Туман

Мне выдали новую одежду, она пахла хлоркой. Палат не было, были большие залы, забитые койками с ранеными бойцами. Мне, в отличии от остальных, давали иногда вставать и бродить по госпиталю. Ничего необычного-три этажа, деревянное здание, допотопная аппаратура и медикаменты. Я нахожусь в главном лагере всех наемников на нашей стороне в этой войне. Мне объяснит немолодой врач, ставивший мне капельницы. —Всем руководит Хутер Фантерисо, с грифонской империи. Здесь.. нет централизованного управления, вернее, его не должно быть, но благодаря Хутеру, мы можем набирать солдат, воевать и зарабатывать деньги. —Он медленно вводит иглу мне под кожу с опытной легкостью. —Значит все вопросы решаются через него? —Именно так. Частники, договорники, одиночки.. все так или иначе у него на счету. Он командует и фронтом, и снаряжением. Я киваю. —Поэтому, если в документах будет написано о передаче тысячи ружей, а до твоего отряда дойдет, если повезет, четыре, то не беспокойся, это.. "перераспределение". Ясно. Меня кормили какой-то гадостью, хоть она и выглядела приемлемо, меня от нее воротило. Я хожу по коридорам в свежем камуфляже, накрытом белым халатом. Потянулся в карман за таблетками. Ах да, конечно. Сколько я без них? День? Два? Последнюю я принял вчера, лежа в постели, разглядывая чудные узоры воображения в потолке. В госпитале я уже, получается.. Так, меня ранили, затем.. затем, наверное в тот же день я и приехал, потом.. Половина недели лежа в койке. И это я приехал воевать. Мда. Госпиталь располагался прямо напротив штаба. Я часто видел разных командиров в чистых кителях шагающих туда-сюда. Громкие двигатели ревели за окном днем и ночью. А затем я ждал. День-другой. —Вам по бумажкам еще две недели лежать, но вы едете сейчас, ясно? Пробубнил мне старый пони, окруженный бумагами, на каждом документе по пятну от кофе. В этом неуютном кабинете пахло чернилами. Все произошло, как обычно, неожиданно. Вырвали из постели и повели к нему, ведь у него для меня "кое-что важное". —Дак как же я поеду.. Я же раненый, у меня сквозное в шею.. —Запротестовал я. Выбора мне не дали. А ведь у меня и лекарств нету. Дали ружье. Старое, охотничье, россыпью три патрона, и пинками затолкали в грузовик. Меня не отправили на шахты, или на фермы, нет. Меня определили на основной фронт. Вот-вот в лоб на нас нападут, мне это сказал другой солдат в грузовике. Один из них тут год, второй два. Один я жалкую неделю, наверное. На их фоне я выгляжу ужасно. Никакого снаряжения кроме ружья и камуфляжа. Я помню, как в госпиталь привезли четырех солдат с ожогами. Они были рядом с вспышкой, прямо в момент взрыва. Я видел их еще функционирующие внутренности. Трое погибли. Последний кричал всю ночь, врачам приходилось вводить ему тройные дозы обезболивающего. Спешиваемся, растворяемся в многокилометровых траншеях. Именно так, сумбурно началась моя первая неделя ада. Затем вторая, третья.. Все начиналось нормально. Товарищи по оружию оказались неразговорчивыми. Я просто тянул время. А затем нашему командиру моча ударила в голову. Началась каждодневная ОФП, унижения, расстрелы за непослушание. Он сошел с ума от отсутствия войны, в ее самый разгар. А я? А я видел как они все смотрели на меня. Как они хотели попробовать моей плоти на вкус, я знаю что эти грифоны жрут таких как я, буквально. Это не каннибализм, в высших кругах общества это даже почитаемо. Зои. Зои тоже оказался тут. Как я был счастлив. Мы говорили, очень много говорили. Первый бой произошел в шесть вечера на третий день. Сначала ударили чем-то похожим на Вспышку, но гораздо слабее, будто артиллерией. А потом выдвинулась пехота. Они так старались использовать рельеф для своего прикрытия. Все стреляли, а я нет. Я ждал. Я ждал когда умрет тот Чейнджлинг, который странно смотрел на меня. Он всегда всех сторонился, выступал в патрули в одиночку, в карауле стоял один. Он был хорошим солдатом, очень. Он мог превзойти лимиты своего тела, что и делало его ключевым звеном в нашей обороне, но.. Он должен умереть. Либо он, либо я. Наш пулеметчик, словно мешок, рухнул наземь, его глаза искали что-то. Я занял его место. По ощущениям-часов десять, хотя на деле прошло лишь пару минут, я стрелял. Гильзы летели направо, отскакивали от земляной стены, летели мне в лицо. В тот день я обзавелся красивыми шрамами по всей шее, помимо сквозного пулевого. Я видел падающие тела ордынцев, слышал взрывы, чувствовал, что вот-вот мне придет конец. В Нашем секторе орудовало пятьдесят солдат. Выжили двенадцать. У ордынцев орудовало тридцать солдат. Я убил двоих. Точно убил. Я долго не мог привыкнуть к войне. Это было страшно. Ко второй неделе я стал стрелять точнее. Руки болели все чаще. К третьей недели отсутствие таблеток сильно меня подкосило. Мы сидели у тухнущего костра, я точил трофейный нож. Рядом со мной-лилия. Современная, увы, трофейная Эквестрийская винтовка. На голове-трофейный шлем, с замазанным золотым треугольником и вручную выбитым отверстием для рога. Я точил нож и смотрел на чейнджлинга. Он, кажется, доедал паёк. Его силуэт мерцал в ночном свете, пламя костра приятно обжигало мне руки, ведь я держал их слишком близко. —Он странный.—Говорит Зои. —Да. Однажды он вонзит мне нож в спину. —Ну не настолько.. К нам подсаживаются несколько бойцов, теперь их мысли погружены в чистку оружия, себя, и не очень свежей рыбы, которую они, видимо, оставили на ужин. —Что вы о нем думаете?—Спрашиваю я, смотря на чейнджлинга. Повисла тишина. Затем немое понимание. —Сапоги мои—Говорит один из бойцов. Что-то животное горит внутри меня. Это похоже на страх. Это как первая секунда драки, когда она еще не началась. Ты понимаешь "вот он момент" и ты делаешь первый ход. Ты либо ставишь мат, либо проигрываешь партию. Я провожу пальцем по лезвию, удостоверившись что оно достаточно острое, шагаю на встречу к предателю. Точно. Он ничто более, кроме как предатель. Помеха. Я смотрю вокруг, свидетелей нет, кроме тех, кого нельзя счесть предателями. Он слышит меня и поворачивается ко мне лицом. — Чего те- Одним движением я пробиваю ему шею, а затем бью, еще и еще и еще. Он валится на землю, пытается позвать на помощь, но я держу его на месте, закрывая его рот ботинком. Я наношу удары снова и снова, струйки горячей красной крови окрашивают стены траншеи. Никто не будет разбираться что с ним стало. Его просто выкинут. Так бы сделали с кем угодно. Я возвращаюсь к Зои. Он кивает мне, но в его глазах читается легкая грусть. Солдаты, к тому времени, уже разошлись. Пятая неделя в этой дыре. На пятую неделю меня заметили. О-хо-хо, меня заметили. Частники приехали на позицию специально ради меня. Я отметил это двумя таблетками феназепама, и ловил чертиков всю ночь. Заметили не потому что я хороший боец, а потому что единожды показал на что способен пони, обучавшийся военной магии в академии. Это не сложно, аннулировать любую скорость в отдельно взятом месте. Я задержал шквал огня по нашей позиции, за что меня и заметили. Почти блестящий броневик прокатился вдоль наших траншей, пока оттуда, наконец, не спрыгнул неизвестный мне целиком "заряженный" пони. Импортная фляга, до блеска начищенная винтовка, черные перчатки, отдельный подсумок с красным крестом на нем.. Наши медикаменты мы, как правило носили прямо на оружии. Прибивали гвоздями бинты к прикладам. Порой, моток скотча заменял пластыри и марлю. На фоне грязных траншей, с не менее грязными солдатами, он уж больно сильно контрастировал. Эти частники наняты теми, кому политика важнее чем деньги. А если там есть политика, там есть и ужасные риски. Мне предложили работу в "далеком" тылу, зарплату, выше прежней, полный соц пакет.. Я больше не боялся убивать. Я больше не боялся отбирать жизни за неверное движение. Я был готов, и они это понимали. Я кажусь такой большой шишкой, не правда ли? Магические способности-не единственное за что меня так высоко оценили.