Уроки биологии и не только.

      Это случилось еще год назад, когда горе-известный ныне 10 "А" только-только перебрался в 9 класс. Собственно, за год они не особо обрели мудрости. Наоборот, набрались дерзости и большей тяги к свободе. Чего стоили их "подвиги", о коих будут слагать легенды для младших... Однако сегодняшняя история, мой дорогой читатель, явно не про них.       Суровые русские зимы наступают резко и неотвратимо, но в том году она была по-особенному беспощадной. Мороз, словно талантливый творец времен Ренессанса, обливал окна своими причудливыми узорами. Щеки покрывались красной, стоило мимолетному ветерку дунуть в лицо. А Новый год уже стоял на пороге, настойчиво постукивая костяшками в варежках. Именно тогда Арсений Филиппович – учитель биологии и по совместительству классный руководитель 9 класса – решил, что школьному скелету по кличке Борька нужен срочный глоу-ап к празднику. Да и сам кабинет стоило бы украсить – традиция все-таки.       — Ну вот, теперь ты настоящий Дед Мороз, — пробормотал Арсений, натягивая на череп дешевую красную шапку с помпончиком.       Руки уже потянулись подправить норовившуюся упасть гирлянду, так у поясницы были свои жалкие планы. Та негромко хрустнула, напоминая чем-то треск ломаемой ветки. Биолог, зашипев от внезапной боли, инстинктивно оперся о дверь. А дверь, будь она проклята, издав победный "клац", наглухо заперла беднягу в пропахшей пылью подсобке три на три метра. Чертов замок был неисправен еще с 90-х! Делать, собственно, было нечего. Остается лишь ждать помощи, коей, к сожалению, не факт, что дождется: учебный день кончился, и большая часть учителей уже мирно лежали дома, в тепле, ворча на корявые записи учеников.       — Ну, Боренька, приплыли, — вздохнул Арсений, ласково похлопывая в братской поддержке костлявые плечи.

***

      Эдуард мог сказать, что по жизни он являлся человеком достаточно суровым и в меру строгим. Настоящий ходячий устав школы на ножках, помнящий все детали в правилах. Что-что, но с памятью у него проблемы явно отсутствуют – не зря же учитель истории, а еще вдобавок замдиректора.       Однако вот какая удивительная деталь:       Младшие классы его побаивались; старшие, те, что поумнее, – избегали (к несчастью, таких было ничтожное количество); остальные же срать хотели на его пафос, втихаря посмеивались в кулак над шутками да похабными рифмами. Оправдание, конечно, весомое: "Грех не воспользоваться случаем и всеми возможностями с именем "Эдик"." Сам Матвеевич об этом, слава Богу, не догадывался. Пусть так тому и быть.       В любом случае, зная свои обязанности, мужчина добросовестно их выполнял. Даже выработал привычку обходить школу перед уходом. Мало ли что? (Хотя какой подросток захочет задержаться в этом адском котле скуки добровольно?) Однако он явно не подозревал, что, проходя мимо кладовки биолога, услышит подозрительный скрежет, а следом ласковый шепот: "Не падай, дорогой, я сейчас все подправлю".       Насторожившись, Эдик подошел поближе, прижимаясь ухом к двери: авось показалось. Но нет, там действительно кто-то был. Причём этот "кто-то" – никто иной, как Арсений Филиппович, их учитель биологии и горестный классный руководитель 9 класса.       — Филиппович! Ты чем там занимаешься? — постучался Матвеевич. За дверью на миг затихло, а потом радостный голос вскликнул:       — Эдик, ты как раз вовремя! — судя по звуку, лучезарно улыбнулся Арсений. Эдик был уверен в этом на все 100%, уже слишком хорошо знает коллегу. — Я тут Борису шапку поправлял. Но теперь, боюсь, нам нужна помощь...       Спрашивать, кто такой Борис, Эдуард не осмелился. Зная чудаковатого Арсения, это мог быть либо какой-нибудь трясущийся двоечник, либо банка особых бычьих цепней. Судя по отсутствию всхлипов, мужчина склонялся ко второму варианту.       — Ты что, выйти не можешь? — спросил замдиректора, потом осекся, какую глупость ляпнул. Но другому хоть бы хны: что на ситуацию, что на это.       — Есть такое... Я надеюсь, запасные ключи у тебя с собой? — с надеждой в голосе промолвил Арсений.       Увы, как бы ни хотелось расстраивать того, ключи хоть покорно и лежали в кармане, в итоге никак не помогли. Дверь будто намертво вросла в косяк, не желая выпускать свою невинную жертву из плена. Прям как лысая Рапунцель, ей-Богу. Биолог только обреченно вздыхал на каждую неудачную попытку. Разочарование с такой силой отзывалось по старому, хрупкому сердцу Матвеевича... ох как ранило его.       — Не боись, щас что-то придумаем, — процедил сквозь зубы он. В голове созрел гениальный план.       Отойдя на шаг, Эдуард, как человек решительный, глубоко забыл о возрасте и должности, одним мощным ударом плечом (и боевыми воплями) ринулся на "преграду". Треск лопнувшей древесины раздался в коридоре. Дверь, распахнувшись, впустила фигуру, вихрем пронесшуюся внутрь. По инерции Матвеевич задел стопку рефератов, налетев на ничего не подозревающего Филипповича, что стоял в объятьях со скелетом. А затем, со скрипом, все та же дверь ударилась косяком об стену и – с окончательным щелчком – защелкнулась. Опять. Теперь уже намертво. Да с таким шумом, что слышно было, небось, во всей школе.       В подсобке тесно. Стеллажи с важными препаратами, заспиртованные в банках субъекты, пожелтевшие карты еще советских времен – все это сжимало пространство, оставляя лишь узкий проход да воцарившуюся тишину. Стоило открыть глаза, как осознание ситуации сильным шлепком ударило по разуму: рука Матвеевича упиралась в полку, прижимая всем телом биолога к шкафу с надписью "Антропогенез".       Воздуха стало не хватать. Взгляд, всегда холодный и внимательный, сейчас пылал смущением. На скулах проступил предательский алый румянец, перетекая к шее и щекам. Он отчаянно молился, что полумрак скроет его, но тихое хмыканье у самого уха разрушило всю веру в собственную удачу. Отводя глаза, Эдуард поспешил выпрямиться.       — Великолепно, — выдохнул мужчина, нервно заправляя торчащие волосы назад. — Теперь мы вдвоём застряли.       Филиппович едва пожал плечами, намекая, мол, что поделать, судьба такая. Школа опустела, сторож глух, как тетерев. Оставалось ждать чуда, что некто внезапно вспомнит о забытой тетради, либо терзаться до утра вдвоём с нарядным Борисом, взирающим на неудачников пустыми глазницами.       — Не ворчи, — попытался выпрямиться тот, но спина вновь дала о себе знать тупым дискомфортом. — Лучше помоги мне достать тайник. Он на верхней полке, за макетом головы.       Не дожидаясь ответа, биолог встал на шаткую табуретку. Ноги стали ватными, едва ли сдерживали дрожь, когда мужчина пошатнулся. Эдуард рефлекторно подхватил другого за талию, дабы тот не рухнул на пол и не сломал чего-нибудь.       — Арсений, — прорычал Эдик, удерживая биолога в весьма недвусмысленной позе. — Ты слишком тяжелый для таких маневров. У тебя спина едва держится. В следующий раз давай Я буду сверху, а ты просто стой и не дергайся.       Арсений, густо покраснев (то ли от близости историка, то ли от нахлынувшей боли), виновато поправил съехавший галстук коллеге.       — Прости, Эдик... Просто у меня там всё так плотно забито, я не рассчитал...       Наконец-то, заначка вытащена: явно приличный коньяк и... банка солёных огурцов? На вопросительно вскинутую бровь биолог лишь невинно, почти что по-детски улыбнулся. В иной момент Эдуард бы высказался против, однако сейчас, почувствовав на себе все тяжести жизни, лишь обреченно выдохнул, как бы говоря: "Черт с тобой, я закрою на это глаза. Пока."       Так они и оказались на холодном полу, отпивая поочерёдно из бутылки, закусывая чуть острыми огурцами. Сочетание, к слову, на вкус не то что очень, я бы даже сказала – дикое: янтарная жидкость на секунду приобрела сладость, но стоило капле рвссола попасть на язык, как напиток превращался в обычную обжигающую воду – ту самую, что подают в кафешках рядом с домом, где подают то, после чего будешь еще пару часов сидеть на "королевском" белом стуле. Удивительно, но на затуманенный разум, похоже, это работало – во рту осталось приятное покалывание. Спустя каких-то полчаса алкоголь взял контроль над ситуацией. Арсений, оправдывая свое положение и статус ходячей энциклопедии, по причине затуманенного разума внезапно изрек:       — А ведь жизнь поистине удивительна, Эдуард... — он задумчиво теребил край пиджака. — Вот мы тут сидим, страдаем, а в мире природы всё куда прямолинейнее. Ты знал, что у некоторых видов уток, например, савок, пенис в эрегированном состоянии может достигать сорока сантиметров? И он закручен штопором! Представляешь, какой эволюционный тупик и одновременно триумф? А у самок влагалище закручено в обратную сторону, дабы...       Матвеевич, в этот момент жевавший огурец, поперхнулся так, что, казалось, сейчас выплюнет лёгкие вместе с застрявшими в горле остатками еды.       — Арсений... зачем мне эта информация в девять вечера в запертой подсобке?       — Для общего развития! — в чужих голубых глазах заблестели фанатичные огоньки. — А морские звезды? Некоторые из них – гермафродиты. Им вообще никто не нужен для счастья, они сами себе и Эдик, и Арсений. Но мы-то с тобой не звезды... нам нужна... — тот запнулся, скользя взглядом по губам историка, — ...взаимопомощь.       Тот в ответ, неловко откашлявшись, забрал у горе-учёного бутылку:       — Думаю, с тебя хватит.       — Эй! — надулся мужчина, скрестив руки на груди, подобно капризному ребёнку, что не получил заветную сладость. — Это, вообще-то, моя заначка! И мир природы настолько интересен и необыкновенен! Это просто ты дальше своих дат и бесконечных русско-турецких войн ничего вокруг не видишь! Вот те же дикобразы...       — Арсений, если ты скажешь еще одно слово, особенно про репродуктивную систему дикобразов, я тебя уволю, — процедил Эдуард, чувствуя, как коньяк окончательно размывает границы его замдиректорского самообладания, ну и достоинства.       Арсений Филиппович на мгновение замолк, глядя на коллегу поверх длинных ресниц (Почему он раньше не замечал, насколько они длинные?). В полумраке подсобки, среди пыльных плакатов с инфузориями-туфельками, его взгляд казался поистине проницательным.       — А зря, — мягко промолвил он, придвигаясь чуть ближе, так, чтобы их плечи ныне соприкасались. — У дикобразов весьма поучительная стратегия. Чтобы не поранить друг друга иглами во время... близости, им приходится проявлять чудеса деликатности и доверия...       Зародившееся "Прямо как нам с тобой сейчас" едва слышно донеслось до ушей: настолько тихо, что замдиректора рискнул бы принять слова за случайный скрип половиц или отдалённый шепот собственных мыслей. Матвеевич тяжело вздохнул, прислонившись затылком к шкафу сзади. Весь гнев испарился так же внезапно, как и появился, оставив за собой лишь странную, теплую усталость в груди.       — Ты невыносим, Филиппович. Просто невыносим со своими метафорами.       — Я знаю, — Арсений тихо рассмеялся и, осмелев (или же обнаглев, тут кому как нравится), положил лысую головку на плечо историку. — Но признай, это самая интересная проверка школы, которую ты когда-либо проводил.       Эдуарду хотелось возразить: напомнить про устав, про нелепого Бориса в таком же до глупости нелепом наряде, что пялился на них из угла, однако слова, накопившиеся за пару часов, застряли в горле вязким комком. Вместо выговора, он осторожно, будто боясь тех самых названных недавно "иголок", приобнял коллегу за плечо, фиксируя их тела в странном, неудобном, но до противоестественно правильном положении.       Так они и уснули под присмотром заспиртованных лягушек, да скелета Деда Мороза, совершенно не подозревая, что за тонкой стенкой, прямо в коридоре, спрятались два юных свидетеля того, как замдиректора и биолог тотально потеряли контроль над ситуацией.