Флаттершай на Острове монстров

Полдень на Острове Монстров был временем звенящей тишины. Воздух, густой от запаха хвои и влажной земли, застыл между древних деревьев. Наки, его массивная фигура в просторном жёлтом хантэне и фиолетовых штанах, казалась естественным продолжением балкона их дома на дереве. Он опирался на грубые перила, и его зелёные, прищуренные глаза были устремлены вдаль, за линию леса, к тому месту, где из морской дымки поднималась каменная голова. Голова монстра. Немой страж, вечный упрёк и напоминание. В этой тишине Наки пытался заглушить другое эхо — отголоски детских криков, запах гари и пронзительное чувство пустоты, оставшееся с того дня, когда люди забрали его мать. Он провёл толстым пальцем по маленькому клыку на своей груди — единственной, смутной памяти о чём-то более тёплом, чем война. 200 лет, — мысленно напомнил он себе, сжимая челюсти. Всего 200 лет не плакать. — Наки! Голос Ганджо, как всегда, ворвался без спроса, весёлый и назойливый, как шмель. Наки медленно, с неохотой, словно его суставы были из камня, повернул голову. В проёме двери, залитый солнцем, стоял его синий друг. Фиолетовый хантэн сидел на его худой фигуре мешковато, синяя поясная лента была повязана небрежным бантом. Но не это привлекло внимание Наки. В длинных, цепких пальцах Ганджо, сверкая на свету влажными пятнами, была картонная коробка. Банальная, помятая, с отклеившимися уголками. — Смотри, что я нашёл! — Ганджо сиял, его безносое лицо расплылось в ухмылке, а длинные уши задорно подрагивали. — Что это? — голос Наки прозвучал низко и устало. Он сделал шаг внутрь, его хромота отдавалась мягким стуком по деревянному полу. — Это... Коробка! — Ганджо объявил это так, будто принёс трофей поверженного дракона. — Боже, Ганджо, — Наки провёл ладонью по своему рогатому лбу под чешуёй. — Остров и так похож на свалку после шторма. Ты что, каждый кусок картона теперь в коллекцию собираешь? Лучше бы сети проверил. — Нет, подожди! Эта — особенная! — Ганджо прижал коробку к груди, защищая её от скепсиса, как дитя. — Особенная, — повторил Наки без интереса. — Она что, нежно поёт? Или в ней спрятаны сокровища, которые наконец-то избавят нас от диеты из грибов и ягод? — В ней что-то лежит! — настаивал Ганджо и слегка потряс коробку. Тихий, шуршащий звук. Не скрежет. Не стук. Что-то мягкое, живое. Наки нахмурился. Любопытство — редкий и незваный гость — шевельнулось в его груди. Он протянул руку. — Дай сюда. Коробка была прохладной и шершавой. Наки прислушался. Снова шорох. Он аккуратно, кончиком острого когтя, поддел откидной клапан. В полумраке что-то блеснуло. Два огромных, влажных пятна цвета морской волны, полных такого чистого, животного ужаса, что у Наки на мгновение остановилось дыхание. Потом показалась мордочка. Крошечная, жёлтая, с розовой прядью гривы, падающей на лоб. И за спиной — сложенные, покрытые нежным пухом крылышки. Пегас. Настоящий жеребёнок. Существо издало тонкий, похожий на писк мыши звук и юркнуло обратно, накрывшись чем-то тёмным. — О-о-о… — прошептал Ганджо, и вся его дурашливость исчезла, сменившись благоговейным изумлением. — Гляди-ка… Она же… Из коробки донеслись звуки. Не плач, а тихие, захлёбывающиеся всхлипы, от которых по спине Наки пробежал холодок. Это были звуки полной потери. Его пальцы непроизвольно сжали картон. — Она плачет, — констатировал Ганджо, и его голос стал тихим и серьёзным. — Не удивительно, — пробормотал Наки, но в его ворчании уже не было жара. Оно потухло, столкнувшись с этим маленьким, воплощённым горем. — Мы для неё — как горы с когтями. Напугали до полусмерти. — Надо её успокоить, — Ганджо уже присел на корточки, его зелёные глаза были прикованы к щели в коробке. — И как? — спросил Наки, оставаясь стоять. Он чувствовал себя беспомощным. Он мог одним прыжком преодолеть пропасть, но как унять эту дрожь? Ганджо не отвечал. Он вглядывался внутрь. Среди смятой ткани он увидел его — потрёпанного плюшевого медвежонка на котором было вышито маленькими зелёными буквами "Для Флаттершай от мамы"(Так, они поняли что её зовут Флаттершай), который казался единственным якорем в этом хаосе страха. — Дай-ка, — тихо сказал Ганджо. С удивительной для его когтистых рук нежностью он извлёк игрушку и положил её на пол перед коробкой, как мирную оливковую ветвь. Затем отполз назад. — Тихо. Просто подождём. Они замерли. Два монстра, видевших столько смертей, затаили дыхание перед лицом одной хрупкой жизни. Всхлипывания стихли, сменившись настороженным сопением. Из щели показался бирюзовый глаз, затем второй. Они уставились на медвежонка. И тогда она вышла. Медленно, дрожа каждым мускулом. Её крылья были прижаты к бокам, грива спутана. Она делала крошечные, неуверенные шажки, не сводя испуганного взгляда с гигантов. Но тяга к знакомому, к единственному другу, была сильнее. — Боже, какая она ма… — начал Ганджо. — Тише, — прошипел Наки, но без злости. Его собственный голос звучал чуждо приглушённо. Флаттершай добралась до медвежонка. Её маленькие копытца обхватили его, она прижала плюшевую шкурку к груди, а затем накрыла игрушку своими крылышками, создав вокруг них обоих уязвимый, но решительный кокон. Она сидела так, сжавшись в комочек, и смотрела на них. И в этом взгляде был не только первобытный страх, но и вопрос, и капля того самого любопытства, что только что шевельнулось в Наки. — Мы же не бросим её, правда? — тихо спросил Ганджо. Это был не вопрос. Это была клятва, произнесённая шёпотом. Он смотрел на Наки, и в его зелёных глазах горел тот же огонь, что и двести лет назад, когда он, окровавленный и испуганный, вцепился в руку Наки и не отпускал. Наки молчал. Он смотрел на этот комочек жизни, который нашёл в себе силы выйти навстречу неизвестности. Он видел, как она цепляется за игрушку — последнюю нить с исчезнувшим миром. Где-то глубоко внутри, под пластами ненависти к людям и холодной выдержки, что-то дрогнуло и обнажило сырую, болезненную нежность. Он сглотнул комок в горле. 200 лет. Всего 200 лет. — Мы не знаем, как… — голос его сорвался, стал хриплым. — С таким… мы не справимся. — Научимся! — отозвался Ганджо, и его уши дёрнулись. — Мы же со всем справлялись. Её нельзя оставлять, Наки. Посмотри на неё. Она одна. Совсем одна. Наки глубоко, с присвистом вдохнул. Воздух обжёг лёгкие. Он закрыл глаза, и перед ним промелькнуло смутное лицо матери, а сразу за ним — всепоглощающая алая ярость. Он открыл глаза. Уставился на жеребёнка. На Ганджо. Он кивнул. Один раз, резко, будто рубил этим кивом путы своих сомнений. —Ладно. Оставляем. Ганджо просиял, и его улыбка, казалось, осветила всю тёмную комнату с котлом и полками. —Вот это я понимаю! — Но убирать, кормить, всё прочее — это на тебе, — тут же огрызнулся Наки, отворачиваясь к полкам, чтобы скрыть внезапную жгучую влагу в уголках глаз. Он с силой сжал веки. 200 лет, чёрт возьми. — Я… я поищу мха. Для подстилки. И он, прихрамывая, но быстро, почти побежал вглубь дома, оставив Ганджо наедине с их новым, самым хрупким и самым важным сокровищем. Ганджо усмехнулся его спине, а затем снова обратился к Флаттершай. Он сел на пол, поджав длинные ноги в коричневых штанах, и просто стал тихо напевать бессвязную мелодию, давая ей привыкнуть к его присутствию, к тому, что этот синий, рогатый монстр с серьёзными глазами не причинит вреда. Наки не просто принёс мох. Он вернулся с целой охапкой сокровищ, добытых с той сосредоточенной серьёзностью, с какой обычно планировал оборону периметра. В охапке был не только мягчайший зелёный мох с северной стороны валунов, но и пух от чертополоха, сухая, ароматная полынь(отпугивающая мошкару, как он мрачно пояснил) и несколько широких, бархатистых листьев лопуха. Он сгрёб это всё в углу у дальней стены, подальше от сквозняка двери, но в пределах луча света от окна. — Здесь, — буркнул он, начиная ворошить груду своими большими руками. — Тут… светлее. Ганджо наблюдал, как Наки, хмурясь и ворча себе под нос, начинает формировать гнездо. Он не просто свалил всё в кучу. Сначала пошёл слой более упругих веточек для дренажа и формы, затем толстая подушка из мха, потом пух, а листья лопуха, аккуратно сложенные, образовали мягкие, загибающиеся бортики. Получилось сооружение, удивительно уютное и продуманное. — Цитадель, — с одобрением констатировал Ганджо. — С оборонительными валами. Наки фыркнул, вытирая ладони о свои фиолетовые штаны. —Чтобы не продувало. И чтобы… чтобы она не выкатилась во сне. Он бросил быстрый, крадущийся взгляд на Флаттершай, всё ещё сидевшую на полу с Тедди. Их взгляды встретились на долю секунды. Кобылка не отпрянула, лишь прижала игрушку чуть сильнее. Наки первым отвел глаза, сделав вид, что проверяет прочность плетения корзины у стены. Ганджо, следуя своей тактике терпеливого завоевания доверия, снова обратился к ней. —Ну что, Флаттершай? Хочешь осмотреть свои новые апартаменты? — Он осторожно протянул ладонь, как мост между мирами. — Или я могу тебя перенести. Твой выбор. Флаттершай посмотрела на гнездо. Оно выглядело безопасно. Она посмотрела на огромную ладонь Ганджо. Она была страшной, но… не враждебной. Она сделала шаг. Не по полу, а прямо на чешуйчатую кожу. Её крошечный вес был почти неощутим. Ганджо замер, затаив дыхание, и медленнее, чем движется тень, перенёс её к гнезду. Он наклонил ладонь, и Флаттершай соскользнула на мягкий мох. Она потопталась, проверила упругость боками, и её напряжённые плечи чуть опустились. Запах был другим — землистым, свежим, живым. Не то что запах сырого картона, страха и одиночества. — Теперь питьё, — объявил Наки, уже направляясь к бочонку с водой. Он выбрал неглубокую, гладко отполированную раковину, тщательно её вымыл и наполнил свежей ключевой водой. — И пища. — Он замер перед полками, его мозг, привыкший к простым алгоритмам выживания(съедобно — несъедобно, опасно — безопасно), лихорадочно искал категорию «для детёнышей». — Ягоды… Может, раздавить? Чтобы… чтобы не подавилась. — Может, и раздавить, — согласился Ганджо, наблюдая, как Флаттершай, всё ещё сидя в гнезде, начинает медленно, неотрывно рассматривать комнату: котёл, полки, причудливые тени от сучков на стенах. Наки нашёл маленькую каменную ступку и начал методично давить в ней отборные черники и малину, превращая их в однородное пюре. Потом, уже на автомате, он вышел на балкон и, сделав свой знаменитый мощный прыжок, исчез в кронах. Вернулся он через десять минут с пучком сочной, молочно-белой травы, которую нашёл лишь однажды много лет назад и запомнил место. —Эта… она мягкая, — он пояснил, избегая смотреть прямо на Флаттершай, и положил траву рядом с ягодным пюре в раковине. Флаттершай, привлечённая новыми запахами, осторожно выбралась из гнезда и подошла. Она обнюхала пюре, потом аккуратно лизнула. Сладкий вкус, видимо, стал приятным сюрпризом. Она начала есть, тихо и сосредоточенно. Потом попробовала траву — и её уши, наконец, полностью расслабились и откинулись назад. Это был знак. — Принято, — с глубоким облегчением вздохнул Ганджо. — Будет жить. Наки не ответил. Он стоял, прислонившись к притолоке, и смотрел, как этот маленький жёлтый инопланетянин в их мире утоляет голод. В его голове, против воли, встал другой образ: смутные воспоминания о матери, подносящей ему что-то тёплое, о её руке на его голове. Ком в горле стал твёрдым и колючим. Он резко отвернулся. — Я… пойду к ручью. Надо плотину поправить, — глухо бросил он, уже направляясь к выходу. Ему снова нужна была дистанция, простые физические действия, чтобы заглушить этот внезапный шторм внутри. — Хорошо, — мягко сказал Ганджо. — Мы тут. Когда тяжёлые шаги Наки затихли внизу, Ганджо присел у гнезда. Флаттершай, поев, снова устроилась в мху, прижимая Тедди. Усталость, стресс и сытость начали брать своё. Её глазки стали стекленеть. — Спи, маленькая бабочка, — прошептал Ганджо, и его голос стал тихим, как шелест листвы за окном. — Ты дома. Можешь не бояться. Мы с Наки… мы может, и не знаем песенок, но мы умеем сторожить. Крепко. Он начал медленно, ритмично гладить мох рядом с ней, не касаясь её самой. Вибрация была успокаивающей. Флаттершай вздохнула, последняя дрожь ушла из её крылышек. Её дыхание стало глубоким и ровным. Она уснула, впервые за долгое время — не в холодной, тёмной ловушке, а в тёплом, пахнущем лесом и безопасностью гнезде. Ганджо просидел так, пока солнце за окном не начало клониться к вершинам деревьев. Потом его взгляд упал на пустую коробку, брошенную у двери. Он встал, взял её и без сожаления швырнул с балкона в густые кусты внизу. В ней больше не было нужды. То, что было её ценностью, теперь спало в углу их дома. Он посмотрел на спящую Флаттершай, на пустую дверь, где только что был Наки, и лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула его рот. Остров Монстров, этот застывший во времени оплот выживших, только что сделал первый, неуверенный шаг вперёд. И, возможно, эти шаги отзывались не только в скрипе половиц, но и в двух окаменевших сердцах, что бились в груди у его обитателей. А Наки, стоя по колено в ледяной воде ручья, не глядя поправлял камни старой, давно ненужной плотины. Его мысли были далеко. Он думал о хрупкости. О том, как легко сломать. И о том, как странно и страшно — спустя двести лет — снова чувствовать эту всепоглощающую ответственность за кого-то кроме Ганджо. Это была уязвимость. А уязвимость в их мире была синонимом слабости. Но почему-то, стиснув зубы и вдавливая в грязь очередной булыжник, он уже не мог представить, чтобы эта маленькая жёлтая точка исчезла из их дома. И это пугало его больше, чем любая память о войне.