Фотографию с тобой

      Джонатан по-детски наивен в некоторых аспектах жизни. Да, проявление фотографий стало для него автоматическим процессом, над которым он даже не думал – руки всё знали. Да, он мог вскрывать замки ножом и однажды украл у отца пистолет, чтобы с его помощью убить монстра, похитившего его брата. И да, вместе с Нэнси они устроили настоящую охоту на этого монстра. Но когда она позвонила ему двадцать седьмого утром и предложила отметить Рождество с «друзьями», он сказал самую глупую вещь, которую только мог придумать его расслабленный из-за праздников мозг:       – Разве так можно?       Байерс слышит короткий смешок Нэнси и понимает, что скажи он «Нет у меня друзей» или «Рождество было два дня назад», она бы отреагировала... привычнее? Назвала бы странным и нелюдимым.       Но теперь Уилер в амплуа старшей сестры ему объясняет:       – Можно, конечно. Никто тебя не держит дома все зимние каникулы. Мы с Барб... – Она запинается на имени подруги, но удивительно быстро приходит в себя. – Мы с Барб каждый год так собирались, даже если она с семьёй приходила к нам на Рождество. А если они не приходили, мы могли обменяться подарками на посиделках. Только у нас будет не совсем так, больше похоже на вечеринку, но кто-то точно принесёт подарки...       – Я... – Джонатан давит пальцами на веки и упирается лбом в стену. – Надеюсь, это не прозвучит грубо, – хотя ему должно быть всё равно, – но я не готовился совсем к тому, чтобы дарить что-то кому-то. И ты уже подарила мне...       – Пожалуйста, не воспринимай камеру, как подарок, – Нэнси устало вздыхает, и Джонатан готов поставить свою месячную зарплату на то, что она закатывает глаза. – Просто приходи. И возьми камеру. Если хочешь сделать подарки, думаю, все будут рады получить новогодние фотографии. Лучшая память, да?       Джонатан чувствует неожиданный укол обиды. Странное подозрение, что зовут его лишь для того, чтобы он поработал фотографом за бесплатно. Но на смену этим мыслям быстро приходит осознание, что, наверное, друзья так и поступают. Делают что-то приятное друг для друга бесплатно.       Проблема лишь в том, что другом для Байерса является лишь Нэнси.       – Кто эти «все»? – нерешительно уточняет он, боясь услышать только одно имя.       – Стив и несколько друзей.       Прекрасно. Просто замечательно.       – М, его компашка, – с пренебрежением заключает Джонатан.       Отказаться становится как-то проще. Стива он бы с удовольствием никогда больше не видел. Не потому, что когда-то вообще боялся его, не из ревности к Нэнси, которая просто подруга. Скорее Джонатана пугает тот факт, что Стив оказался прав, назвав его извращенцем. Только связано это не со сделанными исподтишка фотографиями, которые Байерс для себя мог объяснить, а с оставленными на лице Харрингтона ранами. Он всё ещё помнил, как приятно покалывало горящие от боли костяшки после драки и как от садин на чужом лице невозможно было отвести взгляд. И это для себя он объяснить не мог. Это реальное извращение, ведь на это Джонатан реально позорно дрочил у себя в комнате.       – Нет, Томми и Кэрол там не будет точно. Там... Знаешь, приходи, я вас познакомлю. Дом Стива, сегодня в восемь, – торопливо говорит она, а после сбрасывает звонок.       Джонатан догадывается, что её прервала миссис Уилер.

***

      Социальным навыкам Стива можно только позавидовать, – именно так язвит Джонатан, когда Нэнси представляет его новой компашке Харрингтона. Он-то думал, что короли школы меняют девушек, как перчатки, но друзей, оказывается, подобная участь тоже касается. Так он язвит уже только перед Нэнси, когда фотографирует её у лестницы в блестящем платье.       А про себя уничижительно думает, что ни к друзьям, ни к тем более девушкам короля он не относится. И вообще не знает, что делает тут.       Но ему позируют для фотографий. С ним – а не над ним – пытаются шутить. Впихивают какую-то смесь алкоголя с сиропом, которую он не пьёт. И горстку крекеров, которые он разом опрокидывает в рот. Две девушки просят сфотографировать их на фоне снега и подмёрзшего бассейна.       Мысленно он отличает их как рыжая и... и подруга рыжей. Имена пока никак в голову не лезут, а лица путаются.       По социальным нормам у него есть не больше часа, чтобы запомнить хотя бы часть присутствующих. Это тяжело, но, удивительно, не сильно претит. Даже несмотря на то, что скоро Нэнси пропадает где-то со Стивом, а Джонатан, делая снимок за снимком и снова доводя любимое дело до автоматизма, постарается убедить себя, что ревнует девушку, но не...       – Я хочу фотографию с тобой, Байерс, – горячее дыхание бьёт в шею и слегка покалывает кожу.       Джонатан рефлекторно пытается отстраниться, ощущая себя так, словно внутренние органы начинают закручиваться в спираль. Нечто подобное обычно сопровождалось чувством страха, но сейчас всё иначе. Стив прижимается грудью к его спине и тянет на себя за край футболки, не позволяя убежать. Его подбородок оказывается на плече Байерса и дыхание, тяжёлое и громкое, продолжает волнами расходиться по покрытой мурашками коже.       По социальным нормам Джонатану должно быть плевать.       Но у Джонатана от жара слегка покалывает щёки. От своего собственного, а не от дыхания врага-знакомого-непонятно-кого-Харрингтона.       Это похоже на то, что он испытывал тогда. После драки. За тем лишь исключением, что сейчас ему просто хорошо.       Без боли. Без завёрнутого в полотенце льда. Без кучи сомнительной херни в багажнике машины.       – Ты пьяный, – хрипит Байерс и громко сглатывает: – Давай я тебя просто сфотографирую и ты отстанешь?       Он ведь ни разу его не фотографировал за то время, что был здесь. Может, всё закончится малой кровью, если он потешит чужое самолюбие?       – Не-а, – Стив рывком прижимает к себе, качая головой и случайно ведя кончиком носа по линии челюсти Джонатана. – Камеру поверни и сфотографируй.       – О, если ты такой умный, может, ты сфотографируешь, – с наигранным раздражением предлагает Байерс, но камеру напротив прячет от рук Хиррингтона.       Стив, впрочем, даже не тянется за ней. Только опять смеётся, и Джонатан мысленно проклинает его горячее дыхание. И его всего в целом.       Он чувствует, как чужие пальцы расслабляются, но отойти не пытается. Знает, что надо. По социальным нормам. Знает, что так всё бы прекратилось, но ему... не хочется, чтобы это прекращалось. Ему хочется, чтобы Стив доломал.       И Стив слово мысли читает.       – Ты же у меня фотограф, – говорит и снова хохочет, когда Джонатан вздрагивает. – Ну у нас. У Нэнси. Не знаю. Просто делай свою работу.       – Смажется... – Обречённо выдыхает Байерс и нерешительно поворачивает камеру объективом к себе. – И вспышка будет яркой.       – А отключить? Или там... Прикрыть чем-то? Могу принести какое-нибудь полотенце.       Чужой искренний интерес окончательно выбивает из колеи. А тупость вопросов помогает на долю секунды прогнать смущение.       – Ты... Ты знаешь, как камера работает? – пытается возмутиться Джонатан.       – Понятия не имею, – Стив жмёт плечами. – Делай, что умеешь, Байерс. Хочу фотографию с тобой.       Он словно в попытке поддержать снова ведёт носом, но уже по шее, и через секунду опускает подбородок на плечо Джонатана, когда тот поднимает камеру перед собой. Настраивает экспозицию по памяти. Руки предательски трясутся, щёки пылают от смущения, а лёгкие горят, как после первой попытки попробовать в тайне от матери её сигареты. Первый и единственный раз.       Тогда лёгкие взорвались болью. Сейчас в них просто что-то приятно горит и совсем слегка покалывает. А в животе снизу продолжает закручиваться узел.       Хрупкие попытки соблюдать социальные нормы разлетаются в дребезги.       – Быстрее, Джонатан, – хмыкает ему на ухо Стив с каким-то странным – абсолютно точно выдуманным Байерсом – намёком, и палец соскальзывает, попадая по кнопке.       – Чёрт!       Камера только чудом не падает на пол. Но от ужасного снимка это всё равно не спасёт – Байерс уже готовится увидеть в проявочной худший кадр во всей своей жизни: смазанная картинка, испуг в своих глазах и засвет на лицах. Повезло лишь в том, что его горящие красным щёки тяжело будет разглядеть. Как и всё, что будет на этой фотографии...       Но Стиву плевать. Ему будто не фотография важна, а сам факт того, что Джонатан дышит загнанно, часто моргает и пытается отогнать от себя наваждение. Он опускает камеру под смех над ухом, прикрывает глаза в попытке лучше запечатлеть в памяти нежное тепло на своей шее, и резко отшатывается, когда щеки быстро что-то касается.       В этот раз Хиррингтон не успевает схватить его футболку. Он молча улыбается Джонатану уголком губ, салютует размашистым движением, и направляется к толпе хихикающих девчонок, которые на Джонатана странно косятся.       Впрочем, наверняка ему показалось. Прямо как и горячее прикосновение к щеке.

***

      Дневной свет попадает на не до конца проявившуюся фотографию, и её заливает чёрный цвет. Кадр, на котором рыжая девушка обнимает свою подругу, испорчен. Джонатан ругается, слабо ударяя кулаком по столу, и оборачивается к распахнутой двери.       В ту же секунду всё в его теле замирает: сердце пропускает удар за ударом, воздух перестаёт поступать в лёгкие и взгляд останавливается на глазах, которые Байерс так и не смог рассмотреть на вечеринке. А была она две недели назад. Две недели она не выходила из головы Джонатана, походя на въедчивую идею. Просто фантазия – не более.       Хотелось бы верить, но фотография, где его обнимает Стив была проявлена раньше всех. Чтобы убедиться, насколько Джонатан влип.       Не настолько сильно, чтобы верить в то, чего не было. Но достаточно сильно, чтобы мысль вздрочнуть на этот снимок в его голове появилась.       Даже не на снимок, а на чувства, которые он вызывает. Снова колючее тепло на шее и прикосновение к щеке.       Джонатан почти романтик.       Фотография вышла смазанной. Лица обрезаны на треть, и видно только плотно сжатые губы Байерса и ехидную ухмылку Харрингтона.       Кто же знал, что глаза Стива сложно запечатлеть даже с помощью камеры.       И даже сейчас в красной комнате они непонятные. Их цвет совсем другой и внимание сосредоточенно не только на Джонатане, но и на вывешенных фотографиях.       – Что-то не так? – Стив опирается о дверной косяк, не решаясь зайти.       Байерс понимает, что и язык его немеет, зато кое-как руки начинают слушаться. Он невнятно обводит ими стол и указывает конкретно только на испорченный кадр. Стив смаргивает глупо. И хочется взвыть. То ли от раздражения, то ли от осознания, что его тупость иногда выглядит очаровательно.       – Дверь, – тихо говорит Джонатан и снова пытается жестом что-то показать.       В этот раз Хиррингтон оказывается догадливее. Он послушно захлопывает дверь, а Джонатан наконец-то заставляет себя отвернуться и выкинуть испорченную фотобумагу.       – Я за снимком, – Стив становится рядом и опирается на стол.       Не угрожающе. И будто даже не пытается нависать.       – Удивительно, что ты помнишь.       Удивительно, потому что ситуация всё ещё походит на выдумку.       – Я не был настолько пьян, чтобы забыть! – отмахивается Стив, широко ему улыбаясь. Словно они действительно просто друзья.       Джонатан в ответ смотрит на него с недоверием. Наверное, слишком выразительно и с каким-то презрением, потому что Харрингтон заливается смехом.       – О боже, Байерс, ничего я странного не делал. Да, поцелуй, возможно, был лишним, но даже не в губы...       – Поцелуй?       Мозг работает ужасно медленно и не сразу сопоставляет поцелуй с тем самым касанием.       – Ага. В щёку, – он даже зачем-то тычет пальцем в лицо Джонатана, но тот быстро отбивает его ладонь. – Да ладно. Ты ведь... Ну, палишься.       – Палюсь? – возмущается Байерс, и даже находит в себе силы угрожающе метнуться в сторону Стива, который оказывается намного быстрее.       И убедительнее.       Джонатан спиной чувствует угол стола и пытается вдавиться в него ещё сильнее, потому что Стив снова близко. Но в этот раз не позади. В этот раз он опирается на стену за спиной Байерса, и у того абсолютно нет шанса отойти. Нет моральных сил бежать от ненормально-приятной близости.       – Слушай, – он старается говорить уверенно, игнорируя растекающийся под кожей жар, – может, ты и прав. Ладно. Расскажи об этом всем, мне плевать. Но даже если я на тебя повёлся, я твоё самолюбие тешить не стану, потому что гордости у меня достаточно.       – Я на твою гордость и не посягаю, – беспечно жмёт плечами Стив, заглядывая куда-то за спину Джонатана. – Но спасибо за честность. И спасибо, что не кулаками.       От наглой улыбки, от губ, на которых почти затянулась ранка, начинает вести. Байерс чувствует, как жар концентрируется в груди и мелкими воспалениями появляется по местам, где его случайно касается Стив.       Резким движением тот вдруг сдёргивает с верёвки одну из фотографий за спиной Джонатана, улыбаясь ещё шире.       – Это твоя лучшая. Теперь хочу не только фотографию с тобой, – без тени иронии говорит Стив и быстро, будто не успевая самостоятельно осознать, что делает, мажет губами по его щеке.       И в этот раз касание не спутать с больной фантазией. Байерс как минимум чувствует, как максимум – видит. Видит, как Харрингтон приближается и как задерживает на напуганном Джонатане хитрый взгляд, который спустя секунду меняется. Становится каким-то добрым и заботливым. Так на него смотрела мама или когда-то очень-очень давно отец. Никто из одноклассников или знакомых.       Но теперь Стив. Всё ещё непонятно кто.       Хиррингтон медленно отстраняется, ещё раз смотрит на фотографию и опускает ладонь на ручку двери.       – Можно открыть или...       Джонатан только кивает и резко разворачивается, чуть не сталкивая химикаты со стола. Он превращает беспорядок на столе во что-то более организованное, изображая бурную деятельность, пока не слышит скрип двери.       – О, и не драматизируй. Я больше не мудак, честно.       Байерс громко сглатывает и делает вид, что не слышит, хотя всё, все его моральные ориентиры, чувства, эмоции переворачиваются. Остаётся только уязвлённая им же гордость вместе с наивным желанием поверить Харрингтону.       Дверь аккуратно закрывается. Джонатан наивно надеется, что Стив передумал уходить.