варанаси

      все рушится. все медленно, но верно скатывается в пизду.       слава чувствует себя придурком, идиотом, которого позвали на вечеринку, не предупредив, что это поминки. он тот самый полоумный, что недовольно косится на окружающих в скучных черных костюмах, сам одетый в гавайку всех орнаментов и расцветок. тот, что завязывает себе глаза, а потом со всей дури лупит по деревянной коробке, думая, что это пиньята. но когда из разбитой древесины сыпятся не конфеты, а вытекает что-то густое, гадкое, черное, этот гений начинает что-то подозревать. складывать неподъемные два плюс два в своей бестолковой башке.       вчера во время их одичалой лизни мирон отключился, — ох, твою мать, — просто вырубился. скатился вниз по стенке, с растянутой футболкой и слюнявой шеей, прижатый славиной разгоряченной тушей.       все катится в пизду — в пизду и на хуй.       внутренний голос носится, отражаясь от стенок его пустой черепушки, как белка в колесе: «сенсорные перегрузки чреваты во время маниакальных состояний…», «сенсорные перегрузки чреваты…», «сенсорные…». слава даже не уверен, откуда он это знает. возможно, вычитал в какой-то статье, а возможно, андрей в очередной раз пичкал его рандомными фактами, и они отпечатались у него на подкорке.       слава перенес мирона в зал, возвращать его в тот хламовник не захотелось. слава решил, что подумает обо всем завтра, пока он запирал дверь мироновой квартиры и бежал стометровку от подъезда до машины такси. саша ожидаемо не брала трубку, даже если и не спала, хоть шел уже шестой час. он напечатал ване пару смс-ок и на ванином месте, честно, сам бы себя заблокировал. петербург медленно и неприятно выплывал из недавней дремы — заспанный офисный планктон наполнил автострады, создавая затор в собственной дорожной кишке. внутренний голос в агонии пытался выяснить, куда катится славина жизнь, но слава приказал ему заткнуться. завтра. он подумает обо всем завтра.       со всеми пробками слава добирается до дома только к семи утра.       он нетвердой рукой сует водиле кучку смятой налички, там, наверное, даже больше нужного. за час до начала своего рабочего дня он пишет менеджеру, что берет пару дней отгула, заболел, мол. личка ватсапа рвется от угроз выговора и ругательств, но славе поебать. он долго и упорно названивает саше, стоя под окнами собственной квартиры. без толку. бабуля, выступившая на караул подъездной лавочки, долго и упорно разглядывала славу, пытаясь понять колется он или все-таки нюхает, прежде чем открыть домофон.       с каждой ступенькой неприятные мысли все больше наваливаются на его плечи: что, если саша ему не откроет? или она попросту вчера не вернулась? или ее нежелание «это терпеть» было не пустой угрозой?       слава смело дергает дверную ручку так, что чуть не падает, когда дверь распахивается.       «что ж».       собственная квартира встречает его собачьим оскалом.       саша дома. слава подбирает ее разбросанные по полу туфли, ее скомканные по углам вещи. заходит на кухню и видит почти то же самое, от чего сбежал из миронового логова — похоже сашина вечеринка началась дома. слава сгребает бутылки в мусорный пакет, стараясь не шуметь, и его нещадно преследует чувство дежа вю. снова. вся его жизнь — это погоня за собственным хвостом, — глупый, бессмысленный процесс. как-то они с сашей смотрели «евангелион» и слава все не мог понять, как людям может хотеться слиться в единое целое, даже если в этом и ключ к счастью. как можно хотеть, чтобы глупый, бессмысленный процесс собственной жизни прекратился? саша ему долго втолдычивала, что в этом смысл всех религий, — достижение нирваны, просветления, ты завершаешь свой путь, нет нужды перерождаться и повторять этот бестолковый цикл и бла-бла-бла, — и что в этом настоящее счастье, в отсутствии горестей.       — но если уйдут все горести, — сказал слава, — то и уйдут все радости. я не хочу сливаться с бесконечным вечным, это тупик, смерть. я хочу жить свою дурацкую человеческую жизнь с дурацкими человеческими проблемами раз за разом.       саша тогда ничего не сказала, но точно осталась им недовольна.       и вот слава пожинает плоды своей дурацкой человеческой жизни: наводит порядок на засранной кухне, собирает мусор, моет стаканы. проходит в комнату, где саша развалилась на всю кровать и даже не смыла вчера макияж. славе отчего-то становится так неприятно, будто он успел впитать в себя всю хлорку с оксимироновых больничных полов, весь лоск его минималистичного интерьера. и теперь он сочится посреди этого свинарника как губка, сплевывая лоск и чистоту наружу, но это не имеет совершенно никакого смысла.       он долго решает, лечь рядом с сашей или все-таки постелить в зале. осталось ли у него право спать с ней в одной кровати? думает, что все равно больше не может избегать ее, поэтому бросает свои вещи куда-то на стул и кутается в теплоту своей постели.

***

      слава просыпается от того, что правую половину лица откровенно печет.       у саши размазан макияж, — тушь потекла и некрасиво скомкалась в морщинках век, — и выглядит она до того недоуменно, что даже уморительно. слава бы правда расхохотался, но отчего-то не получается даже сглотнуть.       — привет, — говорит на пробу.       саша долго прожигает его взглядом, так долго, что он должен был уже воспламениться. посыпаться, как старая малосемейка под железным ковшом экскаватора. но все, что делает саша, это вскакивает с кровати и проносится по спальне со своими фиолетовыми волосами, собирая свои шмотки, как шаровая молния.       — не иди за мной.       «что ж».       у внутреннего голоса сегодня много дел: помимо включения пластинки привычного самобичевания, он обсасывает потенциальные реплики для будущего диалога, генерируя сотни, тысячи возможных вариантов ответа. задачи две — не дать саше уйти и самому свалить к мирону с минимумом потерь. звучит как что-то из разряда долбанной научной фантастики. он слабой рукой щупает телефон — за четыре часа его сна в ватсапе прибавилось еще тонна гневных сообщений и ноль активности от окси. хорошо. наверное, он спит. слава встает, тремор рук усиливается, когда он пытается прибрать срач в спальне — у саши тоже, походу, депрессивная фаза.       он задумывается о том, закрыт ли балкон у мирона дома, так крепко, что чуть ли не протирает уже чистый стол насквозь. у внутреннего голоса появляется еще одна работенка — крутить тревожные мысли нон-стопом. например: а точно ли он закрыл входную дверь? или: а достаточно ли у мирона депрессивная фаза, чтобы ему не хватило сил подняться с кровати и пырнуть себя ножом?       из размышлений саша вытягивает его своим грозовым молчанием.       — ты ебанная свинья! я просто поверить не могу, что тратила свое время на тебя, скотину! — что там слава говорил про откровения во время ссор? — у меня, блять, нет слов, как это все гадко, как ты просто можешь так поступать со мной?       — саша, давай… — внутренний голос накидывает варианты: успокоимся, поговорим, помиримся. все говно. — извини меня.       везувий, набравший побольше воздуха для следующей партии желчных помоев, выдыхает, пораженно смотря на славу своими большими глазами. «у нее красивые глаза», думает слава и как ребенок удивляется своему замечанию.       «а еще она не матерится, и не кричит, и не ссорится». решает проблемы экологично, как взрослый человек. но даже у алмазного терпения есть границы и слава со своей обсессией на окси проковырял в нем брешь. слава смотрит, как саша обессиленно держит себя за плечи и кажется еще меньше, чем она есть на самом деле. впервые он чувствует, что по-настоящему облажался.       «я люблю ее», вспоминает слава. валяет эту мысль среди сотни других как-то не смело, почти на пробу. «я люблю тебя, просто не так, как ты хочешь». истерично думает, что раз он не может убедить в этом самого себя, то как он будет убеждать ее?       — саша, если я не люблю тебя так, как тебе бы хотелось, это не значит, что я не люблю тебя вообще. ты нужна мне. — саша выглядит избитой и измученной, уставшей от его бесконечных извинений и обещаний. — я… я просто кусок дерьма, и я это знаю. мне нужно твое присутствие в моей жизни, иначе я не знаю, что со мной будет. я опять начну бухать или опять подсяду, я не хочу всего этого. — слава заводит руку в волосы и кисть трясет так, будто он последние лет десять страдает от паркинсона, — ты — все, что у меня есть, и мне очень страшно представлять, что я останусь один. наедине с самим собой. я не тот человек, с котором кому-либо хотелось бы прожить жизнь, мне не хотелось бы жить жизнь с самим собой… но я — то, что я есть. даже если, это не то, что нужно.       он любит сашу безмерно, ведь больше всего на свете он любит ощущать себя нормальным, целостным, склеенным. ведь если саша уйдет, то уйдет из славиной жизни всё, что помогало ему оставаться стабильным, целым, и ему опять придется бежать, бежать и бежать, не зная куда. как пришлось бежать из хабаровска, придется бежать из петербурга, бежать от себя подальше. кто ты, репер гнойный? кто ты, слава карелин? кто ты, слава машнов? и слава всю свою жизнь бежал, прыгал, спасаясь от погони, как алиса в кроличью нору, падая все глубже и глубже.       и конца и края нет его падению.       — но даже если ты думаешь, что любишь меня, это не значит, что я чувствую себя любимой. — сашин голос хрипит и надламывается, совсем как у мирона. — тебе нужен теплый очаг, надежный якорь — это все понятно… но ты сутками шляешься не пойми где, тебя штормит от запоев до марафонов, и какой в этом всем смысл? — запястье колбасит так, что приходится засунуть руку в карман, — ты думаешь, что любишь меня, но тебе просто нравится знать, что я у тебя есть, что я под рукой, что я жду тебя и позволяю вытирать о себя ноги. ведь есть тот, кто тебя не ждет, да?       сердце проваливается куда-то в пятки.       — саша…       — заткнись. я знаю. ты просто… я не могу больше так, я не могу.       слава не может вспомнить, как они начали встречаться, почему, зачем? он чуть ли не пыхтит от усердия, но воспоминания путаются с фантазиями, — фантазии со снами, сны с кошмарами, — и действительность в его памяти расслаивается, расползается водной рябью. чего он хотел от этих отношений?              всю жизнь славу швыряет от одержимости к равнодушию, и саше просто не повезло застрять где-то посередине: быть заложником его амбиций, его репа, его зависимостей. и саша, — его милая белоручка-саша, — им брезгует. ей не нравится мараться о плохое славино настроение, ее утомляет пачкаться о его маргинальный образ жизни. слава смотрит на ее волшебные глаза, превосходные волосы и ногти, вспоминает ее творчество, ее любовь к искусству, но настолько поверхностную, включающую в себя только любовь к эстетике. к чистому, волшебному, светлому. саше не знакомо одиночество, не знакома тоска, она никогда его не поймет, но слава ее не винит. он чувствует как его человеческий костюм трещит по швам, еле сдерживая бесконечную усталость и бескрайнее одиночество.       слава так же одинок, как одиноки бывают проститутки.       саша не любит грустить, слава знает. он тоже не любит, но любит бредить. витать в своих фантазиях о людях, которых нет в его жизни, и событиях, которые никогда с ним не произойдут. раздувать мыльный пузырь своих мечтаний до невиданных размеров. мирон тоже одинок, и от этого мыльный пузырь ему как раз. саше в нем просто не остается места.       поэтому славе необходим человек, который его лопнет.       — ты не можешь уйти от меня из-за первой трудности. — слава удивляется собственной решимости, но не пасует. — я никогда тебя не грузил, мы с тобой даже не ссоримся. я люблю тебя и тебе удобно со мной ровно на столько, насколько и мне. и я не хочу терять… все, что между нами есть. все, что мы построили.       саша сжимается до размеров маленькой птички, дергаясь от его слов как от плети. словно слава и в правду делает ей больно. ее белая шея гнется под неестественным углом, а у него зудит язык от необходимости что-то сказать, хоть как-то оправдаться. слава медленно крадется к ней — так подходят к сбитым животным посреди дороги.       — саша… сашенька… я люблю тебя, люблю… я свожу тебя в отпуск, я помню, я обещал, — слава накрывает своей огромной ладонью ее маленькое плечо, — я заработаю денег и поедем куда захочешь. мне просто… нужно кое с чем разобраться и… — обвивает своей огромной рукой ее тонкое тело, — будь со мной, саша, пожалуйста, будь со мной…       слава опутывает ее собой как плющ, крепко запирая внутри себя ее рыдания. саша бьет его кулаком куда-то в лопатку, но слава не чувствует ничего, кроме вибрации телефона в своем кармане.       — заткнись, — говорит саша, — заткнись.       но слава и так молчит.       лишь жужжание мобильного и ее слезы режут тишину надвое.

***

             слава приехал после обеда, сразу кинулся проверять входную дверь — все-таки закрыл. бросил рюкзак, проверил окси — тот спал как убитый. слава открыл форточки, хотел оставить проветриться, пока он будет ходить по магазинам, но снова стало очень страшно, что мирон проснется и первым делом попытается с собой что-то сделать. поэтому пришлось стоять минут пятнадцать и ждать, пока от запаха разложения останется хотя бы легкий аромат несвежести.              славе кажется, будто он застрял посреди проекта «мк-ультра» , ни то в роли санитара, ни то как очередной испытуемый среди оравы будущих психов. все, что происходит в этой квартире, мало похоже на поведение здоровых людей. может дорогущий дерьмовый чай мирона такой дорогой (или такой дерьмовый) от того, что в нем половина таблицы менделеева? или ванина марка оказалась такой забористой, что славу до сих пор кроет? он подрубает на огромной плазме какой-то микстейп еже, чтобы шум снаружи хоть немного заглушил шум в голове. внутренний голос наматывает сотни несчастных сюжетов, пока слава выбирает лапшу в супермаркете. десятки летальных исходов, которые слава озлобленно пытается утопить в курином супе, и пару-тройку мироновых похорон, когда слава разгребает весь этот срач в кабинете. и даже собственные отстойные треки не помогают ему заткнуться.       в пять вечера пришел клининг, — целая орава из людей и тележек, — и славе пришлось неловко спровадить их обратно, потому что «хозяин болеет».       пока он намывал полы в царских покоях, за окном уже стемнело. мирон дышит рвано и часто и совсем не реагирует, даже когда провод наушников неудачно цепляется, выпрыгивая из порта, и по всей квартире горланит «вечный жид».              «Я изгой везде, ненавижу всех одинаково»       слава находит относительно свежие рецепты, даже не просроченные, пока разгребает барскую аптечку и ту гору таблеток на рабочем столе. антидепрессанты и нейролептики — для правильной работы мозга, стимуляторы — для того, чтобы он не был как овощ после, транквилизаторы — помогут воспаленному от всех пилюль мозгу уснуть. как два пальца. слава глупо удивляется, когда видит знакомые названия и осознает, что то, чем он гасится для прикола, некоторые пьют для поддержания своей жизнедеятельности.       к десяти часам слава приватизировал свое любимое место на ковре у дивана (с мироном он бы точно не лег в одну постель), и сел ковыряться в лаптопе в своих старых убогих заметках и еще более убогих демках. к некоторым мирон оставил свои Примечания-и-Предложения — мысли в них зачастую дельные и конструктивные, слава вряд ли бы сам до такого додумался. он просматривает их вскользь, не настроенный по-настоящему работать сегодня. слава впервые за день написал саше после обеда, что-то нейтральное и неловкое, но она до сих пор не ответила. саша сказала, что уедет к родителям за город, не знает, когда вернется и вернется ли. слава знал, что это будет сложно, но все равно устало вздыхает, обновляя пустой диалог вконтакте.       мироново пробуждение похоже на восстание из мертвых. окси обвел стеклянным взглядом обстановку, снова не посмотрев на славу, и затянул капюшон вонючей худи покрепче. слава уже не обижается, ему не в первой занимать роль предмета мебели. он скорее так охуел, что с минуту таращился во все глаза, пытаясь нервно свернуть в браузере вкладки «оксимирон шок конфликт», «вагабунд песни» и «неваляшка декодинг».       — трек — говно.       голос у него сипит и проседает. мирон задевает холодной стопой славино плечо — надо, наверное, включить отопление.       — это первый альбом еже, там все говно.       слава откладывает ноутбук на подоконник, сам еле встает на ноги — ляжки затекли от долгого сидения и веса ноутбука. ему неловко смотреть на мирона, когда тот выглядит как жертва домашнего насилия, поэтому слава садится на краешек дивана и не поворачивается к нему лицом.       — тебе нужно выпить таблетки.       — хорошо.       — а перед этим поесть. и помыться.       — хорошо.       примерный лондонский пай-мальчик. твиттер бы рвался в экстазе.       слава наливает ему суп, но мирон лишь полчаса безрезультатно возит ложкой по тарелке. слава решает включить на телефоне интервью MGK на английском, сам ничего не понимая, но так хотя бы мироново внимание фокусируется на экране, а не на издевательстве над едой. за полтора часа они съедают полтора половника и слава мысленно повышает себя до должности дежурного врача. он провожает мирона в душ, снимая с него толстовку и злостно запихивая ее в стиралку. мирон лишь молча вскидывает руки и от такой покорности славе по-плохому становится дурно. слава поворачивается спиной к кабине, отбивая на кромке раковины бешеный такт своего сердцебиения, и слушая плеск воды, хлопанье колпачков.       открытие дверец, шлепки босых ног по кафелю.       мирон утыкается лбом ему в плечо, футболка под прикосновением намокает кривым пятном. из славы рвется какая-то глупость, но он заставляет себя заткнуться и укутать мирона в полотенце, не опуская взгляд ниже уровня чужих глаз. мирон впервые смотрит на него в упор, и у славы чешется съездить ублюдку по роже.       слава дает ему таблетки, мирон пьет, даже не спрашивая, что там насыпано. на нем чистая худи от томми, по стоимости, наверное, как две славиных зарплаты. окси натягивает капюшон и опять заваливается спать, обессиленный от таблеток. слава идет в кабинет порыться у мирона на книжной полке: заумные книги по психологии, заумные книги по философии… он с трудом откапывает среди этого высокоинтеллектуального скопища художественную книжку на английском и словарик. «вино из одуванчиков». его английский уровня пятиклассника уже застопорился на слове «одуванчик». может, когда мирону станет лучше, он ему почитает?..       пришедшие сообщения взрываются в тишине как петарды.       саша пишет, что она у родителей, у нее все хорошо. пишет, что рада уехать от города (только от города ли?) и побыть на природе. слава сухо пишет, что тоже очень за нее рад. что он впервые со школы решил взяться за английский. что он скучает.       саша выходит из сети.       за час слава одолевает только три страницы и это все только предисловие. к двум часам ночи на ютубе закончились треки ежемесячных, поэтому с плазмы маслает какой-то приятный лоу-фай, что-то из плейлиста мирона. славу отвлекает от дела чужое загнанное дыхание и тихий-тихий скулеж. мирон мечется по постели, пот течет с лица крупными каплями, простыня под ним побурела. слава не на шутку пугается, что надавал мирону просрочки или вообще левых таблеток и тот сейчас помрет.       — мирон… мирон… ну просыпайся, твою мать, мирон!       у него красные, воспаленные белки и промокшая худи. окси еле садится на диване, подпирая собой стену, когда слава уже носится по квартире, выбирая между жаропонижающим и звонком в наркологичку.       — успокойся… — голос мирона похож больше на скрежет, чем на человеческую речь, — я пропустил курс, вот меня и штормит. все нормально. достань одеяло, холодно…       — где оно лежит?       — в гардеробной наверху. стул возьми…       господи, блять, когда это уже все закончится.       слава тащит кресло с кабинета и долго не может развернуться в узком проеме гардеробной. надо сказать окси, чтобы он клинингу платил поменьше — до верхних полок по ощущениям не дотягивались никогда. слава вслепую шарит рукой, хватается за какую-то коробку и…       дерьмо.       теперь по кафельному полу гардеробной рассыпаны какие-то бумажки, полароидные фотки, разбитое стекло, какие-то колбы с какими-то порошками. слава хватается за коробку, начинает запихивать все барахло обратно, но картон такой древний, что просто проминается в славиных руках.       — заставь дурака богу молиться.       слава не знает, сколько мирон смотрел на его жалкое копошение.       он стоит прислонившись плечом к дверному косяку, без худи, и это, честно, отвлекает. по-плохому отвлекает. слава ковыряется на корточках, не зная за что хвататься первым, собирает в кучу фотки, листочки, колбы, которые оказались просроченным рыбьим кормом. слава вертит упаковку в руках, поднимая взгляд по ощущениям через шесть лет. черные мироновы глаза все так же следят за ним из полумрака коридора.       — были рыбки.       слава поднимает бровь.       — еще в лондоне, — мирон задирает подбородок, отводя шею в сторону. слава видит, как трепещет его сонная артерия, — задохнулись и сгнили заживо во время моей очередной депрессивной фазы. конец.       — ну и зачем это тебе? — слава опускает голову вниз, замечая, что порезался. черт.       — не знаю, — мирон жмет плечом, и слава старается не провожать это движение взглядом, — может мне нравится держать при себе то, что приносит мне боль.       слава закатывает глаза.       — а может этот мир просто огромный, как аквариум, — окси садится на корточки, согнувшись над всем этим беспорядком, — и он мне совсем не принадлежит. вокруг меня гуппи и пираньи, но все что у меня есть — вот эта коробка рыбьего корма. ты меня понимаешь?       славе не по себе.       мирон поднимается.       — оставь это. скажи завтра клинингу, чтобы убрались. — слава выдыхает только когда белая спина скрывается в коридоре. — пошли спать.       отсюда нужно бежать, бежать без оглядки, пока голова в состоянии еще внятно соображать. славе страшно до усрачки, он чувствует себя как на иголках последние несколько недель, и не разрыдаться от бессилия ему помогает только зашкаливающий уровень адреналина в крови. слава не нанимался в сиделки, не напрашивался в окситабор, не набивался ему в друзья, он абсолютно, блять, не знает, почему он продолжает здесь оставаться и играть в медсестричку.       слава в ебанном ужасе.       мирон лежит на диване лицом в стену, с плазмы продолжает играть ненавязчивый хопчик. его тонкое бледное тело выглядит как прутик, сорванный рогозовый стебель. слава не знает, чем он занимается большую часть жизни и не хочет знать сейчас, поэтому он молча снимает носки, вытаскивает ремень из протертых джинс. внутренний голос ставит памятку подумать о хуево принятых решениях потом. он не будет спать голым в одной с мироном постели, но фактически они оба в штанах и это, наверное, не считается? слава не знает. он стягивает тишку, которую тоже было бы неплохо постирать, бросает на пол. мирон не шевелится, гипнотизируя обои, слава этому даже рад. он неловко вытягивается с края дивана, у него свисает жопа, но слава не приблизится и на сантиметр, даже если между ними бы легко уместилось еще два человека.       когда он все-таки переворачивается на бок, то напарывается взглядом мирону между лопаток. глаза скользят от лысой черепушке вниз к длинной шее, перебирают ряд торчащих позвонков, очерчивают острые косточки плеч. слава разглядывает четыре родинки на молочной коже, которые раньше почему-то не замечал. рука тянется сама, как змея за песней факира, отмечает пальцами созвездие, которому нет в природе названия.       мирон вздрагивает под его руками, а тонкую кожу стягивает толпой мурашек.       слава прижимает ладонь к стыку шейных позвонков. острых, как шарниры, натягивающих пленку змеиной шкуры.       — когда ж ты уже отожрешься?       мирон вздыхает.       «может я и нужен этому миру только здесь? у твоих лопаток», думает слава.       — пора спать, слава.       спокойной ночи.