Choices

Последнюю ночь перед летними каникулами Джеймс провёл с Регулусом. Они лежали на спине, пальцы Регулуса прослеживали линии его ладони и вены на руке, заставляя каждый сантиметр его кожи покалывать и оживать. Слишком чувствительная под едва ощутимыми прикосновениями Регулуса. Они немного говорили, много целовались. Регулус смотрел в его глаза издалека, словно уже вернулся в Лондон. И уже пытается закрыть часть себя. Джеймс старался не замечать. Не позволять этому причинять боль. Но, конечно, все равно было больно. Было уже поздно, когда он наконец сказал это, не понимая, почему он так долго ждал; – У меня есть кое-что для тебя. Он достал стопку писем: восемь, если быть точным, по одному на каждую неделю лета. – Я думал написать по одному на каждый день, – засмеялся он, потирая затылок. – Но это показалось чрезмерным. Регулус уставился на конверты в своих руках, перебирая их, словно не мог поверить, что они настоящие. – Я не уверен, что понимаю... – сказал он наконец. – Ну, я знаю... я знаю, что не могу отправлять тебе почту летом, поэтому я подумал, что отдам их тебе сейчас. Регулус поднял на него глаза. – Отдать их сейчас? – Они все датированы, – продолжил Джеймс, – так что ты можешь прочитать их так, как будто я посылаю их тебе в реальном времени. Я просто подумал... – он запнулся и пожал плечами. – Я не хотел, чтобы ты был один всё лето, – после еще одной долгой паузы он опустил глаза, раздался нервный смех. – Может быть, это глупо… вообще-то, теперь, когда я говорю это вслух, это определенно глупо. Прости, ты не должен... Регулус поцеловал его. Это был сокровенный поцелуй, полный чувств, слов и отчаяния. Все, что Джеймс мог сделать, это принять его. Обнять его. – Спасибо, – сказал Регулус, когда они, наконец, отдышались. – Я люблю их. Я люблю тебя. Несколько недель спустя, лежа на кровати в доме своего детства, Джеймс в сотый раз прокручивал в голове это воспоминание. Как приятно было слышать, как Регулус снова произносит эти слова – без всякого принуждения или просьбы. Как будто они пришли к нему сами собой. Он закрывает глаза и пытается представить себе, как он чувствует губы юноши, как он держит его в руках. Он не знает, всё ли в порядке с Регулусом, прочитал ли он письма, думает ли он о Джеймсе так же, как Джеймс думает о нем. Постоянно. Беспрестанно. Незнание заставляет его чувствовать себя опустошённым. – Джеймс! – кричит его мать, несмотря на дюжину заклинаний и домового эльфа, которые могли бы общаться с ним более эффективно. – ЗАВТРАК. Джеймс сползает с кровати, уже одетый, но не желающий покидать свою комнату. Сириус не пытался заговорить с ним с тех пор, как они здесь, но это не значит, что находиться с ним в одной комнате комфортно. Часть Джеймса, мелкая детская часть, злится на Сириуса за то, что он не пытается сблизиться. Он должен был из кожи вон лезть, чтобы всё исправить. Он должен умолять Джеймса о прощении. Прощения у Ремуса. Питера. Вместо этого он просто молчит, опустив глаза и спрятав лицо за завесой темных волос. Как будто он пытается исчезнуть. Джеймс опускается в кресло за кухонным столом, Сириус садится напротив него, устремив взгляд на свой завтрак. На улице светло, так было почти каждый день на этой неделе, небо чистое, светит солнце. Это усугубляет ситуацию, поскольку Джеймс в данный момент не чувствует себя особенно жизнерадостным. – Ну, посмотрите, кто это, воскрес из мертвых, – щебечет его мать, ставя перед ним тарелку с яичницей и тостами и быстро целуя его голову. – У вас, мальчики, есть какие-нибудь планы на сегодня? – Она мечется по кухне, заваривая кофе движением одной руки и отправляя посуду в раковину движением другой. Хотя он и не думал, что это возможно, но ему кажется, будто Сириус ещё больше замыкается в себе. Его мать настаивает на том, чтобы вести себя так, будто всё в порядке – будто однажды утром они проснутся и всё забудется. Как будто Сириус не предал всех и каждого из них. – Иду к Ремусу, – резко говорит он, запихивая яйца в рот, как будто они лично его оскорбили. – Оба пойдёте? – Нет. Он смотрит через стол на Сириуса, но тот продолжает смотреть в свою тарелку, едва притрагиваясь к еде. – Разве ты не думаешь... – Мама, – прерывает он, – оставь это. Он встречается с ней взглядом, но ее взгляд не такой уж и легкомысленный и беззаботный, как тон. После нескольких мгновений напряженного зрительного контакта она вздыхает. – Когда ты вернешься? Джеймс пожимает плечами, едва пробуя еду на вкус, просто отчаянно желая закончить и уйти из-за этого стола и из этого дома. Этим летом он почти каждый день проводил у Ремуса, и Джеймс знает, что Ремус ненавидит его, но с этим ничего не поделаешь. Они не могут проводить время у Пита – его мать очень странно относится к присутствию людей в своем доме. Если точнее – терпеть этого не может и не разрешает. И они не могут прийти сюда по очевидным причинам, так что Люпины – их единственный вариант. На самом деле Джеймсу очень нравится дом Ремуса – маленькая ферма в сельской местности Уэльса. Джеймс всегда считал преступлением то, что у Ремуса нет акцента, но он утверждает, что на самом деле не разговаривает ни с кем из валлийцев, а поскольку ни один из его родителей не был родом оттуда, перенять акцент не у кого. Джеймс вытирает рот тыльной стороной ладони, затем встает и бросает тарелку в раковину. – Мерлин, Джеймс, что за спешка? – смеётся его мама. – Надо успеть к порталу, – говорит он, быстро целует её в щеку и не бросает ни единого взгляда на Сириуса. Он надевает кроссовки у входной двери, прежде чем выйти на улицу, даже не потрудившись зашнуровать. Он сразу же чувствует себя легче, даже несмотря на то, что жара начала августа прилипает к коже. В последнее время этот дом полон вещей, которые он не может исправить, обещаний, которые он не выполнил. Он сказал Ремусу, что так будет не всегда, и он имел это в виду. Он просто ещё не понял, как это сделать. В этом районе есть несколько портключей, которые отправляются в определенное время в течение дня. Это не самый ужасный способ передвижения, но и не самый удобный. Портключ довезёт его только до Уэльса, а потом ему придется ехать к Ремусу на магловском автобусе. За это лето он хорошо познакомился с магловским транспортом. Гораздо лучше, чем ему хотелось, если быть честным. Не то чтобы он никогда не пользовался им раньше, конечно, его мама брала его в Лондон, когда он был маленьким, еще до Хогвартса. Однодневные поездки в музеи, парки и прочее, так что он ездил на метро несколько раз. Но общественный транспорт в крупном городе и общественный транспорт в глухом Уэльсе – это два совершенно разных опыта, понял Джеймс. Автобус, конечно, едет целую вечность, а потом еще двадцать минут ходьбы от дороги до дома Ремуса. К тому времени, как он добирается туда, Джеймс весь в поту, а день в самом разгаре. – О, привет, Джеймс, – Хоуп открывает ему дверь. – Ты выглядишь уставшим, заходи, заходи, – машет она рукой. – Могу я предложить тебе что-нибудь? Лимонад? – Да, пожалуйста, было бы великолепно, – он старается, чтобы это не звучало слишком отчаянно, но она улыбается ему, как будто знает. – Где Ремус? – спрашивает он, следуя за ней на кухню. Джеймс совершенно одержим кухней Люпинов. Там полно магловских приборов, которых он никогда раньше не видел. Например, холодильник, который сохраняет вещи холодными независимо от того, какая температура на улице! Джеймс много раз спрашивал Ремуса, но тот клянется, что это не магия. Есть еще микроволновка, которая мгновенно разогревает еду – тоже, якобы, не волшебная, – и утюг, который делает вафли. Блестяще, по мнению Джеймса. – Ремус на заднем дворе, – улыбается Хоуп, протягивая ему стакан холодного лимонада, который он глотает так, будто только что провел неделю в пустыне. Хоуп выгибает бровь, улыбаясь так похоже на Ремуса, что это почти пугает. – Ещё один? – спрашивает она. Джеймс пожевывает нижнюю губу, словно раздумывая над отказом. – Если вы не возражаете. Она смеётся. – Я не возражаю, – Хоуп Люпин, как узнал Джеймс этим летом, бесконечно более спокойна, когда а) её мужа нет дома и б) её не окружают волшебники. Во всяком случае, взрослые волшебники. Джеймс и Питер её, кажется, совершенно не волнуют, но когда Юфимия заходила забрать мальчиков, Хоуп стала куда более напряжённой. Джеймс не думает, что это предрассудки или что-то в этом роде. Больше похоже на страх. Он не может представить, каково это. Быть замужем за человеком, которого боишься. Иметь сына, которого боишься. Он знает, что Ремус чувствует постоянное гудение страха под кожей матери. Как будто она ожидает нападения. Хотя он думает, что в этом есть и вина Фенрира. – Так приятно, что вы, мальчики, так часто бываете у нас этим летом, – говорит она, возвращая ему наполненный стакан. – Обычно мы почти не видим Рема, так часто он у вас. Джеймс вежливо улыбается, кивая. – Жаль, что Сириус не смог присоединиться к вам, но для подростка хорошо иметь работу на лето. Я всегда работала летом в магазине моего отца. Джеймс замирает на полуслове. – Эм... – он почти давится последним глотком лимонада и неуверенно смотрит на Хоуп. – Прошу прощения? О чём вы? – Ну, он же работает в магазине «Всё для квиддича» в Косоглазом Переулке, или как там это называется. Ремус сказал мне, что именно поэтому он не приезжает. Она всё ещё улыбается ему немного принуждённо, и Джеймс внезапно испытывает сильное желание убраться из этой кухни. – Точно, да-да, нет, это... правда. Опредёленно правда. Он был очень занят. На своей... работе. – Он нервно потирает затылок, пытаясь понять, почему Ремус солгал. – Ну, я должен, – кивает он в сторону задней двери. – Конечно, дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится. Еще много лимонада и закусок. Не стесняйся, угощайся. – Хорошо, спасибо, – говорит Джеймс, быстро разворачивается и выбегает из дома. Сад Люпинов – это просто неухоженное поле. Возможно, когда-то на нем выращивали урожай, но сейчас там растут в основном полевые цветы и сорняки. Джеймс пробирается через него, солнце палит вовсю, а глаза ищут светловолосую голову. В конце концов он замечает её под единственным деревом где-то через милю, прямо на краю участка. – Мог ли ты забраться дальше, Господи Иисусе, – хрипит он, когда наконец добирается до него. Ремус прислонился к стволу, тени в волосах, книга на коленях. Ублюдок даже не поднимает глаз. – Если я нахожусь ближе к дому, она выходит каждые пять минут, чтобы проверить, как я, – говорит он без обиняков, и Джеймс рушится на землю потной кучей. – Не понимаю, почему она так беспокоится. Меня уже укусил оборотень. Джеймс разразился звонким смехом. – Боже, сегодня у нас действительно бодрое настроение, не так ли? Ремус просто пожимает плечами, возвращаясь к своей книге, пока Джеймс пытается отдышаться. – Кстати, о твоей маме, – говорит он в конце концов, приподнимаясь на локтях, чтобы как следует рассмотреть друга. – Почему ты сказал ей, что у Сириуса есть работа на лето? Ремус застонал, откинув голову на ствол позади себя. – Потому что она не переставала спрашивать, почему он до сих пор не приехал. Джеймс чувствует, что он что-то упустил. – Конечно, она знает, почему. Она была там, в кабинете Дамблдора. – Да, но притворяется, что ничего не произошло. Джеймс моргает. – Что? Ремус кивает, проводя рукой по раскрасневшемуся лицу. – Ты знаешь, какая она. Случается что-то плохое, и она просто решает, что этого не было. То, что он не рядом, разрушает её иллюзию, поэтому она продолжала спрашивать, пока я не выдал ей ложь, от которой ей стало легче. Джеймс чувствует, как расширяются его глаза. – Господи, – бормочет он. – Да. – Я не знал, что она так заинтересована в вашей дружбе. Ремус гримасничает. – На самом деле нет, дело не в нем. Дело во мне. Она... – Ремус замешкался на мгновение, бросил книгу на землю рядом с собой и наклонился вперёд, положив руки на колени. – Она беспокоится, что я останусь один. Ну знаешь, буду одинок, – сухо смеётся он, ударяя ногой по земле. – У оборотней нет друзей. Одинокие, жалкие существа, – с горечью продолжает он, и Джеймс чувствует, как холодеет его кровь, понимая, что Ремус повторяет то, что на самом деле говорили ему родители. – Мой отец сказал ей, что моя жизнь обречена быть чертовски несчастной, – продолжает он, бросая на Джеймса хмурый взгляд. – Она беспокоится, что эта история с Сириусом лишь начало. – Начало чего? – спрашивает Джеймс, пытаясь разобраться в различных уровнях гнева, кипящего в данный момент под его кожей. – Я потеряю друзей из-за моего... состояния. – Чушь. Ремус пожимает плечами, снова приваливаясь к дереву. – Ей становится легче, когда она думает, что он просто занят. Джеймс на мгновение уставился на него, а затем протянул руку вперед и ткнул его пальцем в бок. – Ой, Джеймс, какого черта? – Прекрати. Глаза Ремуса сузились. – Что прекратить? Джеймс жестикулирует рукой. – Быть таким депрессивным. Мы никуда не уйдём. – Да, ладно, но я всё равно не понимаю, зачем понадобилось насилие. – Ремус, – повторил Джеймс. – Я серьезно. Ты не будешь один. Никогда. И ты и так самый несчастный человек из всех, кого я знаю, так что жизнь не станет ещё несчастнее. Они смотрят друг на друга, и Джеймс замечает небольшую трещину в строптивом облике Ремуса. – Самый несчастный человек, да? Джеймс кивает. – Определенно. Хотя Марлин на втором месте. Он фыркает, делает паузу на минуту, прежде чем сделать глубокий вдох. – Спасибо, – говорит он, и Джеймс пытается сделать вид, что не слышит дрожи в его голосе. Он кивает и снова ложится на спину, глядя на ветви деревьев над ними. – Твоя семья довольно хреновая, а? Ремус смеётся, и шум поглощается бесконечными полями, окружающими их. – Да, да, немного. В наступившей тишине Джеймс слышит шум ветерка, дующего сквозь высокую траву, но не чувствует его на своей горящей от перегрева коже. Он не создан для жары. Или для магловского общественного транспорта. – Как он? – в конце концов, с ноткой отчаяния спрашивает Ремус. Джеймс сморщился, не сомневаясь в том, кто этот «он». – Ужасно. Ремус фыркает. – Мне кажется, что это должно заставить меня чувствовать себя лучше, но это не так. – Да, – кивает Джеймс, хотя он не уверен, что Ремус видит, – расскажи мне об этом. Ещё одна короткая пауза. – Послушай, Джеймс, если ты хочешь простить его... – Ни за что, – и затем, повернув голову, он смотрит на друга. – Если только ты не хочешь...? Ремус вздохнул, закрывая глаза. – Хочу? Безусловно. А смогу ли я? Блять, я не знаю. И Джеймс чувствует это в самом низу живота. Он отчаянно скучает по Сириусу. Летом стало хуже, ведь рядом нет ничего отвлекающего. С одиннадцати лет он хотел, чтобы Сириус жил с ним, а теперь он живет, и они даже не разговаривают. – Мы разберёмся, – говорит Джеймс в конце концов, и это, кажется, всё, на что он способен в последнее время. Они устраивали изощренные розыгрыши, придумали, как сделать Карту, которая отслеживает всех в замке, превратили себя в анимагов. Уверен, они смогут справиться и с этим. Он чувствует, как Ремус смотрит на него. В последнее время он часто так делает, словно пытается понять Джеймса. Как будто его что-то беспокоит. Джеймс все ждет, что Ремус заговорит об этом, но молчит. Что, полагает Джеймс, не должно быть сюрпризом. Он выдыхает. –Лунатик. – А? – Ты пялишься. – Не пялюсь. Джеймс закатывает глаза, снова опираясь на локти. – Пялишься. Ремус смотрит на него, потом в сторону, взгляд бегает по полю, и Джеймс не может понять, от чего вспыхнул румянец на его щеках – от солнца или от того, что его поймали. – Ты хочешь меня о чём-то спросить? Ремус издал сухой смешок. – Ничего, на что бы ты хотел ответить. Это заинтересовало Джеймса. – Попробуй. Он смотрит, как Ремус пожевывает нижнюю губу, как руки судорожно сжимают колени, как он продолжает смотреть на поле, а не на Джеймса. – Сириус сказал мне, что ты встречаешься с парнем, – говорит он наконец. Прямолинейно. Настолько прямо, что Джеймсу требуется минута или две, чтобы очнуться. – Я... – качает он головой, садится как следует и смотрит на друга, всё ещё не смотрящего на него. – Когда ты говорил с Сириусом? Ремус смотрит вниз. – Не помню. Наверное, через несколько недель после того, как это случилось. – Это? Он закатывает глаза. – Ты знаешь, о чём я. – Я не знал, что ты с ним разговаривал. – Не разговаривал, – Ремус начал выдергивать траву рядом с собой. Нервная привычка. Джеймс не совсем понимает, почему его это так взбесило, может быть, потому что это похоже на секрет, потому что от него что-то вновь скрывают. А может быть потому, что тоже отчаянно хочет поговорить с Сириусом. Ремус вздыхает, потирая лицо руками. – Это было всего один раз, ладно? И не меняй тему. Джеймс просто смотрит на него в течение минуты, футболка на два размера больше, рваные джинсы, которые он определенно сшил сам. Ремус Люпин в своей естественной среде обитания. Грусть сочится из него. – Ладно, – в конце концов говорит Джеймс, проводя рукой по волосам. – Ладно, ладно, он сказал тебе. Полагаю, у тебя нет с этим проблем? Ещё один сухой смешок. – Нет, у меня нет с этим проблем, – но ясно, что есть нечто большее, Джеймс чувствует это, чувствует тяжесть, повисшую в тишине между ними. Наконец, Ремус снова смотрит на него. – Это Регулус Блэк? Ему жаль, что он не может лучше контролировать свое лицо. Хотел бы он не чувствовать, как расширяются его глаза или открывается рот. В конце концов, ему удается придать своим чертам что-то похожее на нейтральное выражение, но к тому времени уже слишком поздно. Ремус увидел. – Господи, еб твою мать, Джеймс, – Ремус сжимает голову между коленями, словно его сейчас стошнит, и Джеймс думает, что может присоединиться к нему. Несмотря на то, что они находятся посреди поля, Джеймс вдруг чувствует клаустрофобию, словно его поймали в ловушку. – Откуда ты знаешь… Сириус... Ремус смеётся, хотя звук не совсем приятный. – Ты думаешь, если бы Сириус знал, кто-нибудь из вас всё ещё дышал бы? Джеймс вздрагивает. Не то чтобы он этого не знал, но ещё хуже, когда кто-то другой произносит это вслух. – Я видел вас на Карте, видел вас вместе посреди ночи, – продолжает Ремус усталым голосом. – Сложил два и два, хотя, Мерлин, я очень хотел ошибиться. Джеймс сглатывает сжимающимся горлом и не знает, что сказать. Как объяснить, что объяснить. На самом деле всё немного запутанно. Видимо, Ремус чувствует то же самое, потому что слишком долго они застыли без единого взгляда, слова и движения. Жара становится слишком тяжёлой. – Как долго? – спрашивает Ремус. – С прошлой осени. – Блять, – шипит Ремус. – Какого хрена, Джеймс? Что ты делаешь? О чем ты думаешь? После всего… после того, что они сделали с Сириусом... – В этом нет вины Регулуса, – огрызается Джеймс, и гнев вспыхивает в его груди, что лучше, чем грустная боль, которую он чувствовал до этого. – Он в ловушке, как и Сириус. – Нет, это не так, ты знаешь, что это не так. Сириус пытается выбраться из этого дома с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать долбанных лет. Его даже в Гриффиндор определили! С того места, где я сижу, Регулусу чертовски комфортно. – Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, – Джеймс говорит всё громче, и внезапно очень благодарен за то, что находится в глуши, вдали от всех. – Он чертовски напуган. Ты знаешь, что Вальбурга использует на них Легилименцию? – и, судя по выражению ужаса, промелькнувшему на лице Ремуса, Джеймс готов предположить, что нет. – Они все у него в голове, убивают его, заставляют хоронить себя. Так что не сиди там и не делай вид, что это так просто – просто уйти, потому что это не так. Во взгляде Ремуса появилось что-то новое – что-то более мягкое. Жалость, думает Джеймс. Но от этого не легче. – Но он хоть пытался? – мягко спрашивает Ремус. – Что? – что-то скребется у него в груди. – Господи, Джеймс, я понимаю, ладно? Я тоже был там. Все те разы, когда Сириус возвращался в школу с таким видом, будто из него выбили всё живое. Я знаю, это нелегко. Ничего из этого не легко. Но Сириус всегда старался. Регулус же ведёт себя так, будто он один из них. Он принимает защиту, которую даёт ему фамилия. Привилегии, – Ремус щиплет переносицу, а Джеймс просто смотрит на него, и в груди у него скребёт всё сильнее. – Может быть, он не согласен с тем, что делают его друзья, я не знаю. Но он не останавливает их. Не остановил их от причинения вреда его брату. Это нормально для тебя? Ты можешь это забыть? Потому что, если честно, Джеймс, мне чертовски трудно понять, как это сделать. Джеймс хочет закричать, невыносимое давление нарастает в его легких. Он трясет головой, закрывает глаза, пытаясь привести мысли в порядок. Он видит Регулуса в Выручай-Комнате, его глаза расширены и серьёзны. Ты мой человек. Ты мой. – Куда он должен пойти, Ремус? – спрашивает он наконец, с трудом выдавливая из себя слова. – У Сириуса есть мы. У Регулуса никого нет. Когда Ремус молчит, Джеймс заставляет себя снова открыть глаза и видит, что взгляд его друга устремлен на него. – Теперь у него есть ты, не так ли? Джеймс кивает. – В темноте. В тайне. Не очень-то внушает доверие, не так ли? Ремус принимает это к сведению, снова прислоняет голову к дереву и смотрит на ветви сверху. – Это твоя идея или его? – Я не знаю, – отвечает Джеймс, не уверенный, ложь это или нет. Затем, через несколько секунд, он вздыхает: – Он боится больше, чем я. – Логично. Всё-таки его дружки вряд ли будут благосклонны. – Перестань, – категорично требует Джеймс. – Мне нужно время, чтобы он увидел, понял, что я никуда не уйду. Что он может мне доверять, – он делает дрожащий вдох, стараясь не обращать внимания на укол в груди, следующий за признанием. Потому что он видит по нерешительности Регулуса, по тому, как он всё ещё отстраняется, что какая-то его часть не верит, что Джеймс будет рядом, когда он ему понадобится. – Я собираюсь вытащить его оттуда, Ремус, – говорит он. Ремус оглядывается на него, выражение его лица не поддается прочтению. – Если кто-то может, то только ты, – тихо говорит он, скорее себе, чем Джеймсу. А затем громче: – Просто... – он прикусывает нижнюю губу, жалость снова появляется во взгляде, – не изматывай себя, пытаясь спасти того, кто не хочет быть спасенным, хорошо? Он дышит через боль, которую вызывают эти слова. – Он хочет, Лунатик, правда, – Джеймс надеется, что это правда. Он почти уверен, что это так. Почти. Друг только кивает. – Планируешь когда-нибудь рассказать об этом Бродяге? Джеймс вздыхает и снова ложится на спину. – Раньше? Может быть. А сейчас? Нет. Буду решать проблемы по мере поступления. – Да, – рассеянно отвечает Ремус, и Джеймс старается не замечать скептицизма в его голосе. Джеймс возвращается домой к наступлению ужина. Он опоздал на автобус, а следующий шёл целую вечность. Он понятия не имеет, как маглам удаётся успевать куда-либо вовремя. Сейчас он просто хочет подняться наверх и лечь. Может быть, принять душ. Он весь в поту и грязи от того, что весь день просидел на земле. – Джеймс, милый, это ты? – зовёт его мама из кабинета отца. Джеймс внутренне застонал и угрюмо направился по коридору. – Да, тебе что-то нужно? – спрашивает он, входя в комнату и останавливаясь в дверях. Его мать фыркает. – И тебе привет. – Извини, я просто устал. Она сидит за столом его отца – огромным деревянным чудовищем, которое слишком сильно напоминает Джеймсу кабинет Дамблдора. – Как Ремус? – приветливо спрашивает его мать. – Хорошо. – Отлично. А то что-то его не видно в последнее время. Боже, мама разучилась воспринимать намёки? – Интересно, почему это, – резко отвечает он. – Можно злиться и при этом не вести себя как сопляк, – говорит она, выгнув бровь. Джеймс вздыхает, проводя рукой по своим потным волосам. – Спасибо за подсказку. Ты позвала меня сюда только для того, чтобы прочитать лекцию о моём поведении или тебе нужно что-то еще? – Ого, да ты и вправду не в духе, не так ли? – Ненавижу автобусы. Она ярко и громко смеётся, отчего уголки губ Джеймса приподнимаются. – Небезосновательно, как я понимаю, – и затем она что-то подталкивает вперед по столу. Джеймс прищуривается и подходит ближе. – Что это? – Письмо, – просто говорит она. – Оно адресовано тебе, пришло магловской почтой. – Чем? – переспрашивает он, оглядываясь на нее. – Ага, – улыбается она, – я тоже была удивлена, как и почтальон, если подумать. – Почтальон? Она отмахнулась от вопроса. – Магловская сова. – Вместо сов маглы используют мужчин? Это звучит чертовски неэффективно. Почти так же неэффективно, как их дурацкие автобусы, которые ходят только раз в дурацкий час. – Джеймс, – хмыкает она, сдерживая улыбку, – сосредоточься. – Ах да, – он берет белый конверт с забавной картинкой в углу и аккуратным почерком, написавшим его имя и адрес. – От кого это? – Не знаю, обратного адреса нет. – Обратного адреса? Его мать снова смеется. – Не забивай голову. Мне нужно было наложить на него несколько заклинаний, чтобы убедиться в его безопасности. Технически я должна была отдать все странное Грюму, чтобы он проверил, но... – что-то блеснуло в её глазах, и Джеймс не совсем понял природу этого взгляда. Шутка, которую он пропустил. – Я уверена, что оно безопасно. – Хорошо, спасибо, – он начинает открывать, и мама быстро встает. – Я оставлю тебя, ладно? – говорит она легко, целуя его в макушку, когда проходит мимо. – Разве ты не хочешь узнать, от кого это? – спрашивает он в замешательстве, глядя, как его мать направляется к двери. – О, у меня есть подозрения, но не стесняйся подтвердить их позже, если хочешь. – Подожди, мам... – она делает паузу и снова поворачивается к нему. – Сириус здесь? Она качает головой. – Уехал в город по магазинам. Он так сказал, – грустно улыбается она. – Чаще всего он этим и занимается. Джеймс кивает, внезапно не понимая, почему спросил, он просто... привык знать. – Спасибо. Она дарит ему последнюю улыбку, прежде чем закрыть дверь, оставляя Джеймса одного в кабинете отца, возможно, его наименее любимой комнате в доме. Он приходит сюда только тогда, когда у него проблемы. Это тёмное помещение, деревянные полы и стены, бесконечные книжные шкафы, слишком богато украшенный камин. Обстановка, по мнению Джеймса, весьма удушающая. Медленно, но внимание возвращается к письму, и он опускается в кресло, с которого только что встала мама, просовывает палец под печать и достает сложенные страницы. Привет. Джеймс делает паузу, вглядываясь в слово, в изящный почерк, и его медленно осеняет. Не спрашивай меня, о чём я думал, Продолжает читать он, Я провел с тобой слишком много времени, поэтому очевидно, что весь мой здравый смысл вылетел в окно. – Ох, – вырвалось у Джеймса на следующем выдохе, в груди защемило, когда он будто услышал эти слова голосом Регулуса. Он не был готов к этому. Я не могу послать тебе письмо через сову, но я подумал... ну, не похоже, что моя мама проверяет магловскую почту. В любом случае, я так не думаю. Полагаю, мы узнаем. Я даже не уверен, что это дойдет до тебя. Берта, она работает в почтовом отделении, пыталась объяснить мне, как всё это работает – я имею в виду магловскую почту, – и звучит крайне тупо, на мой взгляд, но она дважды проверила адрес, так что, может быть, есть шанс, что письмо все же дойдёт до тебя. Я надеюсь, что оно дойдёт. Я в Шотландии, в летней резиденции. Здесь можно выбираться в город, да и есть возможность полетать. Моему отцу это нравится, он вырос в деревне и в основном просто терпит Лондон ради моей мамы. Он проводит большую часть времени на заднем дворе, наблюдая за моими полётами. Это делает его счастливым, хотя я понятия не имею, почему. Тем не менее, в данный момент ради него я готов на все. Ему хуже, чем было на Рождество. Целители не надеются, что он протянет долго, но они всегда так говорят. Прости, я пишу бред. Я бы начал сначала, но я уже делал это три раза, и мне скоро нужно идти домой. Я читал твои письма. Видишь ли, на этом я всегда застреваю. Это причина бессвязности в самом начале. Я читаю твои письма, поэтому я пишу это нелепое письмо и отправляю его нелепой магловской почтой. Потому что каждый раз, когда я читаю их, я просто... просто хочу поговорить с тобой. Я скучаю по разговорам с тобой. Я скучаю по твоему голосу. Я скучаю по тому, как ты смеёшься. Я скучаю по твоим ужасным волосам. Мне тебя не хватает. Я скучаю. Скучаю. Это всё, что я делаю этим летом. Ну, и хожу в галерею. Я несколько раз навещал Патрокла и Ахиллеса, передавал им привет. Боже, прости, это было ужасно, не понимаю, что я несу. Слушай, всё, что я хотел сказать, это то, что письма прекрасны. Твои письма прекрасны. И я бы хотел, чтобы я мог... чтобы я мог для тебя таким, каким ты отдаёшь себя мне. Я знаю, что у меня это не очень хорошо получается. Но я хочу быть таким. Для тебя. В любом случае, смущения достаточно для одного письма. Я не думаю, что буду пытаться сделать это снова. Но я надеюсь, что ты счастлив, что бы ты ни делал, с кем бы ты ни был. Твой, навсегда. Джеймс несколько раз перечитывает последние два слова. Для любого другого это была бы недописанная подпись. Но Джеймс понимает. Ты – мой человек. Ты мой. Хорошо, Редж, да, я твой. Ты тоже мой. Он несколько раз проводит по словам пальцем, представляя, как Регулус сидит в каком-нибудь магловском почтовом отделении в Шотландии и пишет их. Твой. Твой. Навсегда. Он делает глубокий вдох и борется с желанием найти ближайший портключ в Шотландию. Не то чтобы он имел реальное представление о том, куда направляется, Регулус не упоминал детали своего местонахождения. Его глаза снова пробегают по странице. Один раз. Второй. Жадный до каждого слова. Каждого предложения. Каждый кусочек Регулуса, который он может выжать из письма. Я скучаю. Скучаю. Мне тебя не хватает. Мне тебя тоже, думает Джеймс, боже я тоже скучаю. Он пытается вспомнить, писал ли он об этом в своих письмах. Но он должен был. Он скучает по Регулусу каждую минуту разлуки. На следующее утро, как и всё прошедшее лето, Джеймс обнаружил, что молча сидит напротив своего лучшего друга. Оба они стараются изо всех сил не смотреть и не говорить друг с другом, и вообще не показывать, что они хоть как-то осведомлены о существовании другого. Юфимия несколько раз пытается завязать с ними разговор, но потом сдается и возвращается к намазыванию мармеладного джема на тост. Джеймс спрашивает её, для чего она разложила пергамент по столу, но она уклоняется от ответа. Как и всё последнее время. Прилёт сов – желанная передышка от напряжения. Только Джеймс не совсем понимает, почему писем так много. – Письмо из школы? – спрашивает мама, заглядывая ему через плечо. Письма довольно стандартные, список книг и принадлежностей на следующий семестр и... – О, Джеймс, – радуется его мама, когда он протягивает значок капитана по квиддичу. Он позволяет себе бросить короткий взгляд через стол, но Сириус со странной напряженностью смотрит на свой пергамент. – Твой отец будет на седьмом небе от счастья, – продолжает мама, вставая, чтобы взять кружку кофе. Джеймс только кивает. На самом деле это горько-сладко. То есть, это то, чего он всегда хотел, но Сириуса там не будет. Или Алисы, или Фрэнка. Их потеря делает всё это немного более... пустым. Он несколько раз перекатывает значок между пальцами, прежде чем вернуться к письму. И вдруг понимает, что за первой страницей спрятана ещё одна. Дорогой мистер Поттер, Как Вам известно, Фрэнк Долгопупс выпустился в прошлом году, покинув Ваше общежитие и свою комнату старосты. Следовательно, мистер Блэк остался без комнаты. Можно поселить его в другой спальне, но это потребует от Вас и Вашего нового соседа по комнате согласия. Поскольку Вы были тем, кто первым предложил удалить мистера Блэка из общежития, и с инцидента прошло некоторое время, я посчитала разумным проверить, что Вы по-прежнему не хотите жить с Сириусом Блэком. Пожалуйста, обсудите это с мистером Люпином и сообщите мне о своем решении. Искренне Ваша, Минерва МакГонагалл Он забыл об этом. О переменах, которые придут с выпуском Фрэнка. Комната старосты была временным решением, отсрочкой, откладывающей неизбежное – необходимость иметь дело с Сириусом. Джеймс ещё несколько раз просматривает письмо, но не приходит ни к какому решению. Часть его души не хочет больше жить в одной комнате с Сириусом. Другая часть отчаянно хочет, чтобы всё вернулось на круги своя. Конечно, его желание мало на что влияет. Всё сведется к тому, чего хочет Ремус. Может быть, он приедет к нему сегодня и… – Не понимаю, – голос Сириуса прорезается через кухню с такой настойчивостью, что Джеймс забывает, что должен был его игнорировать, и поднимает глаза как раз в тот момент, когда его мать подходит к Сириусу. – В чем дело, любимый? – спрашивает она, и он передает ей пергамент, широко раскрыв глаза и побледнев. Только тогда Джеймс понимает, что письмо Сириуса из Хогвартса всё ещё лежит на столе нераспечатанным. – Я не понимаю, почему… Это неправильно, я должен… зачем ему это делать? – его голос хрупкий и дрожащий, и Джеймс испытывает раздражающее желание протянуть руку и сжать его ладонь. Он, конечно, не делает этого, просто продолжая наблюдать за матерью и Сириусом. – О, Сириус, – мягко произносит мама, бегая глазами по странице и опуская руку на его плечо. – Это ошибка, да? Они совершили ошибку? Юфимия пожевала нижнюю губу. – Нет, я так не думаю. Всё выглядит вполне законно. Джеймсу трудно понять, какая эмоция отражается на лице Сириуса – боль, неверие, благоговение – и не может этого вынести. Он срывается. – Что происходит? – спрашивает он, в результате чего обе головы поворачиваются в его сторону. – Его дядя Альфард, – тихо говорит Юфимия, – похоже, незадолго до смерти он изменил свое завещание и оставил всё Сириусу. Глаза Джеймса расширяются. – Всё? Сириус с бледным, как простыня, лицом опускается в кресло. – Я не знаю, почему он это сделал, я не... я едва знал его, – сипит он и кашляет, словно пытаясь выдавить из себя все чувства. Джеймс смотрит, как его мать снова сжимает плечо Сириуса, большим пальцем проводя по нему утешительные круги. – Очевидно ты был очень важен для него. Дыхание Сириуса сбивается, глаза смотрят куда-то в пол. Джеймс помнит выражение его лица, когда он впервые упомянул своего дядю, помнит, с какой заботой он всегда писал ему письма. Сириус, возможно, едва знал Альфарда, но то, что он вообще знал его, значило для него очень много. Сириус мог легкомысленно относиться к своей семье, но какими бы ужасными они ни были, уход от них всё равно чего-то стоил Сириусу. Не потому, что он скучал по Площади Гриммо или Вальбурге, а потому, что он скучал по принадлежности. Как бы Поттеры ни приняли его, он всегда будет Блэком. Лишним. – Мы должны поехать в город сегодня и разобраться, – нарушила тишину, установившуюся вокруг них, его мать. – Офис адвоката находится рядом с Косым Переулком, так что проблем не будет. – Она наклоняется и целует Сириуса в макушку. – Я пойду, соберусь, и можем ехать. Примерно через час, ладно? Сириус молча кивает. Юфимия сжимает его плечо в последний раз, а затем быстро выходит из комнаты, забирая по пути свои бумаги. Оба мальчика застывают – Сириус не может смотреть на Джеймса, а Джеймс не может отвести взгляд от Сириуса. Он понятия не имеет, что написано в завещании, но полагает, что это, вероятно, хорошая сумма денег. Альфард был Блэком, в конце концов. Ему интересно, были ли у него жена и дети, но, должно быть, не было, если он оставил всё Сириусу. Джеймс вдруг осознает, как мало он знает об Альфарде Блэке, и чувство вины закрадывается в его нутро. Он должен был больше спрашивать о нём у Сириуса. В конце концов, Сириус встает, не глядя на Джеймса, пока не доходит до двери кухни. – Поедешь с нами? – произносит он, и его голос пугает Джеймса, повернувшегося к нему лицом. Он колеблется, чувствуя себя совершенно неподготовленным ко всему этому. Сириус быстро качает головой. – Прости, это было глупо, не бери в голову. – Сириус, – зовёт он, прежде чем тот успевает выйти в коридор. Парень оборачивается, и Джеймс задается вопросом, впервые ли они разговаривают с той ночи, когда всё случилось. Похоже на то. – Я поеду, – выдыхает он, – конечно, я поеду. На лице Сириуса промелькнуло слишком много эмоций, чтобы Джеймс смог разобраться в них. Но когда он говорит, это звучит как первый вдох после глубокого погружения. – Спасибо. Офис адвоката находится в тревожно шатком здании, зажатом между ларьком с цветами и рестораном китайской кухни. Возможно, когда-то это здание было красивым, но оно покрылось таким количеством копоти и грязи, что теперь приобрело мутно-серый цвет. Они все сидят перед высоким, вертлявым волшебником, с рыжими кудряшками и сединой на висках, в накрахмаленной чёрной мантии. У него очень худое лицо, высокие скулы и большие, слезящиеся глаза. Как будто он постоянно находится в состоянии стресса. Из-за этого Джеймсу очень трудно воспринимать его всерьёз. Сириус сидит между ним и Юфимией, опустив голову и сложив руки на коленях. Джеймс вспоминает тот день в кабинете Дамблдора. – Позвольте ещё раз сказать, миссис Поттер, – в сотый раз лебезит адвокат – мистер Бигл, перебирая бумаги на своем столе, – для меня большая честь видеть Вас здесь, иметь возможность служить вам – неописуемая честь. Его мать добродушно улыбается. – Спасибо, но вам действительно не стоит суетиться. Честно говоря, Джеймс не уверен, что этот человек когда-либо делал что-то без суеты. – Ага! – Он достает свиток, медленно разворачивает его между ладонями. – Последняя воля и завещание Альфарда Блэка, – с гордостью объявляет он, оглядывая их, словно ожидая какой-то реакции. Аплодисментов что ли? Не получив таковых, он снова обращается к пергаменту. – Есть несколько логистических элементов, которые, я думаю, вас не интересуют, но... ах, вот оно, – прочищает он горло. – Моему племяннику, Сириусу Блэку III, я оставляю всё свое имущество, включая мой дом в Корнуолле, квартиру в Косом Переулке и содержимое моего счета в Гринготтсе на общую сумму триста тысяч галеонов, семьсот сиклей и пятьдесят кнатов. Сюда же входит моя коллекция произведений искусства, включающая... Сириус, кажется, с каждым словом адвоката ещё больше вжимается в кресло. Не в силах сдержаться, Джеймс придвигается ближе, сталкивая их плечи, опираясь на Сириуса достаточно долго, чтобы тот понял, что это намеренное прикосновение. Парень впервые поднимает глаза, и их взгляды встречаются. Джеймс понимает о чём он думает без слов. Я убил его. Я убил его и теперь получаю все его вещи. Адвокат продолжает перечислять многочисленные бесценные артефакты, которые также переходят к Сириусу, и голос его звучит всё громче. В конце концов, взгляд Сириуса отрывается от Джеймса и возвращается к человеку, сидящему перед ними. – Извините, – вклинивается он, прерывая описание позолоченной посуды. Адвокат испуганно поднимает глаза. – Да, сэр? – Вы уверены, что он хотел это сделать? – спрашивает Сириус, глядя на него немного отчаянно. – Что он не был... ну, не знаю... пьян, или его держали под Империусом, или что-то еще? – Конечно, нет, – кажется, мужчина оскорблен тем, что вопрос вообще задан. – Я был здесь, когда составлялось завещание, видел всё своими глазами. Мистер Блэк был в здравом уме, всё было в полном порядке, – его взгляд нервно переместился на мать Джеймса. – Я уверена, что так и было, – успокаивающе произнесла она. – Я просто не понимаю, почему он это сделал, – Сириус теперь говорит с Юфимией. – Я никогда ничего ему не давал. Она грустно улыбается, протягивая руку, чтобы убрать волосы с его лба. – Думаю ты просто не осознавал этого. Ты замечательный, Сириус. Сириус вздрагивает, и Джеймс понимает, что он частично ответственен за астрономически высокий уровень ненависти Сириуса к себе. После небольшой паузы Юфимия снова смотрит на Адвоката. – Я думаю, мы готовы продолжать. – О-да, да, конечно. В конце концов, всё, что им нужно, это подтвердить магическую подпись Сириуса, чтобы удостоверить подлинность завещания. Взмах палочки – и он внезапно разбогател. Не нужно ни матери, ни наследства Блэков. Можно было бы подумать, что это его утешит, но он остается напряженным и отстранённым даже когда они выходят на улицу. – Ну, – говорит мама, щурясь от солнца, – раз мы уже здесь, может, проверим? – Что проверим? – переспрашивает Джеймс. Она смотрит на него, прикрывая глаза рукой. – Квартиру. – Она переводит взгляд с Джеймса на Сириуса, вопросительно поднимая бровь. Ему требуется минута, но в конце концов он кивает. – Да, – отвечает он, взъерошив волосы. – Да, хорошо. Они молчат, пока маневрируют по оживленным улицам. Сириус опустил голову и засунул руки в карманы, Джеймс неловко идёт рядом с ним, следя за маминым затылком. Он знает, что должен что-то сказать, что, возможно, уже сказал бы, если бы всё было иначе. Но, учитывая, что они всё ещё в ссоре – ведь они в ссоре, не так ли? – он не совсем уверен в правильности своих действий. – Вот оно, – Юфимия останавливается перед синей дверью с бронзовым молотком, достает ключ из конверта, который им дал Адвокат, и протягивает его Сириусу. – Это твоё, как я понимаю. Квартира... милая. Милее, чем Джеймс ожидал. Он всегда представлял, что Блэки живут в воссоздании гостиной Слизерина, но это помещение не такое. Здесь деревянные полы и желтые стены, большой эркер в гостиной, ковёр и диван, покрытый одеялами и подушками. Здесь не висит ни одного из дорогих произведений искусства, о которых говорил мистер Бигл, вместо этого стены покрыты концертными афишами – некоторые выглядят так, будто их буквально сорвали со стен и фонарных столбов. Ни одна из них не волшебная, насколько Джеймс может судить. Здесь одна спальня, простыни всё ещё расправлены, маленькая кухня с кружкой в раковине, обувь, небрежно снятая у двери. Все признаки того, что кто-то собирался вернуться. Джеймс почти ждёт, что Альфард войдёт в дверь. – Что ж, – говорит его мама после того, как они осматривают квартиру. Она замирает у входной двери, а Сириус прислоняется к кухонной арке, – здесь прекрасно. Мы должны найти время на следующей неделе, всё перебрать, решить, что ты хочешь оставить. Я скажу Мими, чтобы она заходила время от времени и следила за тем, чтобы всё было в порядке, пока ты не решишь, как хочешь её использовать – если, конечно, захочешь, – поправляет она себя. – Ты всегда можешь продать её или сдать в аренду, это довольно хорошее место. У Сириуса такое выражение лица, как будто у него что-то застряло в горле. Он кивает, нервно дёргая пальцем нижнюю губу. – Вообще-то, – говорит он в конце концов, – я подумал, что мог бы... переехать сюда. Возникает пауза. – То есть сейчас? – спрашивает Юфимия, заставляя что-то холодное пробежать по позвоночнику Джеймса. Сириус кивает, целенаправленно не глядя никому в глаза. – Ты всё ещё несовершеннолетний, Сириус... – Я знаю, но ты же мой опекун, верно? – Да. – Значит, ты можешь... можешь дать мне разрешение быть самостоятельным? Джеймс ждет, что его мать рассмеётся. Скажет Сириусу, что это нелепое предложение и, конечно, он не может переехать сюда. Но этого не происходит. – Мне придется поговорить с Флимонтом, но если ты действительно хочешь... – Ты шутишь? – Джеймс больше не может этого выносить. – Он не может съехать, – поворачивается он к Сириусу. – Ты не можешь переехать. Сириус вызывающе смотрит на него в ответ, и впервые с инцидента похож сам на себя. – Почему нет? – Почему нет? – рычит Джеймс. – Потому что ты ребенок! Ты даже не знаешь, как сделать сраный бутерброд. Как, черт возьми, ты собираешься жить самостоятельно? – Во-первых, я не ребенок, придурок, и я точно умею делать бутерброды, – защищается он. – Во-вторых, какого черта тебя это волнует? Разве не этого ты хотел? – Чтобы ты умер от голода? Нет, не хотелось бы. Сириус разочарованно вскидывает руки. – Я могу прокормить себя сам, Джеймс, Господи Иисусе. – Ты не можешь переехать сюда, – настаивает он, стиснув зубы. – Могу. – Нет, не можешь. – Да. Я. Могу. Джеймс поворачивается обратно к матери, возмущенно тыча пальцем в сторону Сириуса. – Ты действительно собираешься позволить ему сделать это? – Я же сказала, мне нужно поговорить с Флимонтом, – она говорит слишком непринужденно, и Джеймсу это не нравится. – Не тебе решать, что мне делать, Сохатый. – Я решаю, когда ты ведёшь себя как идиот. Сириус хмурится. – Я не веду себя как идиот, – а затем, с расстроенным видом. – Я тебя не понимаю. Ты выгнал меня из нашей спальни, не разговаривал со мной несколько месяцев, а теперь вдруг отчаянно хочешь, чтобы я жил в твоем доме? Чего ты хочешь от меня? – Я хочу, чтобы ты не проговорился Снейпу! – огрызается он, слова вырываются из него так, будто причиняют боль. Потому что так и есть. Сириус выглядит так, будто его только что ударили, гнев покидает его лицо, и на место возвращается знакомый потерянный взгляд. Тот самый, который следовал за ним всё лето. – Я буду ждать вас двоих внизу лестницы, – тихо говорит Юфимия, и никто из них не оборачивается, чтобы посмотреть, как она выскользнет из квартиры. – Я хочу, чтобы не сделал этого, – севшим голосом повторяет Джеймс. – Думаешь хоть кому-то из нас было весело? Думаешь, я хочу злиться на тебя? Я ненавижу эту злость, – его голос трещит, но он продолжает, а Сириус смотрит на него расширенными глазами. – Но я не знаю, что ещё сделать. Я не знаю, как простить тебя, Сириус. И теперь он умоляет, правда. Умоляет Сириуса рассказать ему, как. Как нам пройти через это? Как нам вернуть всё как было? Я больше не хочу быть сломленным. – Прости меня, – говорит Сириус. Кажется, это всё, что он говорит в последнее время. Джеймс вздыхает, подносит руки к лицу и отворачивается к окну. – Но я уже сделал это, – продолжает Сириус, обращаясь к спине Джеймса. – Лучше бы я этого не делал… Найди мне устройство для перемотки времени, я вернусь назад. Я всё изменю. Джеймс качает головой. – Я хочу, чтобы ты этого не делал, – повторяет он. – Я хочу, чтобы ты был неспособен сделать это. – Прости меня. – Я думал, мы были на одной волне, думал, мы будем защищать друг друга, несмотря ни на что, прикрывать друг друга. – Боже, это звучит так глупо сейчас, когда он говорит это вслух. Так по-детски. – Мы… Джеймс, клянусь, я никогда не хотел причинить ему боль. Я бы никогда не причинил ему боль. Я не... я не думал. Я не... я просто... моя голова была набекрень, и я увидел Снейпа и его глупое ухмыляющееся лицо, и я просто... я действовал. Я не думал. Ты же знаешь меня, я никогда не думаю. У Сириуса перехватило дыхание, комната наполнилась призраками. Призраками «что если», «может быть» и «следовало бы». Все это жжёт. Их дружба – открытая рана. В конце концов Джеймс снова поворачивается к нему лицом. Сириус шагнул вперёд с бледным лицом и взъерошенными волосами. Джеймс знает, что он говорит серьезно. Всё это. Знает, что ему жаль. Когда ты моложе, все кажется намного проще. Кто-то извиняется, и ты принимаешь извинения. Этого должно быть достаточно. Но недостаточно. – Ты должен был думать о нас, – говорит он в конце концов, и Сириус вздрагивает. – В том-то и дело, – морщится он, а его голос дрожит, когда слова срываются с губ, – я так и делаю. Всё время. Вы, ребята, всё, о чем я думаю. Что я вам скажу, что вас рассмешит, где вы, что вы делаете, хотели бы вы, чтобы я был рядом, как я хочу быть рядом с вами. Я действительно думаю о вас, – Джеймс никогда не видел, как человек на ниточке от слёз, но ещё не плачет. – Это было один раз… один раз, когда я не думал о вас, и я... – сухо, надтреснуто и отчаянно. – Я так чертовски боюсь. Мне так страшно от того, что я сделал. Всего один момент, и я причинил боль самым важным людям в моей жизни. И самое ужасное, что я даже не почувствовал вины. Я… – Он зажмуривается, пытаясь собрать слова воедино. – Я знал, что ты был расстроен, что Питер был расстроен, что это было не смешно. Но я не мог почувствовать неправильность этого. Только когда я увидел, как ты выползаешь из-под Ивы весь в крови, во мне как будто что-то открылось, и внезапно все стало на свои места. – В его глазах появляется отчаяние, когда он снова открывает их. – Я не знаю, что со мной, – шепчет он. Быстрее, чем мысль приходит в голову, Джеймс двигается, притягивая Сириуса в свои объятия, пока тот разваливается на части. Больно. Но Джеймс уже привык к этому, поэтому он просто крепче прижимает Сириуса к себе. Он задается вопросом, как такое могло случиться, как вообще кто-то позволил Сириусу оставаться в этом доме так долго, как они позволили Регулусу оставаться там до сих пор. Как он может быть единственным, кто их видит? – Блять, – хрипит Сириус, отстраняясь и вытирая лицо внутренней стороной рубашки. Джеймс неохотно отпускает его. – Не переезжай, – говорит он, в его голосе звучит уверенность, которой он сейчас ни в чём не чувствует. Сириус выглядит усталым. – Я не могу оставаться там, Джеймс, я не могу вынести, что мы ведем себя так, будто не знаем друг друга. Как будто мы ненавидим друг друга. Это, блять, убивает меня. – Меня тоже, – соглашается Джеймс, изо всех сил стараясь держать свой голос под контролем. Впервые за долгое время Сириус выглядит обнадёженным. – Да? Джеймс кивает. – Я не ненавижу тебя, Сириус, и никогда не ненавидел. Сириус всхлипывает. – Спасибо, блять, за это. Джеймс улыбается в ответ, даже если улыбка немного дрожит. – Не съезжай, – повторяет он. – Я не говорю, что всё уже решено, но я не хочу, чтобы ты уезжал. Этого достаточно? Сириус фыркает, вытирая нос рукавом. – Да, – говорит он в конце концов. – Этого может быть достаточно. Джеймс посылает Ремусу сову, как только они возвращаются домой. Кратко. По делу. Лунатик, Мы можем поговорить сегодня вечером? У камина? В полночь? Джеймс Он не хочет, чтобы Сириус присутствовал. Лучше наедине. Они оба сломлены, оттого легче. Они ведут неловкую светскую беседу по дороге домой, не могут смотреть друг на друга, но стараются не отводить взгляд. Будет легче, думает Джеймс, когда он поговорит с Ремусом. Это будет не так похоже на предательство. Он ждёт у камина в кабинете отца с закрытой дверью, мама и Сириус в своих спальнях, а письмо МакГонагалл зажато в руке. Пламя несколько раз мерцает, прежде чем появляется лицо Ремуса. – Привет, – неуверенно здоровается он. – Привет, – отвечает Ремус, – всё в порядке? Твое письмо показалось мне каким-то... срочным. – О, да, да, всё в порядке, – он пытается сглотнуть, но его горло слишком сжато. – Слушай, я получил... я получил письмо из Хогвартса сегодня. Ремус бросает на него весёлый взгляд. – Ага, я так и думал. Они обычно рассылают их в одно и то же время, – немного смеётся он. – Что с тобой, Джеймс? Ты ведешь себя так, будто я Лили или что-то в этом роде. Это вызывает ухмылку на лице Джеймса. – Ты думаешь, я пытаюсь соблазнить тебя, Люпин? Ремус выгибает бровь, впечатляюще нахальный даже в камине. – А ты пытаешься? – Всегда. Они оба смеются над этим, снимая напряжение. Джеймс может это сделать. Он может. Он просто не знает, как начать. – Джеймс? – подталкивает Ремус. – Точно, извини, я получил ещё одно письмо. – О? – Да, – кивает он, по ощущениям пергамент в руке, как раскаленный уголь. – Да, от МакГонагалл. Она хочет знать, хотим ли мы снова жить с Сириусом или ей следует найти нам нового соседа. Он видит удивление на лице Ремуса, а затем видит, как тот почти сразу же пытается его подавить. – О, – говорит он. – Да, я тоже так себя чувствовал. Немного... – Удар под дых. – Да. Они оба кивают друг другу, ни один из них не знает, что будет дальше. Джеймс не хочет рассказывать ему о разговоре с Сириусом, во всяком случае, пока. Не хочет, чтобы он чувствовал давление, чтобы думал будто Джеймс этого хочет. – Что ты собираешься ей сказать? – спрашивает Ремус, и Джеймс почти смеётся. – Все, что ты мне скажешь. – Джеймс... Но он качает головой, прерывая Ремуса. – Тебе было хуево, Ремус. Остальные из нас просто сопутствующий ущерб. Ты сам решаешь, что тебе нужно, что позволит тебе чувствовать себя комфортно. Чего бы ты ни хотел, я поддержу. Он видит, как Ремус кусает нижнюю губу, нервная энергия распространяется от огня, как дым. – Боже, это не должно быть так трудно, – бормочет Ремус, а потом тяжело смеётся над собой. – К чёрту, хорошо. – Хорошо? – переспрашивает Джеймс. Ремус проводит рукой по лицу. – Скажи ей, что всё в порядке. Я не буду жить с незнакомцем, это смешно. Сколько мне придется прятаться в полнолуние? Это было достаточно сложно с Фрэнком, а он нам нравился, – качает он головой. – Мы разберемся с Сириусом… не знаю как, но разберемся. К тому же было бы неправильно, если бы там был кто-то еще. Ты так не думаешь? Джеймс кивает, пытаясь сдержать облегчение. – Да, да, думаю. – Хорошо это или плохо, но он уже знает все мои секреты, – вздыхает Ремус. – Ты уверен? – Да, или нет, не совсем, – он грустно улыбается Джеймсу, – но я ни в чем не уверен в последнее время. – Мне знакомо это чувство, – Джеймс чувствует, как ослабевает хватка на письме в его руке. – Ладно, хорошо, я напишу ей сегодня вечером. Ремус кивает. – Мне пора идти, мама не уснет, пока не узнает, что я в своей комнате. – Точно, хорошо. Я зайду завтра, да? – Звучит неплохо, думаю, Пит тоже планирует зайти. – Прекрасно… Лунатик? – говорит он. – Да? Джеймс делает глубокий вдох. – Я прикрою тебя, всегда, ты ведь знаешь это? Что-то мерцает в его глазах, но Джеймс не уверен, действительно ли в них есть мерцание или это просто огонь. – Да, Джеймс, я знаю. Я тоже… прикрою тебя. Я знаю, что вчера был немного... резок. Но я здесь, если тебе что-нибудь понадобится. Хорошо? Джеймс кивает, улыбаясь. – Спокойной ночи, Лунатик. – Спокойной ночи, Джеймс. Камин зашипел, пламя на секунду потянулось к нему, а затем отступило назад, когда связь прервалась. Джеймс садится на пятки, пытаясь отпустить часть тревоги, все еще прилипшей к его коже. Всё хорошо, всё прошло нормально. Ремус сказал «да». Сириус может вернуться. Конечно, ничего не исправлено, не полностью, но... по крайней мере это начало. Они восстановятся. Он встаёт, обходит стол отца и достает свежий лист пергамента. Он пишет записку МакГонагалл, ничего вычурного, но он хочет закончить это сейчас. Когда записка запечатана и адресована, он выходит в задний двор и свистом зовет Уха. Тот приходит почти мгновенно, довольный тем, что у него есть работа – Джеймс не так много писал этим летом. – Вот, мальчик, – мягко говорит он, привязывает письмо к его лапе и уходит. Ух почти мгновенно теряется в чёрном ночном небе. – Хорошо, – шепчет себе под нос Джеймс, проводя рукой по волосам. – Хорошо, хорошо, – чушь, попытка успокоить себя. Никогда не работает. Тем не менее, он пытается заставить себя расслабиться. Сегодня был хороший день. Тяжёлый, долгий и чертовски изнурительный. Но хороший. Он только вернулся в дом, когда услышал треск трансгрессии в прихожей. – Черт возьми, – ругается кто-то, когда Джеймс идёт через кухню. Он знает, что это его отец, больше никто не входил в их дом – ну, кроме Дамблдора и Грюма. Но «черт возьми» произнёс определенно его отец. – Ты вернулся поздно... – Джеймс останавливается на пороге коридора, и отец поднимает к нему залитое кровью лицо. – П-папа? Флимонт пытается улыбнуться, но потом морщится. – Плохо, да? У меня еще не было возможности посмотреть в зеркало. А потом он начинает хромать в сторону своего кабинета, как будто появление посреди ночи, избитый до полусмерти, не является чем-то необычным. – Что, черт возьми, случилось? Ты в порядке? – он следует за ним в кабинет, наблюдая, как тот бросает плащ на свой стол, оставаясь в забрызганной кровью и грязью рубашке. – Шшш, – шипит он, открывая дверцу шкафа и заглядывая в зеркало, завешенное изнутри. – Я не хочу разбудить маму. – Он достает свою палочку и начинает накладывать лечебные чары. Джеймс наблюдает, как кожа на его лице начинает сшиваться, а синяки исчезают. – Папа, – повторяет он, всё ещё стоя в дверях, – что случилось? – Он видит, что с отцом всё в порядке, он стоит прямо перед ним, но не понимает, почему чувствует такой страх. – Ну, – вздыхает отец, оглядывая лицо, прежде чем решить, что оно достаточно целое. Он отходит от зеркала и прислоняется к передней части своего стола, лицом к Джеймсу. – Я столкнулся с небольшой... ситуацией, пытаясь уйти с работы. – Я вижу, – говорит Джеймс, находясь между беспокойством и раздражением. Флимонт дарит ему ещё одну небольшую улыбку. Это действительно единственный вид улыбки, который у него есть: доброе, сознательное смущение, совсем не похожее на бурные эмоции мамы Джеймса. – Были нападения, – вздыхает его отец, слегка потягиваясь. Теперь, когда кровь исчезла, Джеймс отчетливо видит глубокие мешки под глазами отца, морщины, очертившие лоб и рот так, как никогда раньше. Впервые в жизни Джеймс подумал, что отец выглядит старым. – Три за последние две недели. – Три? – восклицает Джеймс, потому что он читал газету каждый день и не видел ни одного гребанного известия о нападениях. Флимонт кивает. – На сотрудников Министерства, когда они приходят или уходят с работы. Грюм считает, что это новый вид инициации. – Инициации для чего? Его отец бросает на него взгляд. О. OХ. – Пожиратели смерти теперь нападают на Министерство? Его отец не выглядит настолько обеспокоенным, насколько, по мнению Джеймса, должен быть. – Это всего лишь теория, никто ещё не умер, и они кажутся не очень хорошо организованными. Вот что заставляет нас думать, что они не являются полноценными членами. Джеймс не уверен, что это должно его утешить – Тогда почему нет дополнительной охраны? На лице Флимонт появляется издевательская улыбка. – Есть немного, но министр не хочет разрешать Грюму выставлять слишком много, боится, что если люди начнут видеть толпы мракоборцев, марширующих по Министерству, у них возникнет неправильное представление. – Какое? – Что у нас проблемы. Джеймс чувствует, как что-то сжимается в его животе. – У нас? – спросил он, напрягая голос. – Проблемы? Добродушное настроение медленно исчезает с лица его отца. – Да. – О, – Джеймс понимает, что это глупая и неадекватная реакция, но это единственное, что у него есть. – Я не пытаюсь напугать тебя, Джеймс, – мягко говорит его отец. – Но я также не хочу тебе лгать. Чувствуя легкое оцепенение, Джеймс качает головой. – Я не боюсь, – автоматически отвечает он. – Что ж, – грустная улыбка появляется на лице отца. – Ты более храбрый человек, чем я. Джеймс не верит в это ни на секунду. – Уже поздно, – отец отталкивается от стола. – Тебе лучше отправиться спать, пока твоя мать не спустилась сюда и не устроила нам обоим скандал. – Ты не пойдешь спать? – спрашивает Джеймс. Его отец кивает на камин позади него. – Я должен сообщить Дамблдору о том, что случилось. – Хорошо, хорошо, – Джеймс не решается двинуться с места, но не может придумать никакого оправдания, чтобы остаться, поэтому, нехотя, начинает пробираться к двери. – Джеймс? – окликает его отец, прежде чем он успевает выйти из комнаты. Джеймс оборачивается. – Не помню, чтобы говорил тебе это, но я горжусь тем, как ты справился со всем в школе в этом году. Когда брови Джеймса неизбежно сходятся в недоумении, отец усмехается и объясняет: – Я знаю, что ты и мальчик Снейп не в самых лучших отношениях. Но это было невероятно смело и благородно. То, что ты сделал, пойдя за ним. Спас его. Джеймс не знает, что на это ответить. – Я сделал это не ради него, – в конце концов, справляется он. – Я сделал это ради Ремуса. Его отец кивает, на его лице появляется понимающее выражение. – Ты хороший друг. Джеймс пожимает плечами. – Они важны для меня. – Хорошо, – говорит его отец, медленно двигаясь за своим столом. – Держись за это чувство… пусть оно держит вас вместе. В голосе Джеймса нет колебаний. – Я буду стараться.