Come undone

Иногда мне кажется, что я должен встать И отнести тебя, как дитя. Броситься вместе с вершины холма, Так будет лучше для тебя и меня.

Люди на холме — Nautilus Pompilius

Делать тесты на беременность всегда было волнительно. Это ощущение ожидания, что доводило до дрожащих пальцев и шума в ушах, – Тэхён знал его наизусть. Каждый раз на грани между надеждой и страхом, и на секунду замирало само время. Ким помнил, как впервые увидел положительный результат на маленьком экране – тогда, почти девять лет назад, когда узнал, что беремен Сэхёном. В тот момент его руки дрожали так, что он не смог удержать тест – тот выскользнул из пальцев и со звоном упал на кафельный пол. Омега помнил то ощущение – его бросало то в жар, то в холод, твёрдость пола под ногами совсем не ощущалась. И хорошо, что Хосок тогда был рядом – альфа, полный искренней, светлой радости, крепко сжал в объятиях, не дав упасть, и расцеловал его побледневшее лицо, пока сам Тэхён не мог ни пошевелиться, ни вымолвить ни слова. Он тогда не без труда пытался осознать происходящее, свыкнуться с новым знанием. Но, несмотря на весь страх, на панику, которую он тогда чувствовал, – это было счастливое воспоминание. Одно из немногих в его жизни, что не хотелось вытащить из головы и выкинуть куда подальше. Жаль только, что всё это теперь было будто из другой жизни. Электронный тест на беременность выдал бездушный «минус» и полетел в урну у раковины. Тэхён опёрся руками о холодную мраморную столешницу и поднял глаза на своё отражение в зеркале. Свет в ванной был мягкий и тёплый, но даже он не мог скрыть, как плохо омега выглядел. Его кожа, хоть и казалась чуть живее под этим освещением, всё равно сохраняла болезненную сероватость. Синяки под глазами потемнели, как следы бессонных ночей и бесконечных слёз. Щёки впали, взгляд выцвел, в нём не было ничего, кроме усталости. Красные, воспалённые глаза совершенно не скрывали того, сколько он выстрадал за последние недели. Да и внутри было не лучше – Ким чувствовал себя опустошённым. Внутри его тела не осталось ничего, кроме той чёртовой тошноты, заставившей его вновь пройти болезненный процесс с тестом на беременность. И, судя по тому, что тот показал, тошнило Тэхёна просто от самого себя, от этой жизни, от той бесконечной боли, в которую она превратилась. Слеза скатилась по его щеке и упала в раковину, разбившись о светлый камень. Почему он плакал? Тэхён и сам не знал. Может, о несостоявшемся шансе? О том, что всё снова не получилось? Странно, ведь он перестал мечтать о втором ребёнке в тот самый день, когда Сэхён чуть не погиб. С тех пор был только страх потери. Боялся, что его жестокая судьба вновь отнимет то, что дорого сердцу... И вот теперь – снова. Пусть и не совсем потеря, а, скорее, её тень, ощущавшаяся острым разочарованием, но всё равно причинявшая боль. Наверное, поэтому и плакал. Снова пустота и отсутствие надежды, в существовании которой он боялся признаться самому себе. Надежда на чудо какое-то, что ли… Что как в добрых историях, когда уже ничего не ждёшь, когда совсем сдался, вдруг происходит чудо. Но, похоже, что это не про него. Чуда не случилось, как и много раз до этого. И если так и будет продолжаться, то… Внутри всё стянулось от боли. Потому что, если чудо вновь не случится, если Сэхён не выберется… тогда что ему останется? Тогда для чего вообще всё это? Вся его жизнь? Омега вытер слёзы с щёк и посмотрел на открытый контейнер с таблетками. Противозачаточные, которые уже не помнит когда перестал пить, снотворные, противосудорожные, какие-то горы успокоительных и транквилизаторов –всё это быстро стало частью его жизни. С ними он засыпал, с ними просыпался. Только какой толк от них? Все эти таблетки не возвращали покоя. Не лечили пустоту. Они могли на время притупить боль, заглушить слёзы, сделать мысли менее острыми – но не отменяли саму реальность, в которой он жил. Реальность, где его Михён умер ещё в утробе, Сэхён – на грани, а собственный организм сводит его с ума, давая ложные надежды на беременность. А сам Тэхён тем временем всё глубже вяз в вине, в бессилии, в страхе. Существовал в реальности, где каждый новый день начинался с вопроса: «Почему?» Ким взял контейнер и выбросил его в ту же урну, куда до этого полетел отрицательный тест. Всё. Хватит. Надоело. Всё надоело. Люди, разговоры, ожидания, боль. Даже он сам себе – надоел до отвращения. Тэхён вернулся в спальню и лёг в пустую кровать, натянув на себя одеяло. Из глаз его с новой силой хлынули слёзы.

***

К девяти утра пришлось взять себя в руки (насколько это было возможно). Голова его была тяжёлая, тело ватное, и даже холодная вода, которой он плеснул себе в лицо, не смогла смыть усталость, что тяжелила его тело. Киму бы закрыться в спальне и снова спрятаться под одеялом, но он не мог – сегодня они ехали навестить Сэхёна, а перед этим на могилу Сонхи. Тэхён всё ещё не привык к мысли, что его свёкра больше нет. Мозг будто не принимал этого, не ощущал чем-то реальным, а потому и ощущения, что они едут на кладбище, не было. Скорее, было ощущение, что они снова едут в город в гости к омеге… Странное и неприятное чувство. И зачем собственное сознание с ним так? Сонхи был мёртв. И поскорее бы осознать это до конца. Ким наскоро умылся во второй раз, без особой надежды попытавшись смыть с лица красноту и припухлость от выплеванных слёз, надел чёрный шерстяной костюм и плотное пальто. Последнее – ни сколько из-за холода, сколько из-за неприятного чувства уязвимости. Хотелось спрятаться. Когда он вышел на улицу, быстрый октябрьский ветер врезался в лицо, пронизывая до костей. Небо заволокло низкими, плотными тучами, такими тяжёлыми, что казалось, они вот-вот рухнут на землю. Ни просвета, ни намёка на солнце. Воздух пах мокрой листвой и наэлектризованным озоном – казалось, что через секунду загремит над головой, пусть и грозы в конце октября – редкость. Закутавшись в пальто поплотнее, омега направился в сторону мостка, бросив взгляд на пруд. Тот был будто из тёмного стекла, не ощущался живым. И ярких карпов на его поверхности не было видно, что было странно. Обычно они плескались у кромки, отсвечивая оранжевой и золотой чешуёй. Да и сад вокруг пруда был почти что зловеще тихим, погружённым в тень. Всё казалось не таким, как должно быть. Слишком тихо, слишком темно, слишком… Тэхён зажмурился, встряхнув головой. Тревога начинала накатывать, хотелось быстрее добраться до машины. На пути к воротам ему встретился Чунхи, поприветствовавший его поклоном. Ким же проигнорировал его и его тихое «доброе утро». У Тэхёна не было ни сил, ни желания изображать вежливость. Пусть Чунхи прибережёт свои добрые слова для Чона, раз тот ему так дорог. И самого Чона Тэхён не удостоил взглядом, когда сел рядом на пассажирское сидение. Он устал, был обижен и зол. Слишком многое накопилось… Сейчас снова захотелось просто запереться в комнате и никого к себе не подпускать. В машине он молчал, уставившись в окно, за которым в единую серую массу слился Сеул. Хосок же говорил по телефону на немецком, которого омега почти не понимал, но даже его скудного словарного запаса хватило, чтобы уловить: «sohn», «koma», «arzt», что значили только одно – альфа говорил о Сэхёне. Тэхён знал, что лечащие врачи их ребёнка и Хосок уже связывались с клиниками Израиля, Соединенных Штатов и Германии. С последними, похоже, альфа поддерживал контакт напрямую. Тэхён отвернулся, уткнувшись взглядом в равнодушный город за стеклом. Они остановились на светофоре, и как в насмешку чёртов город явил ему счастливую семью из трёх человек, шагавшую в ярких дождевиках по серому тротуару. Отец, папа и их сын, может, на пару лет младше Сэхёна. У Кима засвербело в горле. Пришлось отвернуться. Машина плавно тронулась с места, прибавила скорости и повернула, проехав людный тротуар. — Остановите машину, пожалуйста, — попросил, завидев цветочный магазин. Омега не знал, будет ли работать цветочная лавка у мемориального парка в такую погоду, так что решил купить цветы по дороге. — Я хочу купить цветов. Водитель, дождавшись кивка Хосока, плавно остановил Роллс-Ройс у обочины и включил аварийные сигналы. — Я сам схожу, — обратился он к Хосоку и Алану. Первый, не прерывая звонка, протянул ему свою банковскую карту, а последний, всю дорогу хранивший молчание на переднем сидении, — зонт. Выйдя из машины, омега раскрыл черный зонт, по которому тут же забарабанили мелкие капли ещё только начавшегося дождя, и быстрым шагом направился в магазин, где его встретили искренне приветливой улыбкой. — Какие цветы вас интересуют? — молодой, можно даже сказать, юный омега плавным движением ладони зачесал блондинистую чёлку назад. Кольца на его пальцах заблестели в холодном свете люминесцентных ламп. Тэхён, засмотревшись на него, ненадолго замер. В голове всплыл хорошо знакомый образ в окружении картин. — Прошу прощения? — тот омега застенчиво улыбнулся. Тэхён встряхнул головой, поспешив ответить: — Простите. Мне нужны светло-розовые хризантемы… такие, с крупными бутонами. — Понял вас. Вам для особого случая? Собрать букет? — Нет, букета не нужно. Можете просто перевязать лентой. — А кому дарите, если не секрет? — флорист вновь улыбнулся, направившись в сторону холодильной камеры с цветами. — Это для моего свёкра, — ответил ему Ким и вздрогнул, услышав оглушительный раскат грома. Взгляд его тут же устремился к большому окну витрины, по которой забарабанил ливень. — У него изысканный вкус, — сказал флорист, выбирая хризантемы из большого ведра. — А по какому случаю цветы? Если юбилей, мы можем собрать столько бутонов, сколько ему лет. — К сожалению, эти цветы не на праздник, — Тэхён убрал руки в карманы, не зная, куда их деть. — Я еду на кладбище. Флорист изменился в лице, покраснел даже и поспешил спрятать глаза за чёлкой. — Извините. — Всё в порядке, — Тэхён попытался выдавить из себя дружелюбную улыбку. — Соберите букет среднего размера. Он не любил большие. — Как скажете. Когда букет был готов и оплачен, Тэхён покинул магазин, на ходу раскрыв зонт. Ливень, кажется, только усилился, плотной стеной загородив за собой улицу, на которой омега едва смог различить сигнальные огни машины, ждущей его у тротуара. Ещё один раскат грома. Внутри вновь начало накатывать тревогой. Тэхён зашагал быстрее, покрепче прижав к груди хризантемы. — Спасибо, — кивнул Алану, что забрал у него зонт и букет, учтиво открывая дверцу автомобиля. Тэхён заметил, что альфа как-то слишком торопливо убрал всё в багажник, и так же торопливо вернулся на переднее пассажирское сидение. Тэхён нахмурился и протянул руку в карман за картой мужа. Надо было отдать, а то вдруг забудет… Машина тронулась с места и быстро набрала скорость, лихо повернув посреди улицы в обратном направлении от мемориального парка. — Хосок, что такое? — спросил обеспокоенно, посмотрев на мужа. — Мы же к Сонхи ехали? Хосок ответил не сразу, медленно подняв на него помрачневший взгляд. Было видно, как альфе трудно давалось то, что он впоследствии озвучил: — Сэхёну стало хуже. Собственное сердце споткнулось и тут же сошло с ума, застучав быстро у самого нёба. — Чт-… — слетело бесшумно с губ, перед тем, как Тэхён застыл, перестав дышать. Сэхёну. Стало. Хуже. Три этих слова… Как же Тэхён боялся их услышать. Даже думать о них боялся. Но вот они озвучены. Ударили по рёбрам, сомкнулись удавкой на шее. Омега вздрогнул всем телом и прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить сердце, что билось в безумном, рваном ритме. В его перманентную, уже привычную боль вдруг вклинилось что-то иное, что-то, что можно было описать лишь почти что первобытным страхом: сначала бросило в жар, по позвоночнику прошёл горячий всплеск, будто тело вдруг вспыхнуло изнутри, а спустя секунду его сковал озноб, зубы стучали, кожа покрылась мурашками, а пальцы окоченели. Тэхён не мог вдохнуть. Пытался сделать вдох, открывал рот подобно рыбе, но не мог. Воздух будто стал густым и вязким. Каждый вдох давался с усилием, словно кто-то стальной хваткой сжал его горло. В ушах зашумело низко и глухо, будто под водой, и перед глазами всё поплыло. Ничего не было видно, взгляд отказывался фокусироваться. Руки начали дрожать, а вместе с ними — подбородок. Тэхён сжал зубы, чтобы не закричать. Ему казалось, что он умирает, и, испугавшись, через силу попытался задышать, часто и судорожно. — Тэхён? — громкий голос Хосока прорвался сквозь звон в ушах, и его рука крепко сжала его плечо. — Ты слышишь меня? Тэхён, — альфа крепко взял его за плечи и повернул к себе, чтобы посмотрел в глаза. — Что с тобой? Ответить ему Тэхён не мог. Он мотал головой, губы его дрожали, а дышать было всё так же трудно. Он будто задыхался, захлёбываясь в невидимой воде. Руки сами схватились за рукава чужого пальто и потянули на себя. Хосок приказал остановить машину, отстегнул ремень мужа, притянул к себе и крепко обнял за плечи, позволив бездумно хвататься за свои руки и одежду. — Воробушек, — мягко и успокаивающе прямо на ухо. — Я с тобой. Всё нормально. Сейчас пройдёт. Ты только дыши. Давай, вместе? Вдох… Тэхён пытался сфокусироваться и задышать вместе с ним. — Выдох… Вдох… Он рвано вдохнул, задержал дыхание и выдохнул в унисон с альфой. А потом снова и снова. — Вот так, молодец. Ким не знал, сколько вдохов и выдохов он сделал, к тому времени, как перестал дрожать и вжиматься в альфу со всей силой. Но, даже расслабившись, он, приласканный теплом и нарочитым спокойствием голоса, не хотел его отпускать. — Умничка, — прошептал Хосок, погладив его по волосам и убрав прядь за ухо. — Всё нормально. — Ничего не нормально, — прохрипел ему в шею и всхлипнул. — Боже, когда это всё закончится?! — Тэхён не сдержался и зарыдал мужу в шею, не переставая сжимать в ладонях складки его пальто. — Мне страшно, Хосок. Очень страшно. Вместо ответа омега почувствовал, как его крепче сжали в объятиях.

***

Их провели в реанимационное отделение, где, вдали от посторонних сообщили, что у Сэхёна есть выраженные признаки инфекции. Тэхён тогда зажмурился, закрыл лицо руками и подавил стон отчаянья, что грозился вырваться наружу. — …из-за инфекции, — спокойно продолжал главврач, — у него началась выраженная дыхательная недостаточность, аппаратная вентиляция неэффективна. — Но он и так был подключен к ИВЛ, — голос Хосока звучал холодно и ровно. Тэхён, открывший глаза, увидел, как омега, сохранявший маску профессионального спокойствия на лице, переступил с ноги на ногу. — Да, он подключён, эндотрахеальная трубка стоит уже десятые сутки, появились признаки воспаления и отёка трахеи, вентиляция затруднена. Консилиум решил перевести на трахеостому – это позволит стабилизировать дыхание и уменьшить риск дальнейших осложнений. — Почему не сообщили мне? Вы должны были спросить у меня, прежде чем проводить операцию моему ребёнку. Интонация альфы заставила вздрогнуть. Тэхён, едва соображая из-за волнения, нащупал руку альфы и крепко её сжал, тихо попросив: — Хосок, не надо… — Господин Чон, в данной ситуации мы не могли медлить. После операции к вам обязательно выйдет лечащий врач Сэхёна, и ответит на все ваши вопросы. Хосок тяжело вздохнул, проведя рукой по лицу, после чего кивнул, обратившись к главному врачу: — Делайте то, что нужно.

***

В комнате для родителей, куда их направили, время тянулось мучительно медленно. Казалось, стрелки на часах весят по тонне каждая, и крошечный механизм просто не справляется в тягании их по кругу циферблата. Тэхён нехотя оторвал взгляд от них, показывающих, что сидит он здесь уже второй час, и посмотрел на супруга. Тот стоял у окна, смотрел на улицу и молчал. В сером свете дождливого октября его глаза казались угольно-чёрными. Когда Хосок посмотрел на него в ответ, омега отвернулся. У Чона на лице всё было написано, как бы он не старался держаться. Тэхён знал, что задержи он взгляд на муже секундой больше, тут же бы разрыдался. У Хосока сейчас в глазах то, что у самого Тэхёна в сердце. Это понятно было без всяких слов. — Я воды попить, — прохрипел тихо, встав с кресла. В горле пересохло, и хотелось чем-то занять руки, что обнимали самого себя, до боли впиваясь ногтями под рёбра. Но, стоило рукам отцепиться от тела и взять бутылку, как та тут же задрожала, взбалтывая воду. Крышку открыть не получалось тоже. — Давай, — Хосок быстро оказался рядом, так же быстро расправился с крышкой и помог выпить воды, придерживая бутылку. — Мне позвать врача? — Я не хочу, чтобы они мне что-то вкололи, и я уснул, — ответил, вновь обняв самого себя. — Я не имею права снова валяться как немощный, пока мой ребёнок.., — осёкся, не договорив, зажмурился и всхлипнул, подавляя желание разрыдаться в голос. Они здесь уже второй час, и всё это время на периферии его мыслей мелькала та, от которой сердце начинало стучать где-то в горле: когда его любимый дедушка попал в реанимацию после инфаркта, ему тоже сделали трахеостому. Тэхён хорошо помнил эту трубку, торчащую из дедушкиной шеи, а ещё хорошо помнил то, как после этого состояние дедушки резко ухудшилось, и тот умер спустя двое суток. И врачи тогда говорили то же самое: что это для облегчения дыхания… а на деле оказалось, что всё кончено. — Тэхён, — выдохнул Хосок ему, всё же несдержавшему слёзы, в макушку, когда прижал к себе. Тэхён сделал пару коротких вдохов, открыл рот, желая что-то сказать, но беспорядочные мысли не складывались в предложения, не складывались в слова. Но Хосок, будто поняв его и без слов, прижал к себе крепче, начав покачиваться на месте, словно убаюкивая, и зашептал на ухо что-то, наверное, ободряющее. Тэхён не знал, так и не расслышал этого за гулким стуком собственного сердца.

***

Следующий час Тэхён провел в молчании, держа за руку Хосока. Тот не отходил, сидел рядом, большим пальцем изредка поглаживая его ладонь, и говорил по телефону с иностранными специалистами. В один из разговоров, кажется, с американским профессором, Ким посмотрел на альфу, чувствуя, как в груди скреблось сочувствие. Хосок, конечно же, пытался делать всё возможное, пытался взять под контроль то, что его контролю было неподвластно. Тэхён потянулся к лицу и вытер слёзы, вновь скопившиеся в уголках глаз. Думать о плохом не то, что не хотелось. Думать о плохом было страшно. Но Тэхён, как бы не старался, не мог огородить себя от этих мыслей. И внутри его груди ощущалось нечто странное, похожее на предчувствие неизбежного. Тэхён же пытался этому противостоять, думал… старался думать о хорошем, ругал себя за плохие мысли. И не просто мысленно, но ещё и физически – стоило хоть одной нехорошей мысли промелькнуть, так его пальцы тут же сжимали рану под повязкой, причиняя боль, способную отвлечь. Действенное средство, правда вот в какой-то момент пришлось остановиться, поймав на себе хмурый взгляд Хосока. — Что это? — спросил альфа, глядя на его пальцы, где на подушечках блестела алая кровь. — Заусенец расковырял, — Тэхён встал и подошёл к столику, на котором лежала толстая пачка влажных салфеток. Вытирая пальцы, он мысленно похвалил себя за выбор чёрных брюк, на которых не было видно крови, просочившейся через повязку. Услышав, как тихо открылась дверь, Тэхён обернулся и увидел доктора Кима. — Как он? — Хосок поднялся с кресла и подошёл к врачу. Тэхён последовал за мужем. — Операция прошла без осложнений, — сказал пожилой альфа ровно, чуть тише обычного. — Что же касается общей картины, то в девять утра его температура поднялась до тридцати девяти и двух градусов по Цельсию, участился пульс, упало артериальное давление, сатурация начала снижаться. Мы начали терапию двумя антибиотиками широкого спектра и усилили мониторинг – артериальный катетер, катетер для контроля мочи, лактат, коагулограмма. Также были зафиксированы трудности при работе аппарата ИВЛ – возросла требуемая доля вдыхаемого кислорода, начался воспалительный процесс слизистой. Консилиум принял решение незамедлительно перевести его на трахеостому, — врач сделал короткую паузу, посмотрев на каждого по очереди, будто давая им самим время на осмысление услышанного. — В данный момент ждём результатов анализов – посевы, биохимия, коагулограмма, лактат. Состояние Сэхёна тяжёлое. Тэхён, слушая, ничего не понимал. Все эти медицинские термины… Одно было понятно – всё очень плохо. И последнее предложение, озвученное доктором Кимом, лишь это подтвердило. — Мы можем его увидеть? — почти шёпотом спросил омега, едва сдерживая слёзы. — Можно подойти, но недолго — пять, может, десять минут. Нужно будет надеть маски, шапочки и чистые халаты. При входе ещё раз обработать руки антисептическим раствором. У кровати ничего не трогать.

***

В палату Тэхён вошёл первым, осторожно ступая по белому кафелю. Глаза его были прикованы к сыну, лежащему всё в том же окружении трубок, проводов и пикающего оборудования. Только теперь, за отсутствием кислородной маски, Тэхён, к своей маленькой радости, мог увидеть родное лицо, стараясь не опускать взгляд ниже, где из шеи торчала трубка, ведущая к гудящему аппарату ИВЛ. — Зайка, это папа, — сказал он, подойдя, и аккуратно взял Сэхёна за прохладную ручку. — Папа очень тебя любит, — он старался держаться, но голос всё же дрогнул на последних словах. Рука омеги потянулась к волосам сына, чтобы поправить пару прядок, неаккуратно выбившихся из общей массы тёмных волос. — Здравствуй, птенчик, — услышал омега совсем рядом и повернул голову вбок. Хосок улыбался, это было видно по морщинкам, что скопились в уголках его глаз, и смотрел на сына взглядом, что вобрал в себя всю его нежность и любовь. — Ты у нас такой молодец, Сэхён. Мы с папой гордимся тобой и очень любим. Ким нехотя отпустил ручку сына, дав мужу возможность прикоснуться к их ребёнку. Хосок, нежно гладя маленькие бледные пальчики, что на фоне его большой ладони казались совсем крошечными и хрупкими, начал рассказывать Сэхёну о Чипе и Дейле, о том, что они с Тэхёном о них заботятся, и Сэхёну не следует переживать об этом. Рассказал про рыбок и их большой дом, где Сэхёна очень ждут. А потом ещё раз напомнил о том, как любит его, как им гордится и верит, что всё будет хорошо. Стоявший рядом Тэхён, гладивший ножку сына через тонкую простынь, зажмурился, глотая ком в горле. Всё это выглядело и ощущалось как… Боже! Нельзя, нельзя даже и думать о таком! Всё точно будет хорошо. Иначе быть и не может. — Сэхён-и, всё будет хорошо, — голос омеги дрожал из-за слёз, что всё же не получилось сдержать. — Прости, что я опять плачу, хотя обещал тебе больше не плакать. Я просто… просто очень сильно скучаю по тебе, мой маленький. Хосок, взяв его за руку, притянул её к ручке Сэхёна. Тэхён нежно обхватил её своей, секундой позже почувствовав то, как тёплая ладонь альфы накрыла их с Сэхёном ладони. Ким поднял на мужа мутный из-за слёз взгляд, с силой проморгался и увидел в глазах Хосока то, что прекрасно понял и без слов.

***

Палату сына они покидали молча, медля в дверном проёме, пытаясь как можно дольше задержать взгляд на маленькой бледной фигуре. После так же молча сняли маски, шапочки и халаты, которые отдали медбрату, что смотрел на них с тихим, безнадёжным сочувствием. Когда они вернулись в комнату для родителей, там было хорошо проветрено, пахло озоном и мокрым асфальтом. Время в этой комнате будто застыло – ни шагов, ни звуков, только тиканье часов, где каждая секунда звучала как удар молотка по наковальне. Хосок наворачивал круги по комнате, не находя себе места: звонил, искал и печатал что-то в телефоне. В общем-то пытался сделать хоть что-то. Тэхён же сидел неподвижно, смотря то в окно, где дождь стекал прозрачными дорожками, то на стрелку часов, что неумолимо ползла к часу встречи с доктором Кимом, который должен был сообщить о результатах анализов. Тэхёну хотелось, чтобы доктор Ким наконец пришёл и избавил его от мук неизвестности, пусть и узнать правду омега боялся больше всего на свете.