Фальшивый Гарри

Снейп сидел на единственном стуле в мрачной, заброшенной хижине на краю Хогсмида, откуда давно сбежали даже привидения. Его длинные, сальные волосы падали на лицо, но не могли скрыть ярости, пылавшей в чёрных глазах. Его рот был заткнут плотным кляпом из грубой ткани, а руки и ноги крепко привязаны к стулу прочными верёвками, в которые была добавлена сдерживающая магия. Выманить его было не сложно. Гермиона просто написала ему письмо от имени Лили. Почерк был скопирован до мельчайших завитков. Стиль — пронзительно-лиричный, полный намёков на «старую дружбу» и «невысказанное». В письме Лили якобы признавалась, что всегда испытывала к нему «нечто большее», но обстоятельства помешали, а теперь она поняла свою ошибку и просила встретиться на рассвете в этом самом месте. Но главным финальным штрихом, заставившим даже циничное сердце Северуса Снейпа ёкнуть от безумной надежды, стала приложенная к письму прядь волос. Ярко-рыжая, шелковистая, пахнущая, как ему показалось, зелёными лугами и яблоками — запахи их детства. Он прижал её к лицу, зажмурился, и на миг его "окаменевшая" маска треснула. Это, разумеется, была рыжая шерсть, аккуратно вычесанная Гермионой у Живоглота... Теперь, глядя на связанного профессора, Гермиона стояла перед ним, сложив руки на груди. — Иронично, не правда ли? — задумчиво произнесла она. — Всю жизнь вы бредили призраком женщины, которую сами же якобы и погубили. И в итоге этот призрак завлёк вас в ловушку. Поэтичная справедливость, как по мне... Гарри, прислонившись к стене, наблюдал молча. Новые прямоугольные очки холодно поблёскивали. В нём не было былой ненависти к Снейпу. Теперь это было что-то иное. Холодное презрение к соучастнику всего того, что с ними сделали. — Мы не хотим вас пытать, профессор, — сказал Гарри, и его голос был ровным, почти вежливым. — Мы просто хотим поговорить. О плане Дамблдора. О том, кто и что конкретно делал. И главное — что он собирается делать дальше. Расскажите нам всё. Гарри, не торопясь, подошёл к связанному профессору. Его движения были спокойными, почти ритуальными. Он встретился с ним взглядом и медленно вытащил кляп. Снейп откашлялся, и его губы скривились в привычную презрительную гримасу. — Вы недооцениваете меня, Поттер, — прошипел он, и даже в этой ситуации в его голосе звучало высокомерие. — Или как вас теперь... Том? Вы можете пытать меня. Можете причинять любую физическую боль. Я — мастер окклюменции. Я годами выстраивал барьеры в своём разуме, крепче, чем стены Азкабана. Вы ничего не добьётесь, кроме удовлетворения собственной мелкой мстительности... Гарри выслушал его, кивнул, словно принимая этот аргумент. Потом он ухмыльнулся. — Гермиона. Гермиона шагнула вперёд. В её руках не было ножей, игл или склянок с ядом. Это была всего лишь фотография. Старая, немного выцветшая, волшебная. На ней смеялась молодая рыжеволосая девушка с изумрудными глазами — Лили Эванс. Она махала рукой, и солнце играло в её волосах. Гермиона посмотрела прямо в шокированные глаза Снейпа. — Если вы не начнёте говорить, — произнесла она, и её пальцы легли на верхний край фотографии, — я порву её. На очень, очень мелкие кусочки. И сожгу их. И развею пепел в том самом месте, куда сливают отходы из школьных туалетов. Она сделала крошечный, едва заметный надрыв в углу снимка. В Снейпе что-то надломилось. Лицо профессора побелело. Он задрожал, как в лихорадке. — Нет... — вырвался у него хриплый, полный отчаяния шёпот. Он не мог оторвать взгляда от тонких пальцев Гермионы, сжимавших хрупкий снимок. — Не трогай её... Остановись... — Говорите, — произнёс Гарри, не повышая голоса. — Всё. С начала и до конца. И Гермиона оставит фотографию целой. Снейп закрыл глаза. Казалось, он на секунду стал старше на сто лет. Когда он снова их открыл, в них не было ни злобы, ни высокомерия. Только горькое, бездонное поражение. — Ладно... — прошептал он, и его голос звучал сдавленно и глухо. — Дамблдор... Его план... Он начался задолго до пророчества... И он начал говорить. Слова лились тихим, монотонным потоком, полные горьких откровений и тёмных тайн. Когда он закончил, в хижине повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Казалось, даже пыль в луче рассветного солнца замерла. Гарри кивнул. — Спасибо, профессор, — сказал он. Его голос был странно вежливым, почти благодарным. — Это было... исчерпывающе. Он повернулся к Гермионе и протянул руку. Та, не говоря ни слова, положила фотографию ему на ладонь. Он долго смотрел на смеющееся лицо рыжеволосой женщины — женщины, которую он считал своей матерью, чей призрачный образ согревал его в самые тёмные годы. Потом он покачал головой. — Мы всегда держим слово, — тихо произнёс он, обращаясь уже к Снейпу, который смотрел на фотографию горящим, полным болезненной надежды взглядом. — Гермиона не тронет фото. А вот я... И прежде чем до Снейпа дошёл весь ужасный смысл этих слов, Гарри разорвал фото пополам. Хруст рвущейся бумаги прозвучал громче любого заклинания. — НЕТ! — хриплый, нечеловеческий крик вырвался из груди Снейпа. Его тело дернулось в судороге, с такой силой, что стул затрещал. Гарри продолжал. Он сложил половинки вместе и разорвал их снова. И ещё. И ещё. Снейп не кричал больше. Он издавал какие-то хлюпающие, булькающие звуки. Его лицо пошло сизыми пятнами, глаза выкатились, уставившись в пустоту. Каждый шелест рвущейся бумаги отзывался в его груди тихим, жутким щелчком, будто внутри лопались невидимые струны. Гарри подошёл к самому креслу и, глядя Снейпу прямо в помутневшие глаза, медленно разжал пальцы. Обрывки фотографии, эти жалкие, бессмысленные клочки, упали на его запылённые башмаки, как последние лепестки увядшего цветка. Северус Снейп дёрнулся в последний раз. Коротко, резко. Потом его голова безвольно упала на грудь. В хижине стало тихо. — Разрыв сердца, — констатировал Гарри без эмоций. — Поэтично. Почти как в романе. Пойдём, Гермиона. Нас ждут другие... старые друзья.