долгий день уходит в ночь

Тихиро не заходит в палату перед отъездом; Ро говорит, что ему неловко из-за случившегося, и вообще он себя гонит поскорее со всем разобраться (в общем, классический Тихиро), и Хакури знает, что Ро не врет, и что Тихиро не заходит вовсе не потому, что он забывает про него, просто действительно боится посмотреть ему в глаза, но на душе все равно неприятно. Впрочем, Хакури способен без особых проблем отделить тоску и уныние от себя, потому что, в отличие от гибели Урухи-сана по его, Хакури, вине, это еще исправимо. Тихиро вернется, наверняка. Ему даже смерть оказалась нипочем, что уж говорить о короткой поездке в Киото. К сожалению, даром предвидения Хакури не обладает, потому не может сказать, как именно все закончится, но он верит, что Тихиро и в этот раз прогнет судьбу под свою волю, как было это на аукционе, где они, как ему думалось, оказались в безвыходном положении. Он уезжает… а Хакури остается в палате один, изредка просыпаясь между процедурами, которые теоретически должны вернуть ему чародейство. Сейчас, когда Уруха-сан уже убит, а Тихиро был серьезно ранен по его вине, Хакури уже все равно. У него тут есть, как развлечься, например, посмотреть в стену, такую же белую и чистую, как и все в палате. Замечательное развлечение. Но Ро вносит в его душу сумятицу; он приносит ему вещь, которая Тихиро теперь ни к чему — скорее тряпка, чем одежда, но Ро все равно притаскивает ее и сует ему в руки, после чего пожимает плечами с легкомысленным видом — он копирует Самуру даже в этом нелепом жесте. — Мне подумалось, тебе это понравится. … пальто Тихиро. Изрешеченное бумажными журавликами того молодого чародея, что атаковал Уруху. Порезы тут и там, мелкие и не очень. На плече виден глубокий разрез, настолько далеко погружающийся вниз, что Хакури не удивляется, почему Тихиро скончался на руках у Сибы так быстро — это смертельная рана. Пальто явно пойдет на выброс — старое, грязное, пропахшее кровью, но вместе с тем оно пахнет Тихиро, хранит тепло его тела. Хакури благодарит Ро. Он смотрит на эту кровавую грязную тряпку у себя в руках, а потом сжимает его в нелепых объятиях, зарываясь носом глубже. Как сброшенная змеей шкурка. Ах, Тихиро. Почему же ты вечно бежишь прочь, боясь остановиться? Почему же ты не желаешь принять чужой помощи? Но Тихиро никогда не ответит на эти вопросы, а Хакури останется дожидаться его здесь, молясь богам, какие услышат, чтобы с ним все было хорошо. Он прикрывает глаза, воображая себе, что они все еще на аукционе. Что здание рухнуло, обдав их пылью, и Хакури покачивается — Тихиро ловит его под плечо, сам жутко уставший, но не дающий ему упасть лицом вниз. Они вдвоем помогают друг другу стоять, и Хакури опирается Тихиро на плечо. Он утыкается носом ему в шею, обнимая за плечи, и Тихиро, обычно не любящий столь близкий тактильный контакт, позволяет ему сделать это. Обнимает тоже. От него пахнет потом и кровью, от него пахнет пеплом. Запахи Рокухиры Тихиро. Его тепло. Его руки, поглаживающие волосы. Его шепот: «все хорошо». Но у Тихиро много дел впереди. Ему нужно совершить то, что неподвластно нормальному человеку — одолеть старого бога войны, чтобы на его закате стать новым рассветом. Хакури не знает, как он справится, но он глупо продолжает надеяться, что у него все получится. Он просто сильнее зажмуривается и зарывается носом глубже, пытаясь уловить это фантомное ощущение, что Тихиро, что постыдно убежал прочь, боясь смотреть в глаза своей ошибке — слабости Хакури — тут, рядом. Потому что Хакури знает, что Тихиро хочет быть здесь, просто ему невыносимо снова смотреть на собственный просчет. Он просто не может злиться на него, своего первого лучшего друга, человека, что заставил его сердце биться чаще, чем того требует организм. Но все в порядке. Хакури подождет столько, сколько требуется. Ждать он умеет. Представит себя на берегу моря, смотрящего вдаль, туда, где бушует стихия и бьет молния — прям как в первый день их знакомства. Он откидывается назад на подушку, накрывается одеялом, а сверху кладет изрезанное старое пальто, воображая себе, что эта тяжесть сверху — это рука Тихиро, что гладит его по плечу.