варанаси

      с настоящей работы его все-таки уволили.       первое время слава запирается дома, пьет в одного, пересматривает «город грехов» в пятый раз и сводит все контакты с внешним миром к минимуму. саша продолжает заезжать почти каждые выходные, слава водит ее на свидания и занимается с ней нежным сексом. славе не хочется нежненькой ебли, как и не хочется ходить по веганским кафе и арт-галереям. они не говорят о том, что между ними было, и недосказанность – рыбья кость, вставшая ему поперек глотки – топорщится в каждом его жесте. их молчаливое соглашение словно пластырь, приложенный к вспоротому брюху – совершенно никакого толку, но спасибо за попытку.       перед днем рождения слава устраивается на работу: сисадмин в конторке средней руки, - хватает платить за аренду, гаш и кошачий корм, - больше ему ничего и не нужно. он клепает треки как конвейер, но рейтинг прослушиваний на стримингах пробивает все видимые и невидимые днища. ване с замаем он пишет только по поводу фитов, мотать сопли или что-то им разжевывать желания нет. они пишут треки, проводят стримы и иногда шляются по впискам.       день рождения он провожает в больнице, а весь май - на реабилитационной программе по восстановлению зрения после отравления метиловым спиртом.       саша не приходит к нему и снова уезжает к родителям. слава впервые думает, что, может, и хорошо будет, если она не вернется.       в июне мирон вспоминает про свою социоблядскую натуру: благословляет своим ликом инстаграм, сыпет мудростью в твиттер, а в ВК анонсит великий тур огорода. слава чувствует себя в заложниках - в каждой истории, в каждом реплае, везде Он. Он ходит за ним по пятам, сгорбленной тенью преследуя его в ленте, в арт-галереях и любимых сашиных веганских кафе. Он просачивается сквозь посты и истории их общих знакомых, Он пачкает своим присутствием все славины любимые места. весь июнь слава жрет марки, боится выходить из дома и слов созвучных с его именем - будто проклятое заклинание, привлекающее страшные силы. рыжая девочка гермиона с его ноутбука говорит, что страх перед именем лишь усиливает страх перед его обладателем, но она не права. бояться еще сильнее просто невозможно.       в июле написал мирон и славе почудилось, будто он провалился под лед. судорогой свело сердце, потом диафрагму, прошило аж до кончиков пальцев. слава тупо таращился в экран уведомлений: он словно топориком пошел ко дну, а вода сжимала его тело сильнее и сильнее. @norimyxxxo (21:16) Привет.       слава весь будто сжался, схлопнулся как арбуз под давлением шести букв, на глубине четырех месяцев их тотального молчания. @norimyxxxo (21:18) Я приеду?       пальцы совсем онемели - он так вцепился клешней в мобильный, что суставы загудели. он перебирает по клавиатуре, размазывая потные разводы, но пальцы не слушаются и пять неудачных вариантов «нет» («неи, нер, неь, немм., неьт») превращаются в емкое «да».       мирон заявляется на порог его квартиры через пятнадцать минут – свежий и блестящий как начищенный пятак. слава эти десять минут заучивал, как умалишенный, свои заметки - он не верит в психотерапию, но носить в себе молча столько дерьма, предназначенного мирону янычу, просто невозможно. иногда он представлял, как караулит его у дома, а потом раскалывает ему бошку кирпичом. переезжает его на машине. долго и смачно прикладывает рожей о бордюр.       говорит, что ненавидит его.       это перебор, согласитесь. с волками жить – по-волчьи выть, но слава не подписывался на такое. очевидно, что он бы даже на одну тусовку с ним бы не заявился, поэтому нужно было куда-то девать эту злость. ему все четыре месяца хотелось столько всего сказать, столько не-для-чужих-ушей, что этой хуйней в заметках можно было бы нагострайтить двадцать диссов или накатать несколько представляющих угрозу жизни записок.       слава был уверен, что двинет ему в рожу сходу, но мирон заявляется на пороге, и злость меркнет. на нем белоснежная рубашка, от которой режет глаза, дырявые скинни-джинсы и подарочный пакет в руках. меркнет вообще все. даже сквозь гашишное марево слава цепляется за него взглядом - какой же этот мудак все-таки красивый.       думает: «разве я могу желать тебе зла?»       думает: «говорить о тебе плохо?»       мирон выглядит в его халупе как лишняя конечность - даже самым приличным людям надоело бы не замечать его неуместность. он не говорит ни слова, лишь трогает взглядом славино лицо у входа, рукавом - славин локоть в коридоре, и просачивается в сердце этой канализации. мирон шарится по квартире как потеряшка первые минут пять, его белые (белоснежные) носки чернеют за пару шагов, но слава не предлагает ему тапок, он вообще на него не смотрит. тащится на кухню, еле переставляя ноги, словно кто-то отключил его от питания. рушится на видавшую виды табуретку. мирон на чужой территории передвигается, как сраный ниндзя. слава закрывает глаза. слава чувствует его присутствие собачей чуйкой, будто мини-версия оксимирона в его голове начинает трещать от радиации, когда приближается к своему первоисточнику. мирон возвращается с кошкой на руках, - филя, сраный предатель, ничем не лучше своего хозяина, - и подпирает задницей стол. слава приоткрывает глаз и разглядывает мироновы колени: обдолбанный разум подбрасывает ему что-то про кровосток и закат, но слава лениво отмахивается от бестолковых мыслей. тянет взгляд вверх, - самому тот кажется неподъемным, - белоснежная рубашка в загаженной кухне выглядит просто нелепо. на языке вертится колкость, но шалость улетучивается, проткнутая мироновым взглядом.       слава всегда думал, что, если на него хоть раз так кто-нибудь посмотрит, он умрет. взорвется. или хотя бы предложит руку и сердце.       от взгляда зудит все тело и лучше бы он чесался от героина, чем от всей этой хуйни.       - с днем рождения, слава, - зуд усиливается, когда слава слышит собственное имя, - мазл тов.       усмешка корчит губы и получается горькой. у славы щипит глаза, мирон, наверное, точно заметил. слава почти говорит вслух, что это от гашиша. почти говорит «спасибо». у них почти есть шанс сойти с этого проторенного монорельса на какую-то новую, неизведанную им дорогу, но новые начала требуют храбрости, а слава всегда был трусом.       он огибает мирона, подходит к окну, забирает с подоконника водник.       - ляпку? - дай ему кто себя послушать, слава бы не узнал собственного голоса.       - нет, спасибо. я на таблетках.       у славы от упоминания ведет запястье: вся конструкция начинает дрожать, но он ловко ставит все на пол, даже не проливая. секундная заминка, разовая слабость. но мирон считывает его, как радар, и снова его лицо обезображивается выражением настороженности.       - спасибо тебе за… помощь. - слава скатывается по стене, приземляясь чистыми в кой-то веке спортивками на грязный пол. - у меня не было рецидивов с того раза. я возобновил сессии с врачом. даже в больнице лежал.       - я тоже лежал.       вырывается раньше, чем слава успел подумать. получается жалко.       мирон вздыхает.       - приезжай ко мне, слава.       «надо же. приезжай, а не переезжай».       слава скользит взглядом по штукатурной трещине на стене. она юрко выглядывает из-под плешивых обоев, скрываясь серой змейкой за потолочными плинтусами. водник стоит рядом со славой нетронутый, в одного как-то не хочется. в голове штиль, иногда корабль сознания захлестывает волнами, когда мирон открывает рот, но слава крепкий орешек. у славы столько всего было наготовлено, чтобы высказать ему, - ткнуть в рожу, сказать: «на, жри», - но сейчас слава ничего не хочет. хочется, чтобы он ушел.       когда хоть что-то шло, как ему хотелось?       - ты нужен мне. пожалуйста.       корабль разбивается о скалы.

***

      всю осень славе кажется, будто кто-то записал его волонтером в полевые исследования, проводить эмпирические наблюдения над гуманоидами. джейн гудалл и ее приматам даже не снилось.       его снова засосало в лимб. слава приехал через пару дней после явления христа с уверенностью, что не заявится сюда больше и трех раз. к концу сентября он перевез почти все свои вещи – саша либо снова поверила в сказку про студию, либо уже окончательно сдалась на его счет. слава не знает, чего ему хочется больше.       каждый день он будто ведет отчеты: слава смотрит на миронову спину, на его жилистые руки, когда тот готовит или когда он переворачивает страницы. на белоснежную кожу на мозолистых пальцах. он смотрит и анализирует, каждую неделю что-то складывая в своем уме, но никак не приходя к общему знаменателю. он приходит домой и старается не сравнивать его с сашей - это просто глупо. у них разный пол, разная внешность, разное, блин, все. но как он не старается, удержаться не получается. он смотрит на сашину тонкую спину, считает ее позвонки, когда они занимаются сексом, да так увлекается, что ей приходится неловко щипнуть его за ногу. саша вообще в последнее время какая-то тихая, неприметная. наверное, жалеет о своем возвращении. может, считает, что он снова ищет вдохновение или еще какой-нибудь творческий бред. слава в принципе не против, ведь если бы у него что-то спросили, пришлось бы позорно молчать и краснеть.       он смотрит, как саша хмурится, даже один раз специально провоцирует с ней ссору, чтобы увидеть как она кричит на него. они особо раньше крепко не ругались, да сейчас тоже так себе вышло. он смотрит как саша болтает по телефону с подругой, как поджимает нос, когда пытается не смеяться, и как не сдерживается и смеется. смотрит, когда она рисует, и выглядит при этом так, будто позирует для клипа. слава в это не верит, но ничего не говорит. потом он приходит к мирону и его охватывает совершенно иной, чужой ему мир из лоска и больничного блеска чистых полов. саша плохо убирается.       вместо вопящего человека добавились другие картины мунка, названия которых слава не знает. они все выглядят тупо. мирон долго рассусоливает тему искусства экспрессионистов, превращая вполне оживленную беседу в бесконечный монолог. славе нравится его слушать - как мирон янович сыпет умными словами направо и налево, даже не пытаясь кичиться. просто он умный вот и все. славе нравится на него смотреть - как они сидят в его закрытом на ключ кабинете и сводят неизданный трек. о музыке мирон предпочитает молчать и не затыкается тут слава. свет от монитора бледно подсвечивает его лицо, делая его еще более птичьим, хищным. славе нравится, как мирон отводит глаза, когда слава говорит ему что-то хорошее, о его «плюс-минус проходной, но уже более сносной» музыке. славе вообще много чего нравится.       и он накладывает образы, как мокрые ватные диски на семечко, - ждет, что, может быть, из них наконец-то прорастет озарение. слава любит сашу, как что-то стабильное, что-то удобное, что-то, что будет его удерживать, как якорь. мирону бы самому не помешала хоть какая-то стабильность, рассчитывать на него так же глупо как полагаться на погоду, на туман, на ветер. сраные водолеи.       слава влюблен в мирона - он катает эту мысль изо дня в день, жует как давно потерявшую вкус жвачку, но ничего не говорит. мирон, наверное, сам что-то понимает. иногда слава видит, что он переписывается со своей невестой, слава даже ее имени не знает и не уверен, что хочет. просто становится так стыдно и гадко. саша любит славу, как любит вкусную еду, комфортную одежду, хороший секс. как человека, с которым ты сросся и уже вряд ли отдерешься безболезненно. он всегда будет миской для ее слез, для ее стихов, для ее картин, для ее умных мыслей о феминизме и вегетарианстве. а в мирона он влюблен, так сильно, что становится страшно. тень мироновой великолепной личности загораживает славе обзор, но он не против - ему нравится миронова спина. он в него влюблен - даже в мыслях это звучит дико, и слава молчит. он влюблен - но ветер недолго бывает попутным.       в ноябре мирон собрался лететь в лондон – слава сразу все понял: зачем, ради чего, кого.       мирон молчал как партизан, но опытный антрополог вячеслав машнов считывает все по жестам – микрожестам – как радар, робот, исследовательский датчик движения.       когда на мирона начало накатывать нежностью, слава понял, что это конец. точка невозврата. сначала ему стало от этого так страшно, словно следом за нежной рукой обязательно последует удар, но нет.       мирон гладит славу по волосам - касания какие-то отрешенные и неловкие, но слава всегда слишком цепенеет от ужаса, чтобы пошевелиться. он молчит, каждый раз засыпая под чужие неловкие ласки. на следующей неделе мирон уезжает в лондон, к своей невесте, к родителям, к братанам, продолжать ебать реп и зарабатывать миллионы. слава каждый раз собирается ему что-то сказать, но горло сдавливает фантомный кулак, и ни один звук не лезет наружу.       мирону очень нравится говорить о синефилии, о неомарксизме, о битниках, о власти, о протестах, о феминизме, о реп-сцене, о митингах. мирону так нравится говорить, что кажется, будто ему просто нравится слушать звук собственного голоса. он так любит говорить о высоком, но славе так хочется услышать хоть что-то о себе. услышать о чем-то на уровне сточной ямы. что он думает о нем? иногда мирон пропускает свои таблетки и снова превращается в силиконового мальчика-робота. в таком состоянии славе даже страшно заниматься с ним сексом - страшно за себя - так и порывает спросить какую-то чушь.       «можно тебе звонить? а писать тебе можно?»       они спят с сашей в разных комнатах уже одиннадцать дней, не то, что бы славу это сильно волнует. ему нравится думать, что хотя бы один человек в его жизни постоянен, даже если слава этого не заслуживает. слава занимается с мироном сексом, режется о его пустой взгляд и холодную спину, и опять выглядит так, как мирон не любит – жалко.       – не останавливайся, – говорит голосом сири мальчик-робот мирон.       слава - его любимый инструмент для самоистязаний.       и если слава все-таки не успевает вовремя закрыть рот, мирон так же молчит, лишь неловко гладит его по волосам и по лицу. слава не шевелится под его своеобразными извинениями, но так хочется услышать от него ответ на какой-нибудь вопрос.       мирон распечатал билет и повесил на холодильник - слава уверен, что это ему на зло.       и вот он лежит на коленях этого человека, свет от ноутбука делает мироново лицо некрасивым и хищным. слава иногда любит притворяться, будто наматывает нитку ему на запястье – вдруг получится привязать мирона к себе, словно воздушный шарик? он снова гладит его прохладной рукой - слишком отстраненно, чтобы было приятно. мирон, наверное, читает или смотрит какой-то слишком умный черно-белый беззвучный фильм - слишком умный, чтобы славе по настоящему понравилось. сонливость наслаивается на него пятитонными пластами, так хочется много чего сказать, но сейчас получится только бессмысленное бормотание. мирон как-то гулко вздыхает, где-то сверху шевелит рукой, кажется, закрывает ноутбук.       слава думает о мироне каждый день, каждый час, каждую секунду, думает так много, что от мирона в его мыслях остался только образ, оболочка, имя. иногда он подвисает на его лице, таращась, как маньяк, если не хуже, но мирон только смеется, не понимая, что не так. а потом снова смеется, почему-то понимая.       – мы…       стрелка часов мерно отбивает каждый такт, но слава уже спит. увидимся завтра.

***

      ноябрь в питере выдался как обычно грязным и зябким, машины то и дело засасывало в бурую сугробную кашу. слава проснулся за несколько часов до миронового будильника, не специально - просто так вышло. сон был беспокойным, тягучим, слава выныривал в реальность, а потом проваливался обратно, словно кто-то его топил. мирон лежал рядом, больше похожий на мраморное изваяние, чем на спящего. слава прищурился: в темноте трудно разглядеть, дышит он или нет. внезапно захотелось лечь к нему на грудь, почувствовать чужое сердцебиение, убедиться, что со славой в постели лежит живой человек.       однажды слава о чем-то увлеченно рассказывал, то ли про баттлы, то ли опять забивал мирону баки очередным альбомом ежемесячных. мирон уснул еще где-то в начале истории, а слава все болтал, болтал, пока в горле не пересохло, и губы не обветрились, слушал его дыхание. слава рассказывал старые школьные сплетни, описал карту хабары по памяти, как выглядела прабабушка, что он делал вчера вечером, какой лучше всего покупать кошачий корм. мирон всегда дышит размеренно, как солдат, – слава тогда пробовал дышать с ним в такт, но ему так и не хватило воздуха, чтобы за ним угнаться.       через несколько часов у него самолет.       слава вытекает из-под одеяла в ночную стужу - пол ледяной, откуда-то снова тянет сквозняк. у мирона галимый евроремонт, а на деле все трещит по швам. шлепки босых ног резонируют по всей квартире: надо бы купить тапочки, но кто он такой, раз даже хозяин-барин обходится босиком? слава заходит на кухню боком, – картины мунка снятся ему в кошмарах – затягивает поплотнее ручку форточки. во дворе мужики толкают забуксовавший майбах: хоть в чем-то богатеи не отличаются от простых смертных. слава наливает воды в стакан, в том месяце мирон дал ему партийное задание - купить фильтр для графина. слава проскроллил ленту товаров днс до дыр, чтобы все равно переплатить и купить какую-то херню: на вкус - чистая хлорка. отпивает глоток, выливает, набирает из-под крана.       через несколько часов у него самолет.       утром они не разговаривали. мирон молча собрал сумку, снял билет с холодильника, слава безмолвно отдал ему свой дубликат ключа. мирон заказал им поминальный убер на две точки - по всем канонам трагикомедии приехал глухонемой водитель. слава бы расхохотался, правда, но тело так вымоталось от стресса, что не хватило сил даже на истерику. мирон уснул на пассажирском, снова больше похожий на испытательную куклу для ремней безопасности.       слава слушал его дыхание, больше не пытаясь за ним угнаться, - только вдохнул вместе с мироном и решил не выдыхать, пока он не проснется. «погода лондон» «лондон время» «курс стерлинга к рублю»       слава первую неделю не заходил в твиттер и снова водил сашу по веганским кафе, сил на блядство и саморазрушение не осталось - только на самонаказание. на одной из беспонтовых лекций посвященных мировой экологической катастрофе слава понял, что ему нечего предложить мирону. нечего дать человеку, который был на всех континентах, путешествовал в стольких странах и в совершенстве говорит на четырех языках. слава знает, что проигрывает это соревнование - миронова безымянная невеста положила его на лопатки. посреди бурной дискуссии про таяние айсбергов слава просто уехал домой, а саша позвонила ему ровно 17 раз прежде чем снова его заблокировать. «погода лондон» «расписание рейсов санкт петербург - лондон» «расстояние лондон-спб»       всю вторую неделю слава прилично ходил на работу, засыпал в 12, просыпался в 6. писал биты каждый день, каждые два дня занимался сведением. в понедельник готовил гуляш, в среду жарил котлеты, во вторник мыл полы, в четверг - окна, в пятницу очень долго смотрел на водник, но не поднялась рука, а в субботу все-таки поднялась, и его целый вечер тошнило. и когда он в воскресенье пошел в аптеку, снова написал мирон. @norimyxxxo (17:42) я отменил помолвку (17:42) увидимся завтра       слава вышел из аптеки так ничего и не купив. вышел и упал на асфальт, пересчитывая наличные.       черт. где-то посеял тысячу.