бревно, служившее жилищу вождя чем-то вроде ступени крыльца, и в который раз пожалел, что не могу закурить. Были уже почти сумерки, и красное закатное солнце как раз опускалось за пальмы где-то вдали. Пели цикады. За моей спиной зашелестело платье. Джейн вышла следом за мной. – Доктор Блэквуд. Я не ответил и не обернулся. Она села на бревно возле меня. – Вы дрожите. Так больно?.. Я покачал головой. – Нет, мисс Шелли. Просто весьма неловко. Вы, должно быть, и сами понимаете. – Я уйду, если хотите. – Да нет, зачем же. Теперь было бы уже поздно ее прогонять. Мы сидели рядом на бревне, и никто из нас ничего больше не сказал. У меня внутри была какая-то странная то ли пустота, то ли, наоборот, переполненность – мыслей в голове не осталось. И оба мы вздрогнули, когда на пороге сзади нас появился Капибара. – Ваш вождь вас звать. Мы вошли к Генри. При виде нас он широко улыбнулся и приподнялся на локте. – Джейн! Уолтер! Вот это штуковина, а? Думал вообще концы отдам! В Лондоне все в обморок упадут, если, конечно, поверят. Он сдернул с лица очки и принялся деловито их протирать рукавом. Рубашку он уже застегнул, да и волосы выглядели несколько приглаженными. – Уолтер! – воскликнул он вдруг, совсем садясь на постели. – А где моя записная книжка? Я непременно должен зарисовать эту тварь! * С отрядом мы воссоединились через четыре дня. Два из них мы прожили у индейцев, а потом, когда Генри почувствовал себя в силах продолжать путь, мы, щедро одаренные всевозможными припасами, двинулись вдоль реки на запад. Там, на берегу, и разбил новый лагерь наш офицер, приказав солдатам прочесывать лес. Он, между прочим, поклялся, что никаких индейцев в лесу они не видели, как и никаких стрел, а стояли все это время на той же поляне, где мы оставили их, пока не решили отправиться на наши поиски. Генри со смехом рассказал ему о своих злоключениях, в лицах изображая и кусачее дерево, и себя самого. А мы с Джейн стали друг от друга как будто бы еще дальше, чем прежде. Если раньше мы разговаривали мало, то теперь старались не разговаривать вообще, а если перекинуться парой слов было необходимо, не смотрели друг другу в глаза. – Сдается мне, вы двое что-то от меня скрываете, – весело заметил Генри, прожевывая лепешку. Мы сидели у костра на очередном привале и нечаянно остались втроем. – Да что мы можем от тебя скрывать? Я постарался вложить в эти слова как можно больше смеха и легкости, но нечаянно встретился взглядом с мисс Шелли, и меня обожгло. Она, вероятнее всего, ощутила то же, потому что черные глаза ее блеснули и ноздри затрепетали. – Да уж не знаю, вам виднее, – рассмеялся Генри. – Может, кто из вас за меня индейскому дьяволу душу заложил. Или не поделили, кому гербарии достанутся, если я помру… Я натянуто улыбнулся и встал. Все это время я действительно чувствовал, что нас с Джейн объединяет теперь тайна, открыть которую Генри невозможно. И если от вины перед ним за случившееся в школе я благополучно избавился, то вторая вина – та, что была напрямую связана с Джейн – только возросла. Я стоял в темноте, прислонившись к пальме за палаткой, и думал. Я думал о том, что, как только закончится наша экспедиция, я присоединюсь к какой-нибудь другой – уже без Генри и Джейн – и уеду как можно дальше от них, в Африку, а лучше в Австралию. И, может быть, там меня не будут преследовать ее черные глаза, ее тихий голос, а кожа забудет касания ее пальцев… – Доктор Блэквуд, – негромко позвали меня. Она стояла у меня за спиной. – Как вы? Как… как ваши руки? Я поднял и показал ей здоровые и чистые ладони – таким же жестом, каким индейцы демонстрировали свое миролюбие. Она несмело улыбнулась. Все следы от ее ударов окончательно потускнели и исчезли уже на следующий день после того, что произошло между нами. Она била вполсилы, и у меня совершенно не было причин жаловаться. А что ладони все еще жгло и кололо при любом моем взгляде на нее – что ж, об этом ей было знать необязательно. – Я просто хотела сказать… – она принялась накручивать прядь на палец, а глаза при этом то опускала, то поднимала вновь. – Простите меня, пожалуйста. – Ничего, – ответил я как можно мягче. – Вы не сделали ровно ничего такого, чего я не мог бы пережить. Давайте мы с вами забудем об этом, и… Договорить я не успел. Она поднялась вдруг на носки, вцепилась в мои плечи и как-то жадно, порывисто и нетерпеливо припала к моим губам долгожданным, необходимым нам обоим поцелуем.