Киллер, который спас жизнь

      Арсений вернулся ровно через пять минут, как и обещал. Он стоял в дверном проеме гостиной, не проходя внутрь и просто кивнул в сторону коридора.       — Идём за мной.       Антон послушно поднялся с дивана, осторожно ступая на больную ногу, и поплелся следом. Они прошли по бесшумному коридору мимо нескольких закрытых дверей. Арсений остановился у последней, слева. Ключ снова щелкнул в замке, дверь открылась. Мужчина слегка подтолкнул Антона в спину, заставляя его переступить порог.       — Это твоя комната. Осваивайся.       Антон сделал несколько шагов внутрь. Комната была… нормальной. Чересчур нормальной для той ситуации, в которой он оказался. Не камера, не подвал. Просто комната. У стены стояла односпальная кровать с серым бельем, рядом тумбочка. У противоположной стены — простой шкаф из светлого дерева и письменный стол с настольной лампой. На полу лежал мягкий, пушистый ковер темно-синего цвета. Окно, неполностью занавешенное плотными шторами, выходило на боковую улицу, а не на панораму. Всё было чисто, минималистично и совершенно безлико. Никаких личных вещей, никаких следов чьей-либо жизни. Как номер в гостинице. Хорошей гостинице.       — Осматривайся, — повторил Арсений, чуть подталкивая его глубже в комнату. — Туалет — направо по коридору. Правила простые: без моего разрешения не выходить из комнаты, когда дверь закрыта. Не шуметь. Не пытаться ломать или открывать что-либо. Всё понятно?       Антон молча кивнул, глотая комок в горле. Он стоял посреди этой чужой, стерильной коробки и чувствовал, как его охватывает новая волха страха — тихого, давящего, от безысходности.       Арсений, удовлетворенный кивком, вышел. Дверь закрылась. Раздался тот самый, уже знакомый, зловещий щелчок замка. Антон замер, прислушиваясь к отдаляющимся шагам. Когда они затихли, его охватила лихорадочная активность. Он начал метаться по комнате. Подошел к окну, дернул за ручку — она была заблокирована, открывалась только на режим микропроветривания, щель была слишком узкой даже для руки. Он ощупал стекло — прочное, вероятно, бронированное или просто очень толстое. Шторы — обычные. Кровать — осмотрел снизу, ничего. Шкаф — пустой. Стол — пустой ящик. Он даже постучал по стенам, ища скрытые панели или пустоты — всё было монолитно, глухо.       И тут его осенило. Резко, как удар током. Рука судорожно полезла в задний карман джинс. Пусто. В другие карманы. Ничего. Всё перепроверил. Ни-че-го.       Телефон. Он точно помнил, как клал его в задний карман утром, перед выходом из кафе. Он чувствовал его там, когда бежал на встречу, когда садился в машину… А когда штаны были сняты в гостиной? Они лежали на диване, рядом с ним. Арсений был рядом, наклонялся, копался в аптечке… Улучил момент? Или забрал позже, когда Антон закрыл глаза от боли? Блять. Как он мог быть таким слепым, таким растерянным, что не заметил, как у него вытащили единственную ниточку связи с внешним миром?       Он рухнул на кровать, сжимая голову в ладонях. Волна паники и ненависти к себе накатила с новой силой. Он облажался. Он провалил всё, с самого начала и до конца. Он сам заказал на себя убийство, пришел к киллеру, сам попал в ловушку, и теперь даже телефон у него украли. Он сидел так, качаясь из стороны в сторону, сжавшись в комок, пока за окном медленно гас свет, а тени в комнате становились все длиннее и гуще.       Щелчок замка прозвучал громко, в этой оглушающей тишине. Антон вздрогнул и выпрямился. В дверях снова стоял Арсений, теперь уже в простом темном свитере и брюках.       — Идём, — сказал он.       Мальчик поднялся и последовал за ним. Они снова вышли на кухню. Здесь пахло едой. На обеденном столе, под светом подвесной лампы, стояли две тарелки с дымящимся овощное рагу. Рагу выглядело… полезным. Цветная капуста, брокколи, морковь, кабачок в томатном соусе. Тушеные овощи. Антон с детства их ненавидел. Вонючая, безвкусная, мокрая масса, которую дома заставляли есть через силу. И сейчас этим снова придется давиться.       — Садись и ешь, — Арсений указал на стул и сам занял место напротив.       Антон медленно опустился на стул, на твёрдом сидеть было ещё больше неудобней, чем на диване. Он смотрел на тарелку, и его желудок сжимался не только от голода, но и от отвращения. Он не притронулся к вилке.       — Я… не хочу, — тихо сказал он, глядя в тарелку.       Арсений, уже начавший есть, замедлил движения, но не поднял головы.       — Я не спрашивал, хочешь ты или нет. Ты не ел с утра. Организму нужны силы. Ешь.       — Не буду, — голос Антона стал чуть громче, но в нём слышалась нерешительность. — Я не люблю тушенные овощи. Не стану это есть.       Тогда Арсений положил вилку. Звук металла о фарфор прозвучал звеняще-громко в тишине кухни. Он медленно поднял взгляд. Его голубые глаза в свете лампы казались прозрачно-ледяными.       — Антон. Я сказал: ешь. Это не просьба. Это приказ. Называется «жри чё дали».       Антон чувствовал, как его бунтующий дух сталкивается со стеной абсолютного, холодного авторитета. Но отвращение и усталость от всего пережитого взяли верх.       — Нет. Я не хочу. Я не буду это есть, — он отодвинул тарелку от себя, скрестив руки на груди.       В этот момент его живот предательски и громко заурчал, выдавая долгое голодание. На щеках Антона выступили еле заметные пятна стыда.       Арсений хмыкнул, наблюдая за ним несколько секунд, словно изучая редкий, но досадный экземпляр неповиновения. Затем он медленно отодвинул свой стул и встал. Выпрямился во весь свой рост. В его движениях не было спешки, будто он давал младшему время опомнится.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Значит, ты выбираешь наказание. За непослушание.       Он сделал шаг в сторону Антона. И этого шага было достаточно. Холодный, животный страх, тот самый, что парализует разум, снова хлестнул по парню. Воспоминание о силе этой руки на парковке, о той боли, о том абсолютном контроле, который этот человек имел над ним, пронеслось в голове яркой вспышкой. Он не хотел нового наказания. Не сейчас. Не здесь.       — Я… я буду! — выпалил Антон, его рука дрожащей хваткой вцепилась в вилку. — Буду есть!       Он наскреб вилкой полную порцию рагу и сунул в рот, почти не жуя, лишь бы показать покорность. Овощи были на удивление вкусными, хорошо приготовленными, но он этого не замечал. Он просто глотал, чтобы избежать расправы.       Арсений, все еще стоя, смотрел на него. На его лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Он кивнул и снова сел на свое место, продолжив есть с тем же размеренным, почти изящным спокойствием.       Антон ел, глотая вместе с едой и ком унижения. Он доел почти всё, оставив лишь немного соуса на тарелке. Когда он положил вилку, Арсений уже заканчивал свою порцию.       И вот, собравшись с духом, Антон нарушил тишину, которая стала немного менее напряженной.       — Арсений Сергеевич… Мой телефон. Где он? Вы его взяли?       Арсений отпил кофе из чашки, который приготовил себе заранее, и поставил его на стол. Взгляд его был спокоен.       — Да, я его забрал.       — Отдайте, пожалуйста, — попросил Антон, и в его голосе прозвучала мольба. — Мне он нужен.       — Нет, не отдам.       — Но почему?! — в голосе мальчика снова зазвенели нотки отчаяния. — Я же не буду… звонить никому, я обещаю! Просто… — он замолчал, не зная чтотнщё сказать.       — Именно потому и не отдам, — пояснил Арсений, складывая салфетку рядом с тарелкой. — Чтобы ты не позвонил куда не надо. Чтобы не набрал номер родителей, полиции, друзей. Ты — здесь, вне прежней жизни. Телефон тебе не нужен.       — Но я могу… я могу просто музыку послушать! Или время узнать! — Антон чувствовал, как его шансы тают, но он цеплялся за эту соломинку. — Я буду его только по назначению! Вы можете… можете заблокировать звонки!       — Антон, — Арсений произнес его имя так, будто объяснял что-то очевидное очень упрямому ребенку. — Ты заказал на себя убийство. Ты попытался сбежать. Ты врешь и капризничаешь. Какие у меня, по-твоему, основания доверять тебе? Хоть в чем-то? Ты не получишь телефон обратно.       — Так нельзя! — вырвалось у Антона, он уже не мог сдержать нахлынувших эмоций. — Вы забрали мою личную вещь! Вы меня… похитили! Я хотя бы телефон иметь право должен!              Арсений поднял бровь. В его взгляде появилось что-то острое, предупреждающее.       — Ты забываешься. Ты ничего здесь «иметь право» не должен. Ты находишься здесь по моей воле. И останешься здесь, пока я не решу иначе. Телефон — инструмент связи с внешним миром. У тебя его не будет. Это мое окончательное решение.       — Но я… я сойду с ума здесь! Без всего! — Антон почти хныкал, ударяя кулаком по столу, но слабо, без силы. — Отдайте! Пожалуйста! Прошу вас!       — Ты уже надоел, — холодно констатировал Арсений. Его терпение, казалось, было на исходе. — Я пытаюсь тебе нормально объяснить, а ты не только не слушаешься, ты еще и упрямишься, и требуешь. За столом капризничал, теперь ноешь. Похоже, одного наказания тебе мало. Ты только что заработал себе второе, поздравляю.       Антон замолчал, словно ему в рот насыпали песка. Он смотрел на Арсения широко раскрытыми глазами, полными ужаса и полного понимания своего поражения. Он ничего не добился. Ничего. Только усугубил своё положение. Из его глаз снова потекли слезы бессилия и ярости, но теперь он даже не пытался их скрыть. Он просто сидел, сгорбленный, разбитый, и смотрел на пустую тарелку, понимая, что заперт здесь не только физически, но и полностью отрезан от всего, что было ему знакомо. А впереди его ждало еще и обещанное наказание. Двойное. От которого, казалось, уже не было спасения.       Мужчина молча встал, собрал со стола обе тарелки, вилки и стаканы. Всё его существо излучало холодную, отстранённую собранность. Он подошёл к раковине и включил воду. Звук льющейся воды и стук фарфора были единственными звуками на кухне.       Антон сидел, как парализованный, глядя в пустоту. Слова о втором наказании висели в воздухе тяжёлой, неотвратимой угрозой. Что он может придумать? Избиение? Пытку? Что-то изощрённое?       Арсений вытер руки сухим полотенцем, аккуратно повесил его на крючок и повернулся.       — Идём.       Антон не пошевелился. Ноги словно приросли к полу. Страх сковал всё тело, превратив его в беспомощный комок.       — Я… я не хочу, — прошептал он, едва слышно, но в тишине кухни слова прозвучали отчётливо.       Арсений не стал повторять. Он просто подошёл, взял Антона за локоть выше локтя — хватка была твёрдой, безболезненной, но абсолютно не оставляющей шансов на сопротивление — и поднял его со стула.       — Я сказал: идём.       Он повёл его не в гостиную и не в ту комнату, что показал Антону. Они прошли мимо неё, к другой двери в конце коридора. Дверь была из тёмного дерева. Арсений открыл её ключом и втолкнул Антона внутрь.       Это была его комната. Спальня и кабинет одновременно. В воздухе здесь пахло тем же одеколоном, что и в машине, смешанным с запахом бумаги и дорогого дерева. Всё было выдержано в строгих, почти монохромных тонах: глубокий серый, чёрный, тёмное дерево. У стены стоял рабочий стол, на нём — закрытый тонкий ноутбук, несколько папок, пара ручек, всё лежало с безупречной геометрической точностью. Такое же большое окно, как и в других комнатах, но здесь к нему примыкала дверь на застеклённый балкон. У противоположной стены — широкая двуспальная кровать и две прикроватные тумбочки с минималистичными светильниками. В углу — шкаф-купе. На полу — толстый, почти чёрный ковёр, поглощающий звук шагов. Всё дышало холодным порядком, контролем и… силой. Это было логово хищника.       Арсений закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал здесь особенно громко.       — Садись, — он кивнул на небольшой кожаный диван у стены, напротив рабочего стола. Антон, дрожа, опустился на самый его край. Брюнет подошёл к столу, облокотился на него, скрестив руки на груди. Он смотрел на Антона, и его взгляд был тяжёлым, оценивающим.       — Ты заработал два наказания. За попытку побега и за неповиновение. Обычно за такое я не церемонюсь. Сразу бы прострелил тебе что-нибудь. Но учитывая твоё физическое состояние и то, что ты ещё ребёнок, я выберу меру, которая будет болезненной, поучительной, но не нанесёт серьёзного вреда. По крайней мере, физического.       Он сделал паузу, его голубые глаза, холодные как лед, буравили Антона, который уже начал мелко дрожать.       — Двадцать пять ударов ремнём. По обнажённым ягодицам. За каждую попытку уклониться, или сбиться со счёта — добавляется пять ударов. Если сойдёшь с места или попытаешься закрыться руками — начнём сначала. Ясна суть наказания?       Слова повисли в воздухе, тяжелые и нереальные. Антон уставился на Арсения, его мозг отказывался воспринимать услышанное. Двадцать пять… ремнём… По голой заднице… Здесь, в этой комнате, перед этим человеком. Унижение, смешанное с леденящим животным страхом перед болью, хлынуло на него волной. В его памяти всплыли отцовские побои, но там было хаотично, в гневе. Здесь же говорили о холодном, расчётливом, методичном насилии. Насилии же?..       — Нет… — вырвался сдавленный шепот. — Нет, пожалуйста, не надо… Арсений Сергеевич, прошу вас! Не бейте меня! Я всё понял! Я буду слушаться! Я буду есть всё что угодно! Пожалуйста!       Слёзы хлынули из его глаз ручьём, он бессильно молил, сложив руки, его тело съёжилось на диване. Арсений наблюдал за этой вспышкой паники без тени эмоций. Получается, он может увидеть следы вчерашнего изнасилования?.. Блять.       — Страшно? — спросил он тихо, почти шёпотом, но его голос перерезал всхлипывания. — Боишься? Или тебе унизительно до слёз?       Антон, захлёбываясь, мог только кивать, лицо было искажено гримасой ужаса.       — А не этого ли ты в глубине души ждал? — продолжил Арсений, его слова падали, как острые льдинки. — Когда заказывал на себя убийство? Ты хотел, чтобы с тобой покончили. Чтобы прекратили твои мучения. Ты искал конца, пусть даже через боль. Но теперь, когда эта боль становится реальной, управляемой и, главное, не смертельной — ты плачешь и умоляешь. Где же твоя решимость Антон? Или смерть от пули в парке казалась тебе более быстрым и чистым избавлением, чем ответственность за свои поступки здесь и сейчас? Да даже там, ты умолял меня не стрелять, — хмыкнул. — Интересно получается, тебе так не кажется?       Эти слова били больнее, чем, наверное, мог бы бить ремень. Они обнажали всю глубину его слабости, его трусости, его детского желания просто исчезнуть, не сталкиваясь с последствиями. Антон рыдал, закрывая лицо руками, его тело сотрясали спазмы.       — Я не хотел… Я не знал… Я просто не выдержу… — лепетал он, не в силах выстроить связную мысль.       — Выдержишь, — холодно, как приговор, произнёс Арсений. — Потому что другого выбора у тебя нет. Это же просто наказание. Ты зашёл слишком далеко, думая, что можешь управлять смертью. Теперь научись управлять болью. Или, по крайней мере, терпеть её.       Он выпрямился и сделал шаг в сторону шкафа.       — Встань. Подойди к столу. Сними штаны и нижнее бельё. И нагнись, положив ладони на столешницу. Если я буду делать это за тебя — будет в два раза больнее.       Антон, всхлипывая, поднялся. Ноги были ватными. Каждый шаг к массивному столу давался с невероятным трудом. Его пальцы дрожали так, что он с третьей попытки расстегнул пуговицу джинсов и молнию. Со стыдом, от которого горело всё тело, он стянул джинсы до колен, но боксеры не тронул. Холодный воздух комнаты коснулся кожи открывшихся бёдер, заставив его содрогнуться. Он наклонился, упираясь ладонями в гладкую, прохладную поверхность дерева, зажмурив глаза. Он теперь был почти открытым и беззащитным перед человеком, стоящим у него за спиной.       Он услышал, как Арсений открывает дверцу шкафа, негромкий звук извлекаемого ремня. Тихие шаги приблизились.       — Вот как. Ну хорошо, за это я добавлю пять ударов, но ты потом всё равно оголишь ягодицы, — прозвучало прямо над ним. Голос был спокоен и чёток. — Начинаем.       Антон вжал голову в плечи, сжался в ожидании первого удара, слезы редкими капельками текли его щекам и капали на темное дерево стола. Сейчас самое страшное было в этом леденящем, унизительном ожидании, в полной потере контроля, в понимании, что сейчас с ним будут делать то, что решил этот человек, и он ничего не сможет с этим поделать, ещё и в боли, которая вот-вот наступит.       Первый удар обрушился прежде, чем Антон успел внутренне к нему подготовиться. Острый, жгучий взрыв боли будто разрезал ягодицы даже сквозь ткань боксеров. Антон вскрикнул, не в силах сдержаться, и тут же закусил губу.       — Один… — прошипел он сквозь зубы, слезы уже полностью застилают взгляд.       Второй удар пришелся чуть ниже, с той же нечеловеческой, методичной силой. Боль накладывалась на первую, создавая пульсирующее море огня.       — Два…       Арсений бил не спеша, выдерживая короткие паузы, словно давая боли достичь максимальной интенсивности, прежде чем нанести следующий удар. Это было не похоже на дикие, хаотичные побои отца. Тот, будучи пьяным, колотил куда попало и чем попало — кулаком, ногой, ремнем, захлестываемый слепой яростью. Боль от его ударов была разлитой, пронизывающей всё тело, смешанной со страхом за жизнь. Здесь же боль была сконцентрирована, точна и невероятно интенсивна. Каждый удар ремня оставлял на коже чёткую, жгучую полосу, которая тут же наливалась огнём. Антон плакал, всхлипывал, считал сквозь рыдания, иногда непроизвольно переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то смягчить следующий удар. Его руки сжимались в кулаки на столе, иногда он стучал ими по дереву от бессилия.       — Пять… шесть… м-м-м… семь… А-а-а! Восемь!       Удары методично покрывали всю поверхность ягодиц, иногда задевая нижнюю часть, где они переходят в бёдра. Антон уже не сдерживал рыданий. Тело его тряслось, но сознание, к его собственному удивлению, оставалось ясным. Он не терял чувств, как иногда случалось с отцом. Эта боль была другой — унизительной, управляемой, но не как у пьяного родителя.       — Десять… одиннадцать… — голос его превратился в хриплый шёпот, слёзы и слюна капали на полированную поверхность стола.       Арсений не произносил ни слова. Только свист ремня в воздухе, глухой хлопок по ткани и мгновенная вспышка боли. Потом следующая. И следующая.       — Четыр…н-надцать… пят-надцать!              Пятнадцатый удар отозвался особенно сильной, глубокой болью. И тут свист оборвался. Антон замер, всхлипывая, ожидая продолжения. Но его не последовало. Вместо этого прозвучал спокойный, ледяной голос:       — Спусти трусы.       Антон замер. Нет. Только не это. Не показывать ему… то, что под ними. Синяки, следы… всё.       — Я… не могу… — простонал он.       — Или я добавлю ещё десять, прежде чем ты их всё равно спустишь. Выбирай.       Угроза прозвучала настолько обезличенно и уверенно, что сопротивление было бессмысленно. Дрожащими, непослушными пальцами Антон зацепил резинку боксеров и, стиснув зубы, стянул их до колен. Холодный воздух ударил по обожжённой, пылающей коже, заставив его снова содрогнуться. Он снова наклонился, упираясь в стол, чувствуя себя абсолютно обнажённым и беззащитным.       Он услышал, как за его спиной снова поднимается рука с ремнём, знакомый свист в воздухе… Антон инстинктивно вжал голову в плечи, готовясь к новому удару.       Но удар не пришёл. Вместо этого прозвучал звонкий звяк металлической пряжки. Ремень, видимо, был отпущен. Затем он почувствовал, как Арсений подошёл ближе. Не прикасаясь, просто приблизился. Антон почувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд, скользящий по его оголённой, красной от ударов коже. Потом этот взгляд, казалось, опустился ниже. И в этот момент Антона осенило, как удар молнии. Синяки на внутренней стороне бёдер. Следы грубых пальцев. Всё, что осталось от вчерашнего кошмара.       — Так, — тихо произнёс Арсений, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто, кроме холодной расчётливости. Что-то вроде… понимания. Гнетущего, неприятного понимания. — Вот откуда эти синяки и отпечатки рук.       Антон резко выпрямился, порываясь повернуться, закрыться, сделать что угодно, лишь бы скрыть этот позор. Но сильная рука легла ему на плечо и с лёгким, но неоспоримым давлением вернула его в прежнее положение, лицом к столу.       — Не двигайся.       Арсений не сказал больше ничего. Он отошёл. Антон услышал, как ремень ставят на стол, затем мягкие шаги, удаляющиеся к двери. Дверь открылась и закрылась. Его оставили одного.       Дрожа от боли, стыда и непонимания, Антон осторожно выпрямился. Острая, жгучая боль пронзила ягодицы при малейшем движении. Он обернулся, никого. Тогда он, заливаясь слезами, схватился руками за пылающую кожу, пытаясь хоть как-то унять это нестерпимое жжение. Его пальцы скользнули по вздувшимся, горячим полосам. Кожа была равномерно красной, воспалённой, но, как ни странно, без кровоподтёков или ссадин. Арсений контролировал силу, чему Антон может сказать спасибо.       Минуту спустя дверь снова открылась. Антон инстинктивно рванулся прикрыться, но было поздно. Арсений вошел, держа в руках ту же самую аптечку.       — Руки убрал. Не трогай, — коротко бросил он, ставя аптечку на стол с другой стороны от Антона. Он открыл её, достал знакомый тюбик с заживляющим гелем и поставил его прямо перед плачущим парнем. — Сам справишься? — спросил он ровным тоном.       Антон, сбитый с толку, уставился на тюбик, потом на него. Что? Справиться с чем?       Арсений, заметив его непонимание, слегка вздохнул, как будто объясняя очевидное.       — Намазать промежность, чтобы заживало.       Антон понял. И его лицо залилось густым, багровым румянцем поверх слёз. Мазать себе задницу, да ещё и… там… самому, после всего этого? Это было новым витком унижения.       — Я… я сам, — он выхватил тюбик из рук Арсения, стараясь не смотреть ему в глаза.       — Хорошо, — просто сказал Арсений. Он взял ремень, который лежал на столе. Антон испуганно отпрянул, глаза его расширились. Но Арсений просто развернулся и отнёс ремень обратно в шкаф, убрал на своё место.       Антон выдохнул, рвано, с облегчением. Кажется, это действительно конец. Он снова выпрямился, беря мазь в руку поудобнее, как вдруг резкий, звонкий шлепок ладонью по обожжённой коже заставил его вскрикнуть и подпрыгнуть на месте.       — Для закрепления, — сухо прокомментировал Арсений. — Наказание окончено. Сделай, что сказано. Я буду работать. Не шуми и не мешай.       С этими словами он прошёл к своему креслу за рабочим столом, отодвинул его и сел. Открыл ноутбук. Экран осветил его сосредоточенное, красивое лицо. Он погрузился в работу, словно только что не выпорол подростка, а просто выпил чаю. Прям тут? Перед ним мазать? Ну не-е-ет…       Антон стоял рядом со столом, с тюбиком мази в руке, с пылающей, пульсирующей задницей, в полном смятении и унижении. Наказание окончено. Но ощущение, что он просто сменил одну тюрьму на другую, гораздо более изощрённую, не покидало его. Он украдкой взглянул на Арсения, ровно сидевшего за ноутбуком, что-то печатая, и почувствовал новый, леденящий страх. Этот человек был не просто киллером. Он был чем-то гораздо более сложным и пугающим. И теперь Антон принадлежал ему. По крайней мере, до тех пор, пока тот сам не решит иначе.       Антон стоял, держа в руках тюбик, и смотрел то на мазь, то на Арсения. Его лицо пылало от стыда. Сделать это здесь? При нём? Это было невозможно.       — Арсений Сергеевич… — его голос прозвучал тихо и неуверенно. — Я… я не могу… здесь… при вас.       Арсений не оторвался сразу от экрана. Он закончил набирать фразу, потом медленно повернул голову, его взгляд скользнул по растерянному лицу Антона.       — В чём проблема? — спросил он ровно, без раздражения, но и без особого участия.       — Ну… это… — Антон замялся, жестикулируя тюбиком. — Это же… Ну я не могу просто так… при вас.       Арсений на секунду задумался, как будто рассматривал логическую задачу.       — Синяки и, как я понял, тебя разорвали в той области — это последствие насилия и причина твоего физического дискомфорта. Нужно обработать, чтобы избежать воспаления и ускорить заживление. Это медицинская необходимость. Ничего более, — он говорил сухо, клинически, как врач на обходе. — Если бы у тебя была ссадина на локте, ты бы стеснялся её мазать при мне?       — Это не локоть! — вырвалось у Антона, и он тут же покраснел ещё сильнее.       — Анатомически — другая часть тела, да, — согласился Арсений, слегка склонив голову. — Но с точки зрения необходимости ухода — разницы нет. Боль, которую ты чувствовал и сейчас чувствуешь, игнорировать глупо и вредно для тебя же, — он откинулся на спинку кресла, сложив руки на столе. — Послушай, Антон. Я не получаю удовольствия от твоего унижения. Наказание было дисциплинарной мерой. Сейчас речь идёт совершенно другом. Чем быстрее ты это сделаешь, тем быстрее перестанешь испытывать дискомфорт. И тем быстрее мы оба сможем забыть об этой неприятной процедуре.       Его тон был удивительно спокоен и даже… рационален. В нём не было ни издёвки, ни сладострастия, ни даже простого любопытства. Была только холодная, практичная констатация фактов. Это, странным образом, немного успокоило Антона. Это было не про унижение, а про… решение проблемы. Пусть и чудовищно неловкой.       — Я… я могу пойти в… свою комнату? Или в ванную? — попытался он в последний раз.       — Нет, — ответил Арсений, уже возвращаясь к ноутбуку. — Дверь заперта. И я не буду давать тебе мазь с собой. Слишком велик соблазн не использовать или попытаться меня обмануть. Сделай это здесь. Не нравится такой ответ, значит считай, что это твоё второе наказание, — он чуть помолчал. — Поверь, я имею много своих дел и сейчас ты меня мало интересуешь.       И с этими словами он действительно уставился в экран, его пальцы снова задвигались по клавиатуре. Его поза, его полная концентрация на работе говорили о том, что для него эта тема закрыта. Он предоставил Антону пространство и приватность, насколько это было возможно в данных обстоятельствах, и теперь ожидал, что тот поступит разумно.       Антон постоял ещё мгновение, глядя на его профиль, освещённый голубоватым светом монитора. Стыд всё ещё клокотал внутри, но теперь к нему примешивалось понимание. Бунтовать дальше было бессмысленно и даже вредно для него самого. Он медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, повернулся спиной к Арсению, сделал шаг в сторону от стола, чтобы оказаться чуть в тени, и, стиснув зубы, принялся выполнять неприятную, но необходимую процедуру. Холодный гель на воспалённой, чувствительной коже заставил его снова содрогнуться, но почти сразу же принёс лёгкое, успокаивающее облегчение. Он действовал быстро, глотая слёзы уже не только от боли, но и от этого всепоглощающего, гнетущего стыда, который, казалось, впитывался в него вместе с тишиной комнаты и равномерным стуком клавиш за его спиной.       Когда Антон закончил и быстро натянул одежду, он остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Боль от ударов утихла до тупого, равномерного жжения, но каждая мысль о произошедшем отзывалась новым приступом стыда.       Внезапно Арсений встал. Стул тихо отъехал назад. Антон инстинктивно вздрогнул и отпрянул, ожидая, что сейчас последует что-то ещё. Мужчина бросил на него короткий, оценивающий взгляд.       — Успокойся. Я не собираюсь тебя снова бить или что-то тебе делать. На сегодня достаточно, — произнёс он ровно, без раздражения. — Идём, — он подошёл к двери, отпер её и открыл, жестом приглашая Антона выйти. —Пора спать. Направляйся в свою комнату.       Мальчик кивнул, покорно зашагал к выходу. Проходя мимо Арсения, он опустил голову и замедлил шаг, как будто хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. Старший заметил эту нерешительность.       — Что ещё? — спросил он, не повышая голоса.       Антон, не поднимая глаз, пробормотал: — Извините… а где… туалет?       Арсений на мгновение замер, потом слегка вздохнул.       — Я же говорил: направо по коридору. Не запомнил?       Антон молча покачал головой. В тот хаос, когда его вели в комнату, он ничего не соображал.       — Ладно, пошли, — Арсений положил руку Антону на спину, между лопаток. Прикосновение было на удивление мягким, направляющим, не грубым, Антон, если честно говоря, ахуел от такого. Попов коротко подтолкнул парня в нужную сторону. — Вот здесь. Запомни на этот раз. После сразу в свою комнату направляйся. Через пятнадцать минут зайду проверять, спишь ты или нет.       Антон снова кивнул и, не глядя на него, юркнул в указанную дверь. Оказавшись один в безупречно чистой ванной комнате, он наконец перевёл дух. Он закрыл дверь на защёлку, прислонился лбом к прохладной плитке и попытался осмыслить этот чудовищный день. Всё было как в тумане. Встреча, разоблачение, машина, эта квартира, ужин, наказание… Его жизнь перевернулась за несколько часов. Он чувствовал себя загнанным зверьком в золотой клетке.       Сначала он пошёл в туалет, затем подошёл к большому зеркалу над раковиной. Ему стало любопытно, что же там, сзади. Повернувшись боком и изогнувшись, он попытался разглядеть отражение ягодиц в зеркале. То, что он увидел, его удивило. Кожа была равномерно красной, ярко-алой, но не было ни синяков, ни кровоподтёков, ни ссадин. Ровные, чёткие полосы уже начали немного сходить. «Опытный», — мелькнула в голове мысль. Арсений бил так, чтобы было очень больно и унизительно, но не калечил. Боль пройдёт, краснота сойдёт. Это было расчётливо и… профессионально. От этой мысли стало ещё более не по себе.       Он вышел из ванной и направился к своей комнате. Открыв дверь, он увидел, что на кровати теперь лежала аккуратно сложенная стопка свежего постельного белья: простыня, пододеяльник, наволочка. Видимо, Арсений подложил его, пока он был в туалете.       Шастун подошёл к кровати и потрогал постельное бельё. Оно было мягким, чистым, пахло свежестью. И тут он осознал, что до сих пор в уличной одежде — в джинсах и толстовке. Спать в этом, тем более на чистом белье, не очень хотелось. Но и раздеваться в этой чужом, пугающем доме у него тоже не было никакого желания. Он замер в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу.       В этот момент дверь снова открылась. В проёме возник Арсений.       — Почему ещё не в постели? — спросил он. В его голосе прозвучала лёгкая, но чёткая нотка недовольства.       Парень вздрогнул, как пойманный на месте преступления.       — Я… я… — он начал запинаться.       — Говори как есть, не тяни время, — поторопил его старший.       — Мне не во что переодеться. Я в уличном… — пробормотал Антон и тут же добавил. — Извините.       Попов секунду смотрел на него, потом, ничего не сказав, развернулся и вышел. Через пару минут он вернулся, держа в руках небольшую стопку одежды: простые тёмные спортивные штаны и несколько футболок.       — Попробовал подобрать по размеру, — коротко пояснил он, кладя вещи на тумбочку рядом с кроватью. — Должно подойти, — Антон смотрел на одежду, потом на Арсения.       — Спасибо, — тихо сказал он и снова, автоматически добавил: — Извините, что побеспокоил.       На лице Арсения промелькнула едва уловимая тень раздражения, но он лишь коротко кивнул.       — Переодевайся и ложись. Я скоро зайду. Свет выключи и попытайся заснуть, — он вышел, оставив дверь приоткрытой.       Антон быстро, насколько позволял дискомфорт в ягодицах, скинул джинсы, а потом и толстовку, надел мягкие спортивные штаны и просторную футболку. Затем, стараясь двигаться как можно тише и осторожнее, расстелил постель. Когда всё было готово, он щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь слабым светом фонарей с улицы, пробивающимся сквозь щель в шторах.       Он залез под одеяло и, по старой детской привычке, натянул его с головой. В его прежней жизни это был единственный способ хоть как-то отгородиться от страха, от криков, от пьяного дыхания отца в соседней комнате. Здесь было тихо, чисто и безопасно в физическом смысле, но страх был другим — глубоким, всепоглощающим, от непонимания, что будет дальше, и от власти, которую имел над ним этот странный, холодный человек. Я думал киллеры ведут себя иначе… Думал, что они при любом удобном случае хотят прирезать или что-то прострелить, в виде наказания или просто так. Но даже когда я его выбесил, он придумал мне в наказание порку. Это нормально для киллеров? Блять, как же всё запутано... Зачем я вообще ввязался в это? Жил бы себе дальше, бегал бы от отца и всё.       Антон лежал, прислушиваясь к тишине, пытаясь заставить себя уснуть. Тело ныло, мысли путались. Но усталость брала своё. Через несколько минут его дыхание стало ровнее, мышцы начали расслабляться. Он уже не услышал, как через пятнадцать минут дверь бесшумно приоткрылась, и в щели возникла тень Арсения. Мужчина несколько секунд постоял, прислушиваясь к ровному дыханию, убедившись, что парень спит, а не притворяется. Затем так же тихо прикрыл дверь. Щелчок замка на этот раз не прозвучал. Дверь осталась просто закрытой.       Антон спал. Его первый день в новой, пугающей реальности подходил к концу. Что ждёт его завтра, он не знал. Но пока что его единственным спасением был тёмный кокон из одеяла и беспамятство сна.