Грани вечной ненависти

Тень плыла над мёртвой землёй. Она была почти прозрачной, её очертания — размытыми мазками на фоне неподвижного тумана. Под ней не было ни травинки, ни камня — лишь ровная, серая пустыня, уходящая в бесконечность, да редкие кусты, чёрные и безлиственные, будто осколки забытого кошмара. Не было звуков. Ни ветра, ни шепота, ни биения сердца — только абсолютная, давящая тишина. И странное чувство... свободы. Словно с неё наконец сняли все ожидания, все роли, все «должна». Она слышала легенды об этом месте — Пустошь. Последний приют для тех, кто не нашёл его ни в одном из трёх миров. Но никогда не думала, что её путь, даже в таком призрачном состоянии, приведёт именно сюда. Туман перед ней сгустился, заколебался и породил фигуру. Старец, опирающийся на посох. Его седая борода сливалась с туманом, серая мантия висела на худом теле не колышась. Но больше всего поражали глаза — узкие, лишённые зрачков, белёсые сферы, в которых, казалось, отражалась вся пустота вокруг. Он встал на её пути. — Знаешь ли ты, что это за место, дитя? Тень колыхнулась, имитируя покачивание головы. — Слышала... о Пустоши, — прошелестел её собственный голос, лишённый тембра, лишь отзвук мысли. Она сделала движение, похожее на поклон. — Хао Чжэн. Старец едва заметно кивнул. — В мою... империю попадают лишь те души, что жаждали одного из двух. Умиротворения, которого не смогли обрести при жизни. Или... своей смерти, которой жизнь по каким-то причинам их упорно лишала. — Его глаза, казалось, просверливали её насквозь. — К какому из этих желаний относишь себя ты? Тень заколебалась, её форма дрогнула. — Я... больше не хотела жить. Хао Чжэн приложил ладонь к своему челу. Его глаза вспыхнули на мгновение белым светом, осветив клочья тумана вокруг. — Что ты знаешь о своём даре? — спросил он, опустив руку. — Моего дара больше нет, — ответила тень быстро, с уверенностью. — Он осквернён. Уничтожен. — Ты была слишком уверена в словах истинной лжи, — покачал головой Хао. — Дар, данный при рождении самой сутью твоего существа, не умирает. Даже когда умирает тело. Даже когда душа... преображается, как твоя. Особенно если был нарушен договор, скреплённый чёрной кровью тщеславия. Он взмахнул рукой. Туман расступился, образовав нечто вроде окна. В нём замелькали образы, звуки, запахи. Империя Мести: люди без былой спесивости в глазах строили дома рядом с теми, кто ещё недавно был еретиком. Империя Тени: вампиры, не скрываясь, помогали восстанавливать сожжённую магией почву на границах. Империя Вуали: общая, молчаливая церемония у реки, где ведьма в слезах подавала руку, чтобы поднять человека в изодранных доспехах. — Они больше не враждуют. Не так, как раньше. Живут. И во многом... благодаря твоим последним словам. Словам, которые могла найти и выговорить лишь Чистая Душа. — Нет! — тень забилась, её контуры исказились. — Дар... он не остановил меня! Значит, его не было! Это всё была ложь! — Ты так и не поняла его, — усмехнулся Хао. — Чистая Душа — не цепь. Она не останавливает намерение. Если её обладатель решит убить — он убьёт. Она... компас. Тихий, но настойчивый внутренний голос, который в самый тёмный час шепчет не «нельзя», а «посмотри, есть другой путь». Путь, где даже в мести можно найти щель для милосердия. Она не меняет решение. Она меняет взгляд на него. Он взмахнул рукой снова. Картина сменилась. Прошлое. Маленькая девочка с каштановыми волосами, хитрая улыбка, паучок в портфеле одноклассницы. Потом — ночные побеги из Собора, ветер в лицо, восторг от непослушания. — Ты всегда делала, что хотела, — сказал Хао. — Дар не мешал. Но после каждой шалости, после каждого побега... приходило чувство, что это было... неверно. Несправедливо по отношению к другому. И ты шла извиняться. Не из-за страха. Обладатель Чистой Души милосерден, но справедлив. Он хочет спасти всех... и забывает о самом себе до последнего. Тень замерла, впитывая образы. Она видела себя в Вуали — растерянной, но доброй девушкой, которая замедляла время, а чтобы дать противнику шанс отступить. Которая искала в каждом, даже в Розали, хоть крупицу того, что можно понять, а не просто уничтожить. — Я... не выполняла приказы? — Ты оборачивала их, — подтвердил Хао. — Подсознательно. Твой дар, твоя истинная суть, находила лазейки даже в договоре, скреплённом манипуляцией. Ты была мила, дружелюбна. Принесла в тот дворец не тьму, а... недоумение светлой души, попавшей в тёмное место. Эта тень, — он указал посохом на её текучую форму, — это не то, во что тебя превратили. Это то, как ты себя видишь. Осквернённой. Сломанной. Недостойной. Он сделал шаг вперёд, его белёсые глаза смотрели прямо в ту точку, где должны были быть её глаза. — Чистая Душа не умирает от одного проступка, даже страшного. Она мучается. Она плачет. Она считает себя погибшей. Но пока в ней есть хоть капля раскаяния, хоть тень сомнения в правильности содеянного... она жива. Просто ей нужно время. Чтобы простить самое трудное существо на свете. Себя. Тень колебалась, её прозрачные очертания дрожали. — Остаётся ли у таких, как я... в этом месте прежнее имя? Хао Чжэн удивлённо вскинул седые брови. — С чего ты взяла, что имя у тебя отняли? Имя — не титул, не награда за благонравие. Оно — ярлык души. Его нельзя отнять. Можно лишь отказаться от него. Тень колыхалась сильнее, сгущаясь в центре. — После содеянного... я больше не хочу, чтобы у меня было имя. Чтобы кто-то звал меня... по-особенному. Я просто призрак, у которого больше нет души. Хао молчал, давая ей выговориться. — Что здесь делают такие, как я? — спросила она тише. — Просто скитаются по равнинам? Существуют? — Твоё место — не здесь, — ответил старец твёрдо. — Это лишь временное пребывание. Хождение заблудшей души, которая сама себе выписала приговор. — Где же моё место в этом мире, если не здесь? — в её шёпоте прозвучала отчаянная горечь. — Среди живых. Слова ударили. Тень замолчала. Ей казалось, что любая внутренняя мысль, любой внутренний голос теперь режет изнутри, искажая и без того размытую форму. — Убила ли ты её? Тень остановилась. Движение в ней замерло. В её сознании вонзился образ: белоснежные волосы, холодные, ставшие в последний миг бесконечно печальными глаза, лёгкий запах миндаля и кофе. — Да, — выдохнула она. Он сделал шаг вперёд, и его голос прозвучал пронзительнее. — Нова. Убила ли ты её? Имя, произнесённое вслух, обожгло её. Тень затрепетала, её контуры забились в конвульсиях. Едва видимые, прозрачные руки поднялись, будто пытаясь закрыть несуществующее лицо. — Да! Хао стоял непоколебимо. — Нова Бароне. Убила ли ты ее? Тень разрывалась. Она дрожала, отражаясь в тумане в десятке искажённых, страдающих отражений. Её внутренний крик, наконец, вырвался наружу. — Да! Я убила её! Я УБИЛА ЕЁ! Она повторяла это снова и снова, словно пытаясь вбить это в себя, в туман, в самую основу Пустоши. Хао лишь смотрел на неё с тем же опустошённым выражением лица. Когда её крики, наконец, перешли в сдавленные, беззвучные рыдания, он заговорил снова. — Ты сама вогнала в себя эту мысль. И пока ты не поверишь в то, что сделала на самом деле... ничего не изменится. Ты останешься бесформенной, бессмысленной тенью. Он медленно повернулся и взглянул на кусты, усеивающие равнину. Под его взглядом они затрещали, сдвинулись с места и начали сплетаться друг с другом, образуя прочную форму кресла. Хао опустился в него, не отводя своего пронзительного взгляда от сгустка страдания перед ним. — Истинной ли была твоя вера? — спросил он после паузы. — В того всевышнего, в которого верят в Мести? Тень, всё ещё содрогаясь, смотрела на него. — Почему вас это интересует? — Я чувствую её, — ответил Хао, глядя куда-то в глубь тумана. — Твою веру. Вижу, что она не была такой, как у всех. Не из-за дара. А словно... душа твоя верила во что-то иное. Словно Бог в твоём понимании был... не тем, каким его рисовали другие. Тень поняла, к чему он клонит. Признание вырвалось наружу. — Я поняла, что они видели его неправильно... где-то в шестнадцать лет. Мне казалось... Он поддерживает, направляет, но не воспитывает болью, не требует ненависти. Она замолчала, борясь с собой. Стоило ли открывать эту рану? Но альтернативы не было. Ей некуда было идти. — Розали пришла ко мне... когда я перестала верить в него. Словно она ждала этого момента — опустошения и разочарования. И тогда во мне проснулось что-то другое... нежелание преклоняться кому бы то ни было. Я была глупа. Просто... хотела жить, как все. Свободно. — Её голос сорвался. — Через несколько заданий я стала понимать, что встала не на тот путь. Не на путь отца. Не на путь, который хотела бы сама. Я стала верить в свою интерпретацию, в Бога, который помогает в душе. Но кровь была уже обменена. Выбора не было. Приходилось выполнять каждую прихоть ради обещанной свободы. Только теперь эта свобода... выглядит вот так. Хао покачал головой. — Ты рассказала лишь часть правды. Ту, которую тебе позволили осознать. Остальное было ложью. Но теперь ты это и сама понимаешь, ведь так? С каждым его словом, с каждым её признанием, тёмный цвет, заполнявший форму, начал рассеиваться, становиться тоньше, прозрачнее. Она не замечала этого, поглощённая мучительными воспоминаниями. — В ночь перед войной она пришла сама. Я увидела её вживую. Сказала, что я больше не посмею выворачивать её задания. И мы отправились на Безлюдные рубежи. Там... она рассказала точный план. Но... — голос тени прервался, — из кармана её мантии выпал кулон, что отец Риккардо подарил мне. Она замолчала, тишина наполнилась невысказанным ужасом того мгновения. — Я спросила, откуда он у неё. Она лишь рассмеялась. И сказала... что он «мешал». Отвлекал от цели. И тогда внутри всё пропало. Было лишь чувство предательства. Мысли о скорой смерти... не покидали меня с той секунды. Хао Чжэн смотрел на неё. — Что ты сделала на самом деле? — спросил он снова. Теперь тень перед ним была иной. Чёрный, поглощающий свет цвет почти полностью рассеялся. Сквозь пелену тумана проступали очертания — хрупкие плечи, изгиб шеи, контур лица. Но глаза на этом лице были пустыми, лишёнными не только янтарного огня, но и самого цвета — просто бледные, невидящие впадины. — Я не смогла бы убить… Хао молчал, давая ей собраться с мыслями. Уголок её рта дрогнул в горькой, сдержанной улыбке. — Отправлялась в Вуаль, не зная ничего. Думала, все там — враги. Но с каждым днём... всё менялось. И жизнь там не была бы такой, если бы не она... Девушка замолчала, снова спотыкаясь о невыносимую тяжесть имени. — Почему ты не называешь её имени? По щекам тень, наконец обретшей форму, скатились первые слезы. Они были прозрачными, как воды реки Химеры. — Мне стыдно, — выдохнула она, и её плечи содрогнулись. — Стыдно перед ней. Я сделала то, что велели. Я предала её. Предала... самого родного человека. Который... видел во мне меня настоящую. Она всхлипнула, закусила губу, пытаясь сдержать рыдания. Потом, сквозь пелену слёз, тихо, как самое сокровенное признание, прошептала. — Моя... Весп... Голос её сорвался на этом слоге, но она заставила себя продолжать, слова вырывались прерывисто, сквозь спазмы в горле. — Мне в Вуали нужно было найти ту, что отмечена змеёй. Я ещё не знала, что ею окажется она. Та, в кого я... Когда она рассказала мне правду о себе, о прошлом, у меня внутри всё оборвалось. Стало так холодно, что я не могла смотреть в её глаза... эти глаза цвета осеннего тумана... и врать. Врать, что скоро... мне придётся её убить. Форма снова всколыхнулась, и последние остатки тёмной пелены отпали. Теперь перед Хао стояла почти что настоящая Нова — бледная, полупрозрачная, но узнаваемая. — Я умоляла Розали... говорила, что не смогу. В ответ — лишь злость. Удары... болью, что проходила сквозь всё. Я кричала, что хочу расторгнуть договор! Что готова забыть о свободе, обо всём! Только бы... только бы не причинить боли ей. Но Розали было плевать. Она показывала мне... тех, кто мне дорог. Показывала, как они гибнут. И от этого страха внутри всё сжималось в ледяной ком. Хао медленно поднялся со своего тёмного кресла из ветвей. — Последний раз, Нова. Убила ли ты ее? Девушка опустила голову. Слёзы капали на серую, безжизненную землю Пустоши. — Нет. Тень окончательно рассеялась. Вместо неё перед провидцем стояла Нова. Плоть и кровь, пусть и призрачно-бледная. Её каштановые волосы, простой силуэт платья. И глаза... в них снова появилась глубина. — Я опередила план, — начала она, голос набирал силу, очищаясь от слёз. — Я читала. Много, до этого дня. Узнала, что проклятие нельзя передать. Оно не вещь. И тогда... я решилась. Тот сгусток света…он не был предназначен для убийства. Я вложила в него иное намерение. Отделить. Освободить. Я шептала слова сохранения её сути, её тела. Змея вышла. Сделала то, что должна была — покарала свою мучительницу. Но оставлять её свободной... нельзя было. Если бы я не нанесла последний удар... она вернулась бы. И тогда отнять её назад было бы невозможно. Она подняла на Хао взгляд, полный мольбы и отчаяния. — Я освободила её от проклятия. Но не думала, что оно заберёт её с собой. Не думала... — Голос её снова задрожал, янтарные глаза залились новой волной слёз. — Не прощу себе этого. — Посмотри на себя, — приказал Хао. Нова послушно опустила взгляд на свои руки. Они были целы. Чисты. На коже не было ни единой чёрной линии осквернения. Ничего. Всё было как... как раньше. — Ты поверила в правду, которую таила даже от себя самой, — сказал старец. — Пустошь не удержит тебя. Это не твой дом… — он сделал паузу, — твой дом ты должна выбрать сама, метис. Принадлежишь ко всем империям. И ни к одной. Твой дар не ушёл. Чистая Душа — это не умение. Это суть. Твой смысл теперь — нести этот свет. Направлять. Учить милосердию тех, чья природа его отрицает. Даже если они будут отвергать тебя. — Я не хочу этого. Не хочу быть там…где нет её. Хао Чжэн сделал шаг к Нове. Не протянул руку, чтобы коснуться её — её душа сейчас была хрустальным сосудом, и любое прикосновение могло разбить его навсегда. Вместо этого он раскрыл ладонь. На ней собралась капля света, того самого, тёплого и мягкого, что бывает в первые мгновения рассвета, когда мир ещё спит, а небо уже обещает чудо. Он подул на неё лёгким дыханием, и свет взмыл. В вышине, там, где никогда не было ни солнца, ни луны, ни звёзд, вспыхнула одна-единственная точка. От неё вниз упал луч — тонкий, дрожащий. Он лёг на землю перед Новой, указывая путь сквозь бесконечное Ничто. — Ты исходила свою боль, — голос Хао прозвучал тихо. — Ты нашла в себе правду. Этого достаточно. Этому месту больше нечего тебе дать. В горле стоял ком — из благодарности, из недоумения, из страха перед этим лучом, ведущим в неизвестность. Но слова застряли. Хао не стал ждать. Он просто... перестал быть. Его кресло из чёрных ветвей тихо рассыпалось, превратившись в горстку серой пыли. Луч звал. Но Нова не повернулась к нему. Вместо этого она побежала в противоположную сторону, прямо в густую, слепую стену тумана. — Подождите! — крикнула она. — Зачем вы мне помогли? Она бежала, не разбирая дороги. Холодный туман цеплялся за её платье, лип к коже, пытался проникнуть в лёгкие. Позади золотой луч становился всё тусклее, превращаясь в бледное пятнышко, а затем и вовсе теряясь в молочной дали. Она теряла единственный ориентир. Она теряла себя. И тогда, в самой глубине пелены, там, где серая мгла сгущалась почти до черноты, она увидела силуэт. Нечёткий, колеблющийся, как мираж в пустыне. Призрак, порождённый её собственным отчаянием и жаждой. Разум твердил: «Это невозможно. Это обман». Но сердце... Сердце замерло, пропустив один мучительно долгий удар, а потом забилось с такой силой, что звон отдался в висках. Очертания... Плечи, которые она помнила по тем самым страстным ночам. Спина, прямая и гордая даже сейчас. И профиль... тот самый, что снился ей в кошмарах и в тихих мечтах. — Нет, — прошептало что-то внутри, но ноги уже несли её вперёд, сами по себе, вопреки всем страхам. И силуэт не растворился. Он... сдвинулся с места. Сначала неуверенно, будто пробуждаясь ото сна, потом увереннее, быстрее. Он шёл ей навстречу. Шаг. Ещё шаг. И вдруг — он побежал. Не плавно и грациозно, как всегда, а стремительно, почти падая вперёд, разрывая туман на части. Белоснежные волосы, которые не лежали идеальными волнами, а развевались вокруг бледного лица. Глаза, в которых бушевала буря из слёз, невысказанных слов и такого же безумного счастья. И губы... губы, растянутые в улыбке. Трепетной и беззащитной, какой она никогда её не видела. Они не столкнулись — они упали друг в друга. Нова врезалась в неё со всей силы, и они, сплетясь, рухнули на колени в мягкий, беззвучный пепел Пустоши. Руки Новы обвили её с такой силой, что кости затрещали, но она не могла ослабить хватку. Казалось, если она разожмёт пальцы хоть на миг, та снова рассыплется пылью у неё на глазах. Всё её тело сотрясали рыдания — глухие, разрывающие изнутри, которые вылились наружу после долгого, мучительного заточения. Она плакала в её плечо, захлёбываясь слезами и её запахом — горьким миндалём, крепким кофе и чем-то еще, что было сутью её самой. Веспер не говорила ничего. Она просто держала. Её руки сжимали Нову так же отчаянно, её лицо было прижато к её волосам, а тело дрожало в унисон с её рыданиями. По её щекам текли горячие, быстрые слёзы, оставляя блестящие дорожки на безупречной коже. Нова оторвалась, ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Её пальцы, дрожащие и нежные, прикоснулись к её щекам, смахивая капли. — Это... правда ты? — прошептала она. Веспер кивнула, не в силах вымолвить слово. Она поймала её ладонь и прижала к своей щеке, закрыв глаза, позволяя теплу этой живой руки растопить последние льдинки внутри. — Да, — выдохнула она наконец. — Я освободила тебя, — Нова говорила быстро, торопливо, боясь, что время вот-вот закончится. — Я... я хотела, чтобы ты была свободной. Чтобы это... это больше не мучило тебя. Я выбрала тебя. Выбрала еще тогда, когда ты в это не верила. — Знаю, — прошептала Веспер, открывая глаза. — Я чувствовала. Каждую твою мысль. Каждую твою борьбу. Даже когда... даже когда свет ослепил меня, я знала. Это была ты. Нова снова зарыдала, но теперь это были слёзы облегчения. Она целовала её лицо — влажные от слёз щёки, веки, уголки губ, снова и снова, как слепой, который читает дорогое лицо по памяти. — Я люблю тебя, — она говорила между поцелуями, прерываясь на всхлипы. — Люблю так, что это больно. — Я никуда не денусь, — прижала её к себе Веспер. Их губы нашли друг друга. Это был не поцелуй, а клятва. Нова плакала прямо в поцелуе, её слёзы были солёными на их сплетённых губах. Она отрывалась на секунду, чтобы прошептать. — Никогда больше. Никогда не отпущу. И снова погружалась в её поцелуй, глубже, отчаяннее, как будто пыталась вдохнуть в себя саму её душу, чтобы они навсегда стали одним целым. — Моя милая ловчая, — шептала Веспер между касаниями, её пальцы запутывались в каштановых волосах Новы. Они не знали, сколько времени прошло. В Пустоши его не существовало. Они не знали, как это возможно. Неважно. Весь мир сжался до пространства между их телами, до точки, где соприкасались их губы, их слёзы смешивались в один поток, а сердца бились в одном, безумном ритме. Свет, прорезавший густой туман Пустоши, был не похож ни на что, что они видели раньше. Он ложился на их сплетённые пальцы, превращая кожу в сияющий мост между двумя мирами — между тем, что было, и тем, что могло быть. Нова не отпускала её руку. — Без тебя мне некуда идти. Больше нет смысла ни в соборах, ни в молитвах, ни в этом солнце, что выжигает небо. Смысл — здесь. В этом. — Я и не собиралась тебя отпускать, — её голос был низким. — С самого начала. С той секунды, когда ты в моих покоях посмотрела на меня не с ужасом, а с любопытством. Или даже раньше — когда ты, перепуганная до полусмерти, всё же сумела вплести в мои волосы этот дурацкий цветок. Ты вошла, Нова. Не только в мою империю. Ты вошла сюда. — Она коснулась пальцами свободной руки своего виска, а затем мягко приложила ладонь к груди Новы, прямо над тихо стучащим сердцем. — Но как? — Она смотрела на Веспер, на её лицо, не тронутое временем или болью, хотя она знала — боль была. — Как ты выжила? Ты же… я видела. Удар пришёлся прямо… Веспер усмехнулась. — От меня, милая, не так-то легко отделаться. Хао рассказал, что произойдёт. Знаешь, какое самое странное чувство было в тот миг? — Она посмотрела на Нову. — Уверенность, что ты не решишься на мою погибель. Что в последнее мгновение твоя воля, твоя душа, всё то светлое, что они так старались в тебе задавить, дрогнет. И ты выберешь иной путь. Пусть удар и пришёлся на моё тело… Ощущение было обжигающим. Казалось, всё внутри превращается в пепел. Я думала — вот он, конец. Вечность, которая наконец-то закончилась. Она сделала паузу, сжимая руку Новы так крепко, что её костяшки побелели. — А потом… ничего. Только голос Хао, звучащий где-то внутри, в самом ядре того, что от меня осталось. «Я не позволил бы тебе умереть там, — сказал он. — Видишь ли, родной стала». И я очнулась уже здесь. В Пустоши. Но я и сама об этом не подозревала. Я была словно во сон наяву, тень самой себя. А когда окончательно пришла в себя, то первым делом бросилась искать его, требовать ответов — что с тобой? Жива ли ты? Но он лишь отводил глаза. А потом… пропал. Нова слушала, затаив дыхание. Она не позволяла оторвать взгляд, впиваясь в её лицо, будто пытаясь впитать каждое слово, каждую частичку этой невероятной боли, которую та перенесла ради неё. — Я вышла на его поиски, — продолжила Веспер, её голос стал тише. — Шла, не зная куда, просто туда, где туман был чуть светлее. И тогда… увидела тебя. Стоящую на краю этого же обрыва, смотрящую вниз, в ничто. И в твоих глазах была не смерть, Нова. Была… решимость найти меня, даже если для этого придётся шагнуть в вечность. — Я не смогла бы жить, — выдохнула Нова, её голос сорвался на прерывистый шёпот. — Не смогла бы дышать, просыпаться, смотреть на солнце. Всё было бы пеплом. Всё, кроме памяти о тебе. И даже она была бы пыткой. — Это и не потребуется, — Веспер притянула её ближе, пока их лбы почти не соприкоснулись. И свет, как будто услышав её, вспыхнул ярче. Он вытянулся в чёткую, сияющую тропу, уходящую в гущу тумана. Они пошли по ней, не размыкая рук. Из пелены тумана выпорхнул филин с оперением цвета ночного неба. Он бесшумно опустился на камень перед ними, и на сей раз его голос прозвучал не в голове Веспер, а в самом воздухе — низкий, вибрирующий, полный древней силы, которую слышали они обе. — Благодарю, Нова Бароне. Дочь света и тени. За спасение от оков. За то, что твоя чистая воля, не омрачённая ни ненавистью, ни страхом, разорвала петлю проклятия, что веками сжимала нас. Нова широко раскрыла глаза. Филин взметнулся вверх, совершив в воздухе широкий круг. И в полёте его форма начала меняться. Перья струились, сливались, превращались в ткань. Крылья сложились в плечи, острый клюв смягчился в черты лица. Через мгновение перед ними на землю ступил мужчина. Высокий, стройный, лет тридцати. Длинные волосы белого цвета ниспадали на плечи строгого чёрного костюма, сшитого с безупречной элегантностью. Его лицо было аристократично-худым, с высокими скулами и тонкими губами. Глаза сохранили тот же пронзительный голубой оттенок, что и у птицы, а около левого виска тянулся тонкий, едва заметный серебристый шрам. Он посмотрел на Веспер. И в его взгляде, всегда таком отстранённом и мудром, плелась тень чего-то глубоко личного. Веспер отпустила руку Новы и сделала шаг вперёд. Она подошла к нему и обвила его руками в крепком, сильном объятии. Её лицо уткнулось в его плечо. — Ты жив, — прошептала она. Мужчина рассмеялся. — Не бросил бы я свою госпожу одну в этой пустыне эмоций, — ответил он, его руки мягко легли ей на спину. — Всё произошло… слишком быстро. Когда проклятие пало, это было похоже на удар током. Я очнулся уже вот в таком виде. Удивительное ощущение… иметь снова плоть. Чувствовать тяжесть тела, биение своего сердца… Нова смотрела на них. Она начала верить. По-настоящему верить в те слова, что сказал ей Хао. Она была рождена, чтобы нести свет. Веспер отстранилась, держа Саппо за плечи, изучая его лицо. — Ты пойдёшь с нами? Мужчина покачал головой. — Пустошь — мой настоящий дом, Веспер. Здесь тихо. Здесь свободно. — Он посмотрел на Нову, затем снова на Веспер. — Но чуть что… чуть только почую истинную нужду — я буду рядом. Он осмотрел их обеих — Веспер, свою повелительницу, всегда бывшую для него больше, чем хозяином, и Нову, эту хрупкую, сильную девушку, перевернувшую всё с ног на голову. Его взгляд задержался на их сплетённых руках. — Любовь… странная вещь, — произнёс он задумчиво. — Больно. Порой невыносимо больно. Будто сердце рвут на части изнутри. И в то же время… приятно. Словно человек становится мазохистом, только ради того, чтобы стоять рядом с тем, из-за кого так сильно болит сердце. Ради того, чтобы видеть этот свет в глазах. Ради возможности дышать одним воздухом. Он сделал шаг назад, выпрямился во весь свой высокий рост. И затем, с грацией, достойной лучших придворных, склонился перед ними в уважительном поклоне. — Живите. И прежде, чем они успели что-либо ответить, его форма снова поплыла, сжалась. Он взглянул на них, взмахнул крыльями и взмыл вверх, растворившись в вечном тумане Пустоши. Женщины ещё мгновение смотрели в небо, туда, где исчезла его тень. Затем Веспер снова взяла Нову за руку. — Пора. Они пошли дальше по сияющей тропе. Туман постепенно редел, краски мира становились насыщеннее, знакомее. Свет привёл их к самой границе — к ощутимой стене, за которой начинались знакомые леса, освещённые мягким светом звёздного купола. Веспер остановилась. — Ты готова? Нова посмотрела на сияющий купол Вуали, на очертания дворца, едва виднеющиеся вдали. — Не знаю, буду ли готова когда-нибудь, но…Сейчас уверена в этом. — Она подняла глаза на любимую. — А ты? Веспер задумалась. Она долго смотрела на очертания своей бывшей империи. В её памяти всплывали тронный зал, тяжёлые книги законов, бесконечные советы, власть, которая была и благословением, и проклятием. — Хочу просто быть, — сказала Веспер твёрдо. — Быть рядом с тобой.       Тишина, повисшая в центре разрушенного поселения, была оглушительной. Воздух пах гарью, влажной землёй и болью. Жители Вуали уставились на двух женщин. Шен, с засученными рукавами, помогал разбирать завал у полуразрушенного дома. Он поднял тяжёлое бревно, передал его следующему в цепочке, и в этот момент его взгляд скользнул по толпе, замер… и остановился. Он выронил бревно. Оно с глухим стуком упало в грязь. Весь шум мира для него исчез. Он видел только её. — Вес… — его голос сорвался, превратившись в хриплый выдох, которого никто, кроме него, не услышал. Шен шёл, рассекая толпу, которая безмолвно расступалась перед ним. Веспер увидела его. Она отпустила руку Новы и сделала ему навстречу один шаг. Потом второй. Он остановился прямо перед ней, дыша тяжело, будто только что пробежал через всю империю. Секунда тягостного молчания. А потом его руки — сильные, грубоватые от работы — схватили её, вцепились в её плечи, её спину, прижали к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание. — Дура… — прошипел он ей прямо в ухо. — Идиотка… Глупая, самонадеянная… Он бормотал эти слова, эти ругательства, за каждым из которых стояли недели отчаяния, поисков, мыслей о её теле, оставшемся где-то на поле боя. Веспер не сопротивлялась. Она обняла его в ответ, её руки обхватили его спину, ладонь легла на его затылок, в спутанные чёрные волосы. И она начала смеяться. Тихим, сдавленным смешком, который затерялся в складках его потрёпанного пальто. — Так ты рад меня видеть или как? — спросила она. Он отстранился, схватил её за плечи и оттолкнул на расстояние вытянутой руки, окидывая взглядом с ног до головы. Искал раны, признаки того, что это ловушка. Но видел только её. Настоящую. Живую. — Как? — выдавил он. — Как, чёрт, это получилось? Ты опять мне ничего не сказала! Веспер положила ладонь ему на щёку, грубоватым движением, больше похожим на шлепок, но в прикосновении сквозила несвойственная ей нежность. — Потом, — сказала она твёрдо. — Всё объясню. Каждую деталь. Сейчас не время. Шен закатил глаза с таким знакомым, раздражённым выражением, от которого у неё ёкнуло сердце от ностальгии. — Ты невыносимая, — пробормотал он. Он прижал её голову к своему плечу. — Твою мать, как же я рад, что ты жива. И в этих словах не было просто радости. В них была та самая невысказанная, братская любовь, которая годами держалась на взаимных подколках и абсолютной, безоговорочной верности. Пока они стояли, застывшие в своём объятии, другой вихрь эмоций уже нёсся через площадь. — Нова! Из толпы, как чёрная молния, метнулась кошка. Она пролетела последние метры, оттолкнувшись от земли, и в прыжке обрела форму — за миг до того, как врезаться в Нову. Уже не кошка, а девушка с чёрными кудрями и сияющими глазами вцепилась в неё, обвив руками её шею, а ногами — её талию. — Я знала! Я верила! Я чуяла! — Оникс задыхалась, её слова смешивались с громким, бурлящим мурчанием, которое рвалось прямо из её груди. Она прижималась щекой к щеке Новы, её чёрные кошачьи ушки дёргались от переизбытка чувств. — Не смогла бы умереть и оставить меня! Нова, пошатнувшись от напора, крепко обняла её в ответ. Её лицо расплылось в такой широкой, солнечной улыбке. — Не оставила бы, — прошептала она, и её голос дрожал от слёз счастья. Толпа всё это время стояла в гробовом молчании. Сотни глаз, полных шока, страха, зарождающейся надежды, были прикованы к двум парам, слившимся в объятиях посреди руин. Это было зрелище настолько невероятное, что разум отказывался верить. Императрица, объявленная погибшей или бежавшей. И девушка из логова врага, которую многие считали шпионкой. И они… держались за руки. И их встречали так, как встречают только самых родных, самых потерянных и обретённых. Веспер медленно высвободилась из объятий Шена. Прежняя Веспер Кейн — Императрица, чей взгляд мог заставить замолчать целый зал, — вернулась в её позу, в осанку. Но что-то изменилось. В её глазах не было прежней ледяной отстранённости. Её взгляд медленно обвёл толпу. Она смотрела на разрушенные дома, на перепаханную магией землю, на забинтованные руки, на усталые, испуганные лица. Она пыталась подсчитать убытки, измерить глубину раны, нанесённой её империи. И тогда старейшина, седовласый маг сделал шаг вперёд. Он не смотрел ей в глаза, склонив голову. — Приветствуем нашу Императрицу. Веспер Кейн. За ним склонились остальные. Десятки, сотни голов — в знак почтения, в знак признания, в знак отчаянной надежды на то, что хаосу придёт конец. — Поднимитесь. Сотни глаз снова устремились на неё. — С этого момента, — продолжила она, глядя поверх их голов, будто обращаясь ко всей империи, — Вуаль снова под контролем. Ваша Императрица не уходила со своего поста. Она… задержалась в пути. Она сделала паузу, дав этим словам проникнуть в сознание. — Каждого, кто пал, защищая эти земли, будут помнить. Их имена не канут в лету. Они станут фундаментом, на котором мы отстроим всё заново. Она перевела дух, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то заставлял трепетать совет. — Но сейчас… сейчас наша основная цель — одно. Верить в то, что мы — едины. Что мы не просто сборище магов и чародеев, ненавидящих друг друга. Что мы — народ. И что мы достаточно сильны, чтобы подняться из пепла. Чтобы восстановить не только стены, но и душу нашей империи. В толпе что-то дрогнуло. Кто-то смахнул слезу. Кто-то стиснул руку товарища. Из первых рядов вышла Офелия. Её когда-то безупречные одежды были простыми и поношенными, лицо казалось постаревшим на десяток лет. Она смотрела на Веспер не как подданная на правительницу, а как мать. Кейн увидела её, сама сделала шаг навстречу, пока не оказалась прямо перед ней. Она ничего не сказала. Не могла. Слова застряли в горле комом. Но Офелия всё поняла. Одна-единственная слеза скатилась по её щеке, оставив блестящий след на коже. — Только… — голос Офелии дрогнул. — Только больше не бросай меня. Не уходи так, без слов. И тогда Веспер сломалась. Она бросилась в объятия, прижалась к этому родному плечу. — Мам… Прости меня.

***

Несколько дней спустя весть прокатилась по расколотым землям. Императрица Вуали жива. И не просто жива — она вернулась, чтобы вновь возглавить свою империю из руин. А вместе с ней вернулась и девушка с Даром Чистой Души — та самая, чьё существование когда-то считалось невозможным. Мир, затаив дыхание, наблюдал. К порогу возрождающегося дворца прибыли гости. Двое мужчин, представляющих два других полюса этого мира. Люсьен и Ренато. — Границы наших империй для вас всегда открыты, Нова Бароне, — говорил вампир. — Ты… принадлежишь каждой из них. Ты живое доказательство того, что наши миры не должны быть разъединены. — Мы готовы стоять за тебя. Защищать твоё право быть собой. Здесь или где угодно. — В этом нет необходимости, — сказала она. — Но я благодарю вас. Благодарю за эту доброту. Единственная защита, которая мне нужна — это чтобы все мы, наконец, приняли к сведению, войны, которые мы вели… они были бессмысленной гибелью. И больше этого не должно повториться.

***

На высоком балконе покоев, которые теперь были не только её, а их, царила тишина, наполненная гулом восстанавливающегося города внизу и мерцанием звёздного купола над головой. Скрывать что-либо было бессмысленно. Их руки, сплетённые пальцы, их взгляды, находившие друг друга без слов — всё говорило само за себя. Им было всё равно, что об этом думают другие. У них был свой мир. Веспер, прислонившись к резной балюстраде, затушила длинную сигарету о камень. Дым медленно растворился в прохладном ночном воздухе. Она повернулась к Нове, и в её глазах плелось что-то непривычно робкое, трепетное, что бывало только с ней. — Я подготовила для тебя кое-что, — произнесла Веспер. — Вернее… давно приготовила. Ждала момента. Она достала из внутреннего кармана своего тёмного пиджака небольшую коробочку, обтянутую бархатом цвета полуночного неба. Веспер слегка прокашлялась, отводя взгляд, что для неё было признаком крайнего волнения. — Смысла ждать больше нет, — сказала она, возвращая взгляд к лицу Новы. — Я устала ждать подходящих моментов, концов войн и одобрения совета. Я больше не хочу ждать чего-то. Я хочу просто быть. Быть с тобой. Быть твоей. Она приоткрыла крышку. На чёрном шёлке лежало кольцо. Оно было из белого золота, тонкое, изящное, с витиеватым узором, напоминающим переплетение корней древнего дуба и лучей солнца. А в его сердцевине мерцал янтарный камень невероятной чистоты. — Он… — голос Веспер дрогнул. — …напомнил мне твои глаза. В тот первый раз, в катакомбах, когда они вспыхнули этим светом. И с тех пор я знала. Она замолчала, вдохнула полной грудью, и её серо-голубые глаза стали абсолютно беззащитными. — Нова… Будешь ли ты моей женой? Мир для Новы остановился. Звуки города, шёпот ветра, биение собственного сердца — всё смешалось в тихий гул. Она смотрела на кольцо, на лицо Веспер, и всё внутри нее перевернулось, распахнулось настежь светлой, ослепительной радостью. Она не сказала «да» словами. Она затаила дыхание, а потом — рассмеялась. Звонко, беззаботно, как ребёнок. И, забыв обо всём на свете, запрыгала на месте, не выпуская руку Веспер. Потом бросилась ей на шею, обвивая руками так крепко, что, казалось, никогда не отпустит. — Да! — выкрикнула она, и её голос, полный слёз и смеха, прозвучал над всем дворцом. Веспер, сначала ошеломлённая, а потом охваченная такой волной облегчения и счастья, что у неё потемнело в глазах, с дрожащими пальцами сняла кольцо с бархата. Она взяла руку Новы — ту самую, тёплую, живую, с которой когда-то началось их путешествие, и надела кольцо на её безымянный палец. Оно село идеально, будто всегда там и было. И тогда Нова прикоснулась к её губам. Этот поцелуй не был стремительным или страстным. Он был обетом. Медленным, глубоким, бесконечно нежным. Нова положила ладони на щёки Веспер, ощущая под пальцами прохладу её кожи и лёгкую дрожь. Их губы встретились — тёплые и мягкие, с лёгким привкусом слёз счастья и горьковатого миндаля от её помады. Это был поцелуй, в котором не было ни капли сомнения, ни тени прошлого. Только настоящее. Только будущее. В нём растворялись все страхи, все боли, все грани ненависти, которые они преодолели. — Вся жизнь, — прошептала девушка, задыхаясь от счастья. — У нас теперь вся жизнь впереди! Она схватила Веспер за руку, ту, что теперь тоже была украшена простым серебряным ободком — ответным даром Новы, выкованным ею самой с помощью первых, робких пробуждений её магии. — И нельзя терять ни минуты! И она потащила её за собой, с балкона — в их покои, в их новую, только что начавшуюся жизнь, полную смеха, тихих разговоров под звёздным куполом, утреннего кофе с горьким миндальным привкусом и бесконечных, бесконечных объятий.

***

Перед вами был мир, расколотый по живому. Мир, где «я» существовало лишь в яростном отрицании «другого». Где границы были не просто линиями на карте, а лезвиями, рассекавшими саму душу человечества. Империя Мести, Империя Тени, Империя Вуали — три непримиримые грани одно1 ненависти. Но что есть грань? Это лишь угол преломления света. И достаточно изменить точку зрения, чтобы ослепительный, режущий луч превратился в радугу. Войны утихли. Не потому, что кто-то победил, а потому что все, наконец, проиграли — и увидели цену своего проигрыша. Фанатизм Мести, столкнувшись с непоколебимой, но чуждой ему честью Тени и жизнеутверждающим хаосом Вуали, выдохся. Он разбился о простую мысль: ненавидеть того, кого не знаешь — легче всего, а понять — труднее. Но только на этом труде можно построить что-то, что простоит дольше, чем груда камней от сожжённого города. Веспер Кейн, которую одни считали тираном, а другие — спасительницей, осталась на троне. Она правила не страхом, а суровой, неподкупной справедливостью, которую оттачивала годами одиночества. И ту, которую когда-то в полумраке катакомб презрительно назвали «отродьем», мир теперь знал под другим именем. Императрица. А Нова… Нова обрела то, за что готова была отдать душу. Свободу. Но эта свобода оказалась не в бегстве от себя и не в слепом служении догмам. Она оказалась теплой и весомой. Она состояла в поцелуе, который будил её по утрам — нежный, с легким привкусом кофе и бесконечной преданности. В шёпоте на ухо среди шумного совета, полном скрытой улыбки и поддержки. В прохладе знакомой кожи под её ладонью, в тихом смехе, который они делили, глядя на одну и ту же звезду. Её свобода звалась Веспер. И в этом имени было больше силы, чем во всех молитвах её прошлой жизни. Грани вечной ненависти — это иллюзия. Нет ничего вечного в желании уничтожать. Но эти грани можно стереть. Не мечом, не заклинанием, не огнём костра. Их стирает шаг навстречу. Дрожащая рука, протянутая через пропасть. Взгляд, в котором вместо злобы — попытка разглядеть чужую боль. И любовь. Та самая, «странная» любовь, о которой говорил Саппо, которая причиняет невыносимую боль от самой возможности потери, но ради которой стоит жить, дышать и бороться за мир. Их мир не стал раем. В нём всё ещё были распри, недоверие, шрамы, которые ноют в непогоду. Но в нём больше не было неизбежности войны. Появился выбор. Хрупкий, но настоящий. Так пусть же эта история будет напоминанием, что самые крепкие стены строятся не из камня и стали, а из предрассудков и страха. И что иногда, чтобы их разрушить, достаточно одного честного вопроса, заданного вовремя. Одного искреннего взгляда, встреченного вопреки всему. Одной души, которая отказалась ненавидеть — и тем самым переписала будущее для всех. Ненависть рисует грани, но только любовь может сделать мир цельным.