Sister's boy

Прошло три года. Три самых долгих и безжалостных года в жизни Томаса. Всё, что случилось с ним, было чередой потерь, боли и выживания на грани. Каждый день был битвой. Но сейчас он был в безопасности. В месте, которое с натяжкой можно было назвать домом. С ним были все, кто выжил. Тереза — его опора, его тихая гавань в шторме воспоминаний. Ньют, чья стойкость не сломалась даже тогда, когда казалось, что сломано всё. Минхо, чья ярость наконец сменилась усталой, но твёрдой решимостью. Фрайпан, и даже малыш Чак, который уже больше не был малышом. Они были здесь. Все, кроме одного человека. Одного самого главного человека. Её здесь не было. Не было Джули. Его Джули. Его младшей сестры, которая была для него всем: поддержкой, опорой, причиной не сдаваться. Её улыбка могла развеять любой его мрак, её упрямство — заставить его улыбнуться даже в самые тёмные дни. Она была его светом. Его домом. И её не стало. В тот самый день, который по всем законам справедливости должен был стать их величайшей победой, самым счастливым днём, случилось необратимое. Этот день стал самой чёрной датой в его календаре. Томас клялся себе никогда не вспоминать его, но боль утраты не подчинялась клятвам. Она жила в нём тихим, холодным пеплом, который разгорался в пламя всякий раз, когда его мысли по неосторожности касались прошлого. Даже спустя три года. *** Тогда. Тот самый день. Воздух был наполнен смесью дыма, пороха и всеобщего нервного возбуждения. Казалось, самый страшный позади. Позади стены, ловушки, гриверы. Впереди — свобода, настоящая, осязаемая. Они почти коснулись её. Раздался оглушительный выстрел. Не громкий — оглушающий, резкий, режущий барабанные перепонки. Он прозвучал не как часть боя, а как нечто отдельное, личное, зловещее. Томас резко выпрямился, инстинктивно осматривая своих. Все стояли на ногах, вроде целы. Облегчение было мимолётным, как вспышка. Рядом с ним, с тихим, мягким стуком, на каменистую землю упало тело. — Д… Джули?.. — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом. Он не упал, а рухнул на колени рядом с ней. Мир сузился до этой точки на земле, до алого пятна, растекающегося по серой ткани её куртки. Над ней склонились другие. Тереза первой подбежала, её лицо побелело. Минхо застыл как столб, его обычно ясные глаза стали стеклянными. Ньют подошёл медленно, будто против воли. Чак, увидев, резко отвернулся, уткнувшись лицом в стену, его маленькие плечи затряслись. — Джули, ты только держись, прошу! — Томас хватал ртом воздух, его слова тонули в рыданиях, которые рвались наружу, ломая голос. Он сжимал её руку, такую холодную, и тряс её, как будто мог таким образом встряхнуть и вернуть к жизни. — Не смей! Не смей уходить, слышишь?! Тереза беззвучно плакала, опустившись рядом, её пальцы вцепились в рукав Джули. Ньют закрыл рот ладонью, сжимая его так, что костяшки побелели, пытаясь загнать обратно рвущийся наруху вой. Минхо стоял над ними, сжав кулаки, а по его жёсткому, всегда контролируемому лицу текли редкие, тяжёлые слёзы. Он даже не пытался их смахнуть. Джули лежала, глядя куда-то поверх них, в серое небо. Её дыхание стало тихим, прерывистым. — Прости меня за всё, ладно? — прошептала она. Её голос был едва слышен, но в нём была странная, леденящая ясность. Это были её последние слова. Потом её взгляд потух, будто кто-то выключил внутри свет. Всё напряжение ушло из её тела, и она стала невероятно тяжёлой и безжодной в его руках. — Джули? — Томас снова позвал её, уже тише, почти надеясь. Он потряс её за плечо. Но она не открыла глаза. Её жизнь оборвалась не со взрывом, а с тихим выдохом, который растворился в дымном воздухе.