Голод к пустоте

♪♫*•♪ Он чувствовал, как растворяется его «я», как оно теряет свои очертания, как вода пропитывает песок. ♪♫*•♪

Жан-Поль Сартр, «Тошнота»

· ─────── ·𖥸· ─────── ·

Квартира пахла медью, гнилью и хлоркой. Запах въелся в обои, в потрескавшийся паркет, в саму пыль, висевшую в лучах света, пробивавшихся сквозь грязные окна. Это был не дом, а логово. И центром этого логова был он – Артур Вейн. Артур сидел на полу в гостиной, спиной к дивану, заваленному грязным бельём и пустыми контейнерами от еды. Его взгляд был устремлён не вовне, а внутрь. Не на мир, а на собственное тело. Точнее, на то, что от него осталось ниже пояса. Его левая нога заканчивалась чуть выше колена. Огромный, неровный шрам, больше похожий на кратер вулкана, зиял там, где должно было быть бедро. Но Артура интересовала правая нога. Вернее, то, что с ней происходило сейчас. Она была обнажена до середины бедра. Выше – рваная кромка засохшей крови и гноя на старых тренировочных штанах. Ниже… Ниже был ад, воплощённый в плоти. Ноги не было. Совсем. Начиная от кончиков пальцев, которые исчезли недели две назад в ходе первого, почти случайного эксперимента («А что, если?»), и заканчивая текущим моментом. Сейчас он добрался примерно до середины бедренной кости. Огромный кусок мяса, мышц и жира был методично, с хирургической, но при этом дикарской точностью, удалён. Обнажённая бедренная кость, словно гигантская слоновая кость, торчала из кровавого месива. Она была чисто выскоблена – Артур тщательно соскребал с неё остатки плоти и надкостницы специально заточенным ножом для разделки мяса. Кость была его трофеем, доказательством прогресса.

***

Первый раз был… любопытством. Он стоял под душем, мыл ноги, и его взгляд зацепился за мизинец правой стопы. Такой маленький, незначительный. Как колбаска. Мысль пришла внезапно, без эмоций, как констатация факта: «Это же просто мясо. Моё мясо». Он не был голоден. Он не был зол. Он просто… заинтересовался. Как оно на вкус? Насколько это больно? Может ли тело выжить без этой мелочи? Он вышел из душа, высушился. Сел на край ванны. Взял острый кухонный нож. Посмотрел на мизинец. Укусил кончик. Резкая, яркая боль, как удар током. Кровь. Он выплюнул кусочек кожи. Вкус железа и соли. Но... Интересно. Он приложил нож к основанию пальца. Надавил. Боль усилилась. Он сделал глубокий вдох и провёл лезвием с силой. Хруст хряща, режущее ощущение. Палец отделился. Боль была оглушительной, но… чистой. Ясной. Как яркий свет. Он поднял отрезанный кусочек. Рассмотрел. Кровь капала в ванну. Он положил палец в рот. Прожевал. Жёстко. Хрящевато. На вкус… как свинина, но с металлическим привкусом и странной, интимной сладостью. Своё. Он проглотил. Тело содрогнулось – инстинкт отторжения чужеродного. Но это было не чужеродное. Это было его. И это чувство – поедания себя – было… уникальным. Полным контролем. Абсолютным владением. Он чувствовал себя богом, творящим и разрушающим свою вселенную в одном лице. Боль утихла до тупого, ноющего фона. Рана зажила удивительно быстро, оставив некрасивый, но функциональный рубец. И пустота. Маленькая пустота вместо пальца. Она манила. Звала заполнить себя… чем? Большей пустотой? Большим знанием?

***

Это стало ритуалом. Системой. Он не был голоден в обычном смысле. Он был голоден до процесса. До ощущения. До власти. Он оборудовал «место»: старый пластиковый тазик для сбора крови (потом выносил его содержимое и сливал в овраг ночью), набор инструментов – несколько острых как бритва ножей разного размера (кухонных, охотничьих, даже скальпель, купленный с чёрного хода медколледжа), плоскогубцы для костей, паяльная лампа для прижигания особенно крупных сосудов (он быстро понял, что простые бинты не справляются), рулон чистой марли, бинты, йод, морфин (украденный из квартиры умершей бабушки соседа). И главное – блокнот. Там он скрупулёзно записывал: что съел, когда, сколько времени заняло, уровень боли по шкале от 1 до 10, ощущения вкуса, состояние раны, самочувствие после. Это был дневник его саморазрушения, написанный холодным, клиническим языком. «День 14. Объект: Второй, третий, четвертый пальцы правой стопы. Метод: Последовательная ампутация у основания с помощью ножа Victorinox. Боль: 8/10 (острая, режущая, локализованная). Вкус: Сходен с первым, но более выраженный жировой компонент. Прижигание магистральных сосудов паяльной лампой – эффективно. Кровопотеря: умеренная. Самочувствие: Головокружение при вставании. Требуется отдых.» Эмоции? Их почти не было. Вернее, они были спрятаны под толстым слоем ледяного любопытства и целеустремленности. Иногда, после особенно крупного «сеанса», когда морфин притуплял боль, а кровопотеря вызывала эйфорию, он чувствовал странное, извращённое блаженство. Чувство освобождения. Как будто, откусывая куски своей плоти, он откусывал куски от своей ненавистной обыденности, от ожиданий, от человечности. Он становился чистым. Пустым. Сущностью, познающей свои пределы через самоуничтожение. Боль была его спутником, его учителем, его наркотиком. Он научился её слушать, понимать её волны. Острая вспышка при разрезе кожи и мышц. Глубокое, пульсирующее нытьё кости. Жгучий укус прижигания. Он уважал боль. Она была доказательством жизни, которую он так методично пожирал. Морфин он использовал экономно, только чтобы не потерять сознание и не умереть от шока слишком рано. Он хотел чувствовать процесс. Контролировать его.

***

Стопа исчезла. Потом лодыжка. Он перешёл на голень. Мышцы икры были объёмнее, сложнее. Кровотечения становились серьёзнее. Однажды он чуть не истёк кровью, перерезав крупную артерию. Только быстрое и жестокое прижигание паяльной лампой (запах горелого мяса заполнил квартиру на несколько дней) спасло его. Боль была запредельной, 11/10. Он выл, кусая кляп из марли, но внутри… внутри ликовал. Он победил. Пережил. Коленный сустав был сложной задачей. Хрящи, связки, сухожилия. Он потратил три дня. Отпиливал кости ножовкой по металлу (звук был ужасен), перерезал связки скальпелем. Когда коленная чашечка, наконец, отделилась, он держал её в руке, липкую и странно лёгкую. Рассмотрел. Положил в рот. Хрустнула, как хрящ куриной ножки. Проглотил. Вкус был… нейтральным. Почти безвкусным. Разочарование. Но пустота росла. От колена вниз – ничего. Только культя, замотанная в пропитанные сукровицей и гноем бинты. Он смотрел на неё без отвращения, без жалости. С холодным интересом учёного, наблюдающего за экспериментом. Теперь его взгляд переместился выше. На бедро. Мощные мышцы. Крупные сосуды. Фемур – самая большая кость.

***

Переход на бедро ознаменовал новую фазу. Ритуал стал длиннее, опаснее. Кровопотери были катастрофическими после каждого сеанса. Он терял вес стремительно. Лицо ввалилось, кожа приобрела землистый, восковой оттенок. Глаза запали и горели лихорадочным, нечеловеческим блеском. Он редко вставал. Передвигался по квартире ползком или прыжками на одной ноге, опираясь на мебель, оставляя кровавые следы на полу. Голод (настоящий, физический голод) грыз его, но обычная еда вызывала отвращение. Единственное мясо, которое он хотел, было его собственным. Он начал замечать галлюцинации. Тени в углах шевелились. Шёпот из вентиляции нашёптывал ему одобрение: «Да, Артур. Продолжай. Освобождайся. Ты почти чист.» Иногда ему казалось, что отъеденные куски плоти лежат в углах и смотрят на него пустыми глазницами. Он разговаривал с ними. Объяснял им необходимость жертвы. Вкус менялся. По мере того как он поднимался выше, мясо становилось… другим. Более насыщенным. Более им самим. Он чувствовал в нём отголоски своих мыслей, своих страхов, своей тёмной, холодной сущности. Это было не просто питание. Это был акт слияния. Поглощая себя, он пытался достичь абсолютного единства, стать замкнутой вселенной, не нуждающейся во внешнем мире. Мир за дверью квартиры перестал существовать. Звонки телефона (сначала настойчивые – работа? знакомые? – потом редкие), стук в дверь (соседи, жалующиеся на запах?), почта, набивавшаяся в щель – всё это было белым шумом, фоновым излучением далёкой, неинтересной планеты. В блокноте записи становились всё менее разборчивыми, более обрывистыми, перемежающимися бредовыми рисунками костей и спиралей. «День… не помню. Объект: Передняя группа мышц бедра, rectus femoris, vastus lateralis… Вкус… сильный. Металл и… я? Боль… 9/10. Кровь… много. Голова… кружится. Свет… мигает. Но надо… дальше. До кости. Должен увидеть… всю кость. Чистую.» Он уже не просто резал. Он поедал. Отрезал лоскут кожи и подкожного жира, клал на язык, медленно пережёвывал, смакуя каждое волокно, ощущая текстуру своей плоти. Потом брал нож и срезал слой мышц. Иногда прижигал кусок на паяльной лампе – экспериментировал со вкусом. Горелое себя было особенно пикантно. Кость он оставлял напоследок. Выскабливал её до белизны. Она была его маяком, его целью. Полностью обнажённый фемур – символ его победы над бренной оболочкой.

***

Сегодняшний сеанс был самым амбициозным. Он добрался до середины бедра. Мышцы здесь были толще, сосуды – крупнее. Он работал часами. Отрезал, жевал, глотал. Прижигал. Марля и бинты давно превратились в кроваво-бурую кашу. Он сидел в луже остывающей крови, смешанной с антисептиком и его собственными экскрементами (контроль над сфинктерами был давно потерян). Воздух был густым, сладковато-тошнотворным от запаха разложения и гниющей плоти вокруг раны. Инфекция бушевала, но он игнорировал лихорадку, сотрясавшую его тело. Ему было холодно. Страшно холодно. Он только что закончил выскабливать очередной участок бедренной кости. Она сияла жутковатой белизной в полумраке комнаты, контрастируя с кровавым месивом вокруг. Он откинулся на диван, запрокинул голову. Рука с окровавленным ножом бессильно упала на пол. Во рту был привкус – последний кусок, только что проглоченный. Вкус… пепла и пустоты. Внезапно, сквозь морфиновую завесу и привычную боль, хлынуло осознание. Не страх смерти – он давно приветствовал её как логичный финал. Не раскаяние – его не существовало. А… разочарование. Глубокое, ледяное разочарование. Он посмотрел на свою работу. На обнажённую кость, уходящую в кровавое месиво бедра. На культю левой ноги. На свое иссохшее, покрытое синяками и язвами тело. Он не чувствовал себя свободным. Не чувствовал себя чистым. Он чувствовал себя… незаконченным. Он не дошёл до конца. Не обнажил кость полностью. Не добрался до таза. Не съел всего себя. Эксперимент провалился. Он не достиг абсолютного единства, не стал чистой сущностью. Он просто… уничтожал сосуд, и в процессе уничтожения исчезал сам. Мысль была настолько ясной, настолько горькой, что он впервые за всё время почувствовал что-то похожее на эмоцию. Не боль. Не эйфорию. А щемящую, всепоглощающую пустоту провала. Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь хриплый, кровавый пузырь. Холод сковывал его всё сильнее. Сердце, измученное анемией и инфекцией, бешено колотилось в груди, пытаясь протолкнуть густую, обеднённую кровь по сузившимся сосудам. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Звуки – его собственное хриплое дыхание, жужжание мух, слетевшихся на пир – стали приглушёнными, далёкими. Он попытался поднять руку. Дотянуться до ножа. Отрезать ещё кусочек. Хотя бы маленький. Чтобы… чтобы не останавливаться на полпути. Но рука не слушалась. Веки стали свинцовыми. Ледяная пустота, которую он так жаждал, наконец охватила его, но это была не та пустота освобождения. Это была пустота небытия. Окончательного, бесповоротного. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила сознание, была белая, чистая линия его бедренной кости, торчащая из моря его собственной плоти и крови. Символ его величия и его абсолютного, жалкого поражения. Артур Вейн умер не с криком, а с тихим выдохом разочарования, истёкший кровью на полу своей прокопченной, вонючей квартиры. Его единственная оставшаяся нога была съедена им чуть более чем наполовину.

***

Запах привёл их первыми. Сосед снизу, мучимый неделями невыносимой вони, похожей на смесь тухлого мяса, канализации и химии, наконец вызвал полицию, угрожая взломать дверь сам. Патрульные, молодой парень и девушка постарше, поднялись по лестнице. Запах усиливался с каждым шагом. У двери квартиры Вейна он был уже физически ощутим, обволакивающий, липкий. Они переглянулись. Постучали. Ни ответа, ни привета. Дверь была заперта. Вызвали участкового и МЧС. Дверь вскрыли гидравлическим инструментом. Волна смрада, ударившая в лицо, заставила даже видавших виды пожарных и полицейских отшатнуться, зажать носы руками. Молодой патрульный выбежал на лестничную клетку и его вырвало. Внутри царил полумрак и хаос. Грязь, хлам, пустые упаковки. И этот всепроникающий, ужасный запах – смерти, разложения и старой крови. Их фонарики выхватили из темноты сцену, которая навсегда останется в их кошмарах. Фигура на полу. Или то, что от неё осталось. Мужчина, точнее, его верхняя часть, прислонённая к дивану. Лицо страшно худое, с ввалившимися глазами, рот полуоткрыт. Тело ниже пояса… Левая нога обрублена высоко. Правая… Правой ноги не было. Совсем. На её месте зиял кошмарный кратер из запёкшейся крови, гноя, клочьев плоти и мышц. И в центре этого месива – белая, длинная кость, торчащая как жуткий памятник. Она была чистой, почти отполированной, уходящей куда-то вглубь кровавой массы бедра. На полу вокруг – огромное пятно засохшей и свежей крови, перемешанной с какими-то тёмными сгустками. Инструменты – ножи, паяльник, плоскогубцы – валялись рядом, покрытые бурой коркой. Рой мух гудел над останками. Тишина стояла гробовая, нарушаемая только жужжанием насекомых и тяжёлым дыханием вошедших. Даже самые стойкие бледнели, отворачивались. Один из оперативников достал телефон, чтобы вызвать Следственный Комитет и судмедэкспертов, но его рука дрожала. – Господи Иисусе… – прошептал участковый, снимая фуражку и вытирая пот со лба. – Что он… с собой сделал? Начальник оперативной группы, мужчина с каменным лицом, но с тенью глубокого потрясения в глазах, осторожно, стараясь не наступать в лужи, подошёл ближе. Его взгляд скользнул по культям, остановился на бедренной кости, затем перешёл на лицо мертвеца. Он заметил блокнот, валявшийся рядом с телом. В кожаном переплёте, весь в бурых пятнах. Он надел перчатку, поднял его, осторожно открыл. Пробежал глазами по страницам, испещрённым аккуратными, потом всё более неровными записями и схематичными рисунками. Его лицо стало ещё суровее. – Никаких следов посторонних, – констатировал он хрипло, отводя взгляд от кости. – Ни борьбы, ни взлома. Инструменты… его. – Он ткнул пальцем в блокнот. – Это… дневник. Он сам. Методично. Добровольно. Следователь, молодой парень в очках, вошедший следом, побледнел как полотно. Он смотрел не на тело, а на эту кость. На её жуткую, неестественную чистоту посреди хаоса плоти и крови. – Зачем? – выдохнул он, не в силах оторвать взгляд. – Ради чего? Начальник группы мрачно хмыкнул, закрывая блокнот с видом человека, прикоснувшегося к самой бездонной пустоте человеческого разума. – Кто его знает. Безумие. Чистое, абсолютное безумие. – Он оглядел комнату, полную ужаса и непостижимости. – Оцепление по всему этажу. Никого не пускать. Вызвать «Скорую» для констатации и спецбригаду для уборки… этого. И психолога для личного состава. Всем нам он понадобится. Он вышел из квартиры, глотнув свежего, вонючего от смога, но такого желанного после смрада внутри, воздуха. За его спиной осталась тихая квартира, наполненная жужжанием мух, запахом смерти и немым вопросом, висящим в воздухе: «Почему?». Вопрос, на который не было и никогда не будет рационального ответа. Только леденящая бездна человеческой психики, способной на такое саморазрушение. Только кость, белая и чистая, как символ последней, бессмысленной победы над плотью, ставшей тотальным поражением перед лицом небытия.