Грани вечной ненависти

Империя Тени.

Зал переговоров во дворце был воплощением вампирской эстетики — величественной, древней и отстраненно-холодной. Он был высечен в форме удлиненного овала, а стены из черного дерева поглощали свет, создавая иллюзию бесконечной глубины. Вместо люстр по краям зала, в высоких канделябрах из серебра, горели сотни толстых восковых свечей. Их пламя не танцевало, а тянулось вверх длинными, неподвижными языками, отбрасывая трепещущие тени на стены. Свет был тусклым, едва видным, ровно настолько, чтобы можно было различать очертания лиц и жестов, но не настолько, чтобы причинять дискомфорт даже самым светочувствительным вампирам. На стенах, в золоченых рамах, висели портреты выдающихся кровопийц ушедших веков. Их холсты, потемневшие от времени, хранили образы мужчин и женщин в камзолах и кринолинах, с бледными, надменными лицами и глазами, в которых застыла вечная тоска или холодная жестокость. Казалось, они не просто смотрят со стен, а наблюдают, оценивая каждое слово, произнесенное за столом. Сам стол, длинный и массивный, был сделан из цельной плиты полированного базальта, холодного на ощупь. За ним на высоких, похожих на троны, стульях с высокими спинками, обитых темно-бархатом, восседала верхушка вампирского общества во главе с Императором. На столе стояли изысканные яства, больше для ритуала и эстетики, чем для насыщения: закуски на серебряных блюдах, экзотические фрукты, и в центре — главный акцент — жареный осетр метровой длины. У каждого из сидящих стоял тонкий хрустальный бокал с витаэлем — вином темно-рубинового цвета, чей аромат — смесь терпких ягод, пряностей и едва уловимой металлической нотки — витал в воздухе. За каждым стулом недвижно стояли горгульи — низшие вампиры, исполнявшие роль слуг. Их каменные лица были лишены эмоций, а движения — механически точны. Стоило кому-то из аристократов отпить из бокала, как горгулья немедленно, бесшумно скользя, подходила и подливала напиток. Одним из самых заметных участников пира был Люсьен. Мужчина в самом рассвете сил, с гладкой темной кожей. Его осанка, безупречный фрак из ткани, меняющей оттенок от угольного до фиолетового, и спокойная уверенность в каждом жесте выдавали в нем представителя одного из самых могущественных и древних кланов. Именно к нему первым обратился Лестат Нортман. — Люсьен, — проскрипел он, и в зале воцарилась абсолютная тишина. — Твоя рассудительность и хладнокровие известны всем. Полагаю, именно ты идеально подходишь для того, чтобы навестить наших... беспокойных соседей из Империи Мести. Узнай, что скрывается за их новым фанатизмом. Люсьен не стал сразу отвечать. Он медленно отпил из своего бокала, поставил его на стол, и лишь затем склонил голову в почтительном, но не подобострастном поклоне. — Как пожелаете, — его голос был бархатным, идеально контролируемым. Хоть он и был одной из важнейших фигур империи, вежливость и почтение к Первородному были в его крови. Не говоря более ни слова, мужчина поднялся из-за стола. Он еще раз коротко кивнул Императору. — Благодарю за оказанную честь на этом ужине. С этими словами он развернулся и шагнул вглубь зала. Тени, копившиеся в углах, будто бы сомкнулись за его спиной, поглотив его фигуру без остатка. Он не вышел в дверь — он просто растворился во тьме, словно став ее частью. Затем древний взгляд Нортмана медленно переместился на другую фигуру за столом — на женщину с лицом, не знавшим возраста. Розали Эбенхольц. Пожилая дама, чья истинная старость исчислялась тремя веками, но чья внешность, благодаря особой диете из крови юных парней и девушек, оставалась обманчиво свежей. Ее кожа была гладкой и упругой, словно у женщины, не видевшей и сорока, но в глубине ее бездонных синих глаз таилась леденящая мудрость и скука прожитых столетий. Ее главной силой, помимо вампирской мощи, был гипноз — тонкое и опасное искусство подчинения чужой воли. Говорили, что иногда она перебарщивала, ломая человеческий разум не из злобы, а просто от скуки или легкомыслия. Ее «игрушки» затем годами, а то и вечно, пребывали в психиатрических лечебницах, бесконечно блуждая в лабиринтах собственного подсознания, из которого она их извлекла. — Розали, — голос Нортмана прозвучал с легкой, почти отеческой укоризной, — твои таланты потребуют более... тонкого применения. Есть дела и внутри наших границ. Дела, требующие твоего особого взгляда. Розали улыбнулась, прикоснувшись кончиками пальцев к своему бокалу. — Всегда к вашим услугам. Повинуясь незримому приказу, одна из горгулий — массивная, с кожей, напоминающей потрескавшийся гранит, — бесшумно подошла к трону Нортмана. Без тени сомнения или страха, она обхватила своими каменными лапами голову Императора и с глухим, костлявым хрустом, от которого по спине пробегала дрожь, резко провернула ее на пол-оборота. Находившиеся за столом аристократы не моргнули глазом. Для них это была привычная, почти будничная процедура. Века неподвижного сидения на троне делали свое дело, и шея Первородного частенько затекала, требуя столь радикальной мануальной терапии. Раздался еще один хруст — горгулья так же ловко вернула голову в исходное положение. — Благодарю, — проскрипел Нортман, слегка поворачивая голову, будто проверяя работу шарниров. — Больше указаний нет. Остальные могут продолжить пир. Он скользнул взглядом по своему бокалу с витаэлем. В отличие от своих подданных, он не был ценителем этого изысканного алкоголя. Ему требовалась подлинная суть жизни. И как бы в ответ на его невысказанную мысль, по краю стола, спасаясь от света, пробежала маленькая, серая мышь. Мгновение — и длинный, острый коготь на иссохшей руке Императора метнулся вперед, молниеносно и точно вспоров живот грызуна. Теплая, алая струйка крови брызнула в бокал с темным вином, окрашивая его в более глубокий, почти черный цвет. Нортман поднес кубок, вдохнул аромат и одним медленным глотком выпил содержимое до дна. Затем его горящий взгляд обвел собравшихся. — Что же до наших соседей... Каковы новости из Империи Вуали? Неужели их все еще терзают судороги после смены повелителя? На этот раз ответил Константино Карбоне, зрелый мужчина с лицом полководца, чья бронированная мундирная куртка резко контрастировала с изящными нарядами остальных. Генерал вампирского клана курировал разведку. — В Империи Вуали настоящее бешенство, — его голос был густым и лишенным эмоций, как донесение. — Народ не рад Северусу Болейну. До нас дошли слухи, что некоторые влиятельные маги, верные старой гвардии Домициана, собираются устроить бунт. Хаос нарастает. Лестат Нортман издал хриплый, сухой звук. Это был его смех. — Прекрасно, — просипел он. — Этим магическим существам стоит сначала решить свои внутренние дела, а уж потом заносить свои вихри и молнии в чужие владения. Пока они рвут друг друга на части, у нас развязаны руки. Остальные присутствующие, уловив настроение своего повелителя, вежливо подхватили его радость. Зал наполнился тихим, сдержанным смехом — больше похожим на шипение змей, — пока аристократы допивали последние капли витаэля из своих бокалов.

***

Империя Вуали.

Здесь день всегда сменялся ночью с особой, магической театральностью. Солнце, чьи лучи весь день питали леса и озера, медленно скатывалось за горизонт, и на небесах вспыхивало темное, бархатное покрывало, усыпанное миллиардами звезд и причудливых звездосплетений. Для простых рабочих, чародеев и земледельцев это был сигнал к долгожданному покою. Но для тех, кто находился в центральном дворце под сияющей звездой Галактика, вечер означал лишь начало новой полосы испытаний. Северус Болейн сидел на своем троне, откинувшись на спинку. Он прикрыл ладонью глаза, пытаясь прогнать накопившуюся за день усталость, граничащую с изнеможением. Перед ним, в зале для аудиенций, бушевал не стихийный, а вполне осязаемый шторм — делегация старых аристократов, магов, верных низложенным традициям Домициана. Они требовали, возмущались, взывали к разуму, их голоса сливались в раздражающий гул. Главным и самым настойчивым был старик Квентин. Он не походил на придворного интригана. Его лицо, испещренное морщинами, словно кора древнего дуба, дышало спокойствием, а руки, привыкшие к земле, были покрыты едва заметными царапинами. Всю свою долгую жизнь Квентин провел в отдаленном уголке империи, у самых чистых вод, где, как говорили, сама природа шептала свои секреты. Он не носил богатых мантий, а его магия была тихой и глубокой — говорил с растениями, лечил деревья, и его цветники были живыми произведениями искусства, где каждый бутон заливался магией жизни. — Ваше Величество, вы рубите сук, на котором сидите! — голос Квентина был негромким, но он прорезал гул, наполненный искренней болью. — Домициан понимал: наша сила — в равновесии с природой, а не в ее покорении! Эти ваши фабрики, эти големы, выкачивающие соки из земли... Вы губите сам источник нашей мощи! Мы должны сохранять, а не истощать! Северус не двигался, делая вид, что не слышит. Каждое слово старика било в одну и ту же больную точку, но признать это значило показать слабость. Он стиснул зубы, чувствуя, как гнев медленной лавой поднимается у него внутри. Вперед выступил Гидеон. Его лицо было маской почтительной озабоченности, но в глазах, быстрых и пронзительных, читался холодный расчет. Гидеон был чернокнижником, и его репутация двуличного чародея была известна всем. При Домициане он был первым в рядах, восхваляющих старые порядки, теперь же он с тем же рвением восхищался Северусом. — Дорогой Квентин, — голос Гидеона прозвучал масляно-сладко, — твоя мудрость, несомненно, велика. Но времена изменились. Сентиментальность — роскошь, которую мы не можем себе позволить, пока у наших границ стоят армии фанатиков и вампиров. Его Величество Северус ведет нас к силе, к могуществу, которое заставит весь мир склониться! Он повернулся к трону, распахнув руки в театральном жесте. — Именно его воля и его видение будущего поставят всех наших врагов на колени! Мы должны быть едины в своем служении! Эти слова не льстили Северусу. Они лишь сильнее раздражали его. Он ненавидел эту подобострастную ложь, эту готовность Гидеона менять убеждения как перчатки. Он видел в нем таран, полезный для разрушения старых стен, но который в любой момент мог обрушиться и на него самого. Северус медленно убрал руку ото лба и уставился на собравшихся. Его взгляд, усталый и полный скрытой ярости, скользнул по лицу смущенного Квентина, по самодовольной маске Гидеона, по встревоженным лицам остальных аристократов. — Достаточно, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что даже звезда Галактика над куполом, казалось, на мгновение померкла. — Совещание окончено. Император услышал вас. А теперь... оставьте меня. У меня есть империя, которую нужно вести вперед, а не бесконечно слушать ностальгические вздохи о прошлом. Слова Император повисли в воздухе, но, прежде чем кто-либо успел отреагировать на явное отвращение, раздался оглушительный треск. Массивная дверь в тронный зал, запертая на прочный магический замок, с грохотом распахнулась, сорванная с петель. Дверную раму окаймило ядовито-зеленое свечение, которое тут же погасло. В наступившей тишине, отстукивая четкий ритм каблуками по мраморному паркету, в зал вошла Веспер Кейн. Ее появление всегда было событием. Самая неоднозначная личность не только в Империи Вуали, но и во всем мире. Ее строгость, холодная властность и абсолютная уверенность в себе покоряли. Она была ослепительно прекрасна. Длинные волосы цвета первого зимнего инея ниспадали на строгое, невероятно дорогое платье угольного оттенка. Ее лицо с аристократичными, тонкими чертами, а серо-голубые глаза, холодные, скользнули по залу, мгновенно оценив обстановку. Толпа придворных расступилась перед ней. Не удостоив никого взглядом, Веспер прошла к первому ряду к своему другу, Шену. Мужчина азиатской внешности, ее ровесник, стоял, засунув руки в карманы своего поношенного, но явно любимого длинного пальто. Его лицо выражало привычное раздражение. — Опоздала, — без всякого приветствия прошипел он, не глядя на нее. — Что я пропустила? — так же тихо спросила Веспер, останавливаясь рядом. — Ничего важного. Только злость стариков и благостные речи нашего нового любимчика, — он кивком указал на Гидеона. Уголки губ Веспер дрогнули в легкой усмешке. Она уже собиралась что-то сказать, но ее опередил голос. — Кейн, — прогремел Северус, и в его голосе впервые за вечер прозвучала неподдельная ярость. — Ты не только в третий раз опаздываешь на важное собрание, но и в третий раз сорвала замок с петель. Ты считаешь, что правила для тебя не писаны? Веспер медленно повернулась к трону. В ее глазах не было и тени страха; наоборот, в их серо-голубой глубине вспыхнула опасная, хищная усмешка. Ее, казалось, забавляла сама ситуация и его гнев. — Правила пишутся для тех, кто не определяет их сам, Ваше Величество, — ее голос был мелодичным. — А я была занята. Выполнением ваших же приказов. Или вы предпочли бы, чтобы я отложила укрепление обороны наших северных рубежей ради того, чтобы выслушать, как Квентин ноет о своих увядших розах? Не дав ему ответить, она резко развернулась к залу. — Заседание окончено! — ее голос, усиленный магией, прозвучал так, что задрожали витражи. — Император принял ваши слова к сведению и больше не намерен тратить на них свое время. Все расходятся! Никто не спорил. Никто не проронил ни слова. Память о прошлом заседании, когда Кейн, устав от чьих-то возражений, одним легким движением пальца отбросила в сторону половину совета, была еще слишком свежа. Аристократы, включая бледного от ярости Квентина и затаившего улыбку Гидеона, поспешно и молча начали покидать зал. Даже Северус, сжимая подлокотники трона так, что дерево затрещало, не стал их останавливать. Он понимал: в данный момент власть Веспер над этой толпой была куда осязаемее его собственной. Когда тяжелые двери зала захлопнулись, Северус медленно поднялся с трона. Его маска холодного безразличия растаяла, обнажив глубокую усталость и раздражение. — Империи нужна помощь, — его голос прозвучал приглушенно, без прежней власти. — Настоящая помощь, а не эти бесконечные дрязги. Женщина, стоя посреди зала, скрестила руки на груди. На ее губах играла легкая, насмешливая улыбка. — Империи? — переспросила она, растягивая слова. — Или тебе, Северус? Он закатил глаза, проводя рукой по лицу. — Не играй в слова. Я предлагаю тебе выгодное предложение. Будь моей советницей. Официально. Веспер мерным шагом прошла мимо него, заходя за спину. Затем, во вспышке зеленого свечения, она телепортировалась и снова оказалась прямо перед ним, так близко, что он инстинктивно отступил на шаг. — Я не подчиняюсь, Северус, — прошептала она, и ее ледяные глаза сверкали. — Но раз уж сам Император так отчаянно просит помощи у простой ведьмы... Я не смогу отказать. Это было бы невежливо. Он пристально посмотрел на нее, пытаясь разгадать загадку, которую она представляла собой. — Откуда ты, Кейн? Она сделала легкое, беззаботное движение рукой, явно притворяясь. — Мое детство, Ваше Величество, было проведено не в самых лучших условиях. Пыль, бедность и скука. О большем тебе знать не положено. Поверь, это не та история, которую стоит рассказывать при дворе. Не дав ей продолжить, Северус резко взмахнул рукой. С одной из дальних полок сорвались три массивных, в кожаном переплете тома и по воздуху приплыли к нему, зависнув в сиянии его магии. — Хорошо. Храни свои секреты. Пока. Но если ты хочешь быть моей советницей, начни с этого. Эти три тома содержат все, что тебе нужно знать. Вся история Вуали, от основания до сегодняшнего дня. Все договоры, все победы и все ошибки. Веспер лениво протянула руку, и зеленоватая аура окружила книги, мягко притянув их к ней. Она приняла их, не выразив ни малейшего интереса. — Прелестно. Я просмотрю их на досуге. А сейчас, — она повернулась к выходу, демонстративно подавляя зевок, — я желаю отдохнуть. Увы, тяжелый день. Выполнение императорских приказов отнимает много сил.

***

Покои Веспер не были похожи на роскошные апартаменты. Они были аскетичны: голые каменные стены, широкое окно, выходящее на звездный купол, практичная мебель из темного дерева. Но сейчас она смотрела на них с новым чувством — не как на временное пристанище, а как на плацдарм. Она прекрасно понимала: все скоро изменится. А может, и совсем кардинально. Женщина опустилась в кресло, раскрыв первый из толстенных томов. Пальцы быстро перелистывали пергаментные страницы, усыпанные густым текстом и сложными генеалогическими древами. Взгляд ее скользил по строчкам, цепляясь за ключевые даты и имена, но мысли периодически уплывали. На столе стояла кружка с крепким, обжигающе горьким кофе — особым сортом, который собирали на самом западе Империи Вуали. Его терпкий аромат был единственной роскошью, которую она позволяла себе в уединении. На край стола бесшумно прыгнула кошка. Абсолютно черная, с шерстью, поглощавшей свет, и двумя ярко-желтыми глазами. Она уселась, обвив хвостом лапы, и уставилась на Веспер, кончик ее хвоста мерно подрагивал в такт шелесту переворачиваемых страниц. Та нахмурилась, не отрывая взгляда от книги. — Ну и чего уставилась? Не могу я сосредоточиться, когда ты так на меня смотришь. В ответ раздалось короткое, настойчивое «мяу». Кошка протянула лапу и легким, точным движением перевернула страницу во втором томе, который лежал рядом. Веспер резко захлопнула свою книгу. — Оникс, — ее голос прозвучал низко и грозно. — Хватит игр. Говори. Наступила пауза, и тогда кошка лениво потянулась. Ее форма начала размываться, искажаться, и через мгновение на столе сидела девушка. Молоденькая, с озорной улыбкой, взъерошенными черными кудрями и двумя черными кошачьими ушками, нервно подрагивавшими на макушке. Она была одета в простую, темную тунику. — Ску-уучно! — протянула она и, как молния, спрыгнула со стола, пролетела через всю комнату и плюхнулась на широкую кровать, сладко потягиваясь. — Я устала подслушивать разговоры этих зануд-аристократов. Ничего полезного. Только и слышишь: «традиции», «природа», «Северус тиран». Ску-ука! Веспер молча выслушала ее, ее лицо оставалось невозмутимым. Затем она поднялась и направилась к двери. — Эй! — крикнула Оникс, подпрыгивая на кровати. — А куда это ты собралась в такой час? Веспер уже взялась за ручку, не оборачиваясь. — Медлить некогда. Если мы будем сидеть сложа руки, эти слишком навязчивые особы из служб Болейна рано или поздно начнут копать глубже. И тогда они могут узнать то, что знать им категорически не положено.