А он полюбит меня, как её?

***

      Дни пролетали мимо, словно существуя сами по себе, отдельно от меня и моей жизни. Каждый новый день казался заевшей пластинкой, повторяющей один и тот же момент на репите. Это монотонное повторение утомляло до такой степени, что я чувствовал себя на грани отчаяния.       Просыпаясь с утра, я даже не смотрел в зеркало, зная, что там увижу. Красные от недосыпа или от сдерживаемых слёз глаза с вновь ярко проявившимися мешками под ними. Завтракая с семьёй, я, больше на автомате, благодарил маму за завтрак и, как раньше, не доедал его. Еда казалась безвкусной, а попытки не смотреть в сторону Гамбола утомляли, поэтому я всегда выходил из-за стола первым, предпочитая доходить до школы пешком, а не дожидаться автобуса. Возле дома меня уже ждала Кэрри, словно понимая, как мне тяжело оставаться одному. Меня не переставало удивлять, насколько рано она встаёт, при этом всегда выглядит такой бодрой и собранной.       Она же и оставалась моим спутником на протяжении всех однотипных дней. Из-за плаксивой погоды на улице мы всегда шли чуть поодаль друг от друга, чтобы случайно не столкнуться зонтами, но даже так я ощущал её присутствие рядом, и этого было достаточно. Мы вместе шли до школы и вместе отсиживали их на последних партах. Обычно аккуратно расписанные тетради, которые приходилось менять чуть ли не каждые пару месяцев, теперь лежали без дела, храня лишь пару записей с первых учебных дней. Уроки проходили для меня в полулежащем положении на парте, не имея силы, чтобы даже просто сидеть прямо.       Лишь однажды я решил взять себя в руки и настроился на запись лекции. Кэрри всячески подбадривала меня, говоря, что это уже большой шаг к улучшению моего состояния. Но стоило мне взять ручку в руки, как она попросту выпадала, не желая держаться из-за дрожи в руках. И уронив её так раз пять за урок, я просто забил на это дело, снова ложась на парту, чувствуя, как лёгкая рука Кэрри поглаживает меня по голове, будто успокаивая после неудачи.       Но так было со всем, что попадало ко мне в руки. Все вещи, от мала до велика, валились из рук, вызывая во мне всё новые волны раздражения и отвращения по отношению к самому себе. И даже привычные сигареты, обычно приносящие с собой, помимо горького дыма и запаха, что неприятно щекотал ноздри, успокоение, сейчас не помогали. Я не мог зажечь их самостоятельно, отчего обессилено из раза в раз просил помощи у Кэрри, которая всегда была рада помочь. И в очередной раз, когда проклятая сигарета с её мнимым спокойствием не зажигалась, а по итогу и вовсе упала, смешиваясь с грязью, я не выдержал.       Это случилось в беседке. Из-за недавно прошедшего дождя часть её половиц промокла и издавала ещё более неприятный звук, смешивая скрип с бульканьем воды, стоило нам вступить на неё. Людей в парке не было совсем. Никто попросту не хотел в такую погоду выходить из дома, и лишь мы с Кэрри выбирались туда каждый день. Потому что я не хотел идти домой так рано, а она не хотела оставлять меня в одиночестве.       И после очередного стыдного провала в столь легком деле, как покурить сигареты, я не выдержал. Всё, что я копил за эти месяцы моей болезненной влюблённости, всё, что я держал в себе за эти молчаливые дни — страх, боль, злость на себя и на Гамбола, — вырвалось наружу.       Я, словно маленький ребёнок, разрыдался на глазах у Кэрри. По моим щекам текли горячие слёзы, оставляя соленые следы на коже. Я ощутил, как внутри меня что-то треснуло, словно натянутая струна. В этот момент я не мог больше сдерживаться, и всё, что накопилось за долгие месяцы одиночества и отчаяния, вырвалось наружу. Я говорил о том, как сильно боюсь остаться в одиночестве, в таком, когда даже если ты закричишь во всё горло, никто не услышит и не придёт на помощь. Мой голос дрожал, но каждое слово было искренним.       Я рассказал ей о том, как намеренно самоуничтожал себя всё это время. Как я отказывался от еды и курил сигареты одну за одной. Я описывал, как каждое утро я просыпался с мыслью о том, что сегодня будет лучше, но каждый вечер заканчивался тем же — болью и пустотой. Я говорил о том, как сильно я хочу вернуться назад. В то время, когда наша семья была самой крепкой на свете, а мы с Гамболом были неразлучны. Во время до того, как Гамбол влюбился в Пенни, а я осознал свои чувства к нему.       Я рассказал ей о своей влюблённости в брата.       И это было так… неожиданно. Я не хотел, чтобы она знала об этом, но мои потрёпанные нервы нуждались в разрядке, и, сам того не заметив, я признался ей о своём самом страшном секрете.       Кэрри молча выслушивала мой монолог, словно я пришёл к ней на исповедь. Она не перебивала, не пыталась утешить словами, просто сидела рядом, как молчаливый, но верный страж. Её взгляд, такой мягкий и понимающий, ласкал моё заплаканное лицо, заставляя меня чувствовать себя ещё более уязвимым и жалким. И под конец, когда в лёгких уже не оставалось воздуха, а в глазах слёз, я молча опустил голову на её плечо, чувствуя, как давящий узел где-то внутри грудной клетки постепенно распутывается, оставляя после себя только пустоту. Словно кто-то выжег все чувства изнутри.       Я ощутил, как тонкие пальцы подруги зарылись в мои волосы, поглаживая по затылку. Её прикосновение было нежным и заботливым, словно она пыталась забрать часть моей боли. Её пальцы были, как всегда, холодными, но это ощущение только усиливало чувство защищённости.       — Я просто ничтожество, не так ли? — Прошептал я, не в силах говорить нормальным голосом. Мой голос дрожал, как осенний лист на ветру.       — Ты не ничтожество. — Так же прошептала Кэрри, наклонив голову, прижимая щёку к моей голове. — И с тобой всё в порядке. Любить — не грех и не порок.       Её слова звучали как утешение, как обещание, что всё будет хорошо. Я почувствовал, как внутри меня начинает разгораться слабый огонёк надежды.       Мы просидели в беседке ещё несколько часов, разговаривая шёпотом. Наши голоса звучали глухо, словно мы боялись разбудить весь мир. Но в то же время мы чувствовали себя ближе друг к другу, чем когда-либо. Кэрри рассказывала мне истории из своей жизни, смеялась над моими неуклюжими шутками, и я чувствовал, как с каждым её словом напряжение покидает меня.       Когда я наконец-то успокоился и смог самостоятельно держать свою голову, я осторожно выпрямился. Вместо ожидаемых упрёков, криков или, и вовсе, молчаливого ухода, я получил мягкое принятие и спокойствие, которого мне так не хватало. Кэрри посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.       — Спасибо тебе. — Мой голос был чуть охрипшим после эмоционального взрыва, и в горле першило, но я не замечал этих мелочей. — За всё. Ты самая лучшая подруга на свете.       — Для этого и нужны друзья. — Лишь ответила Кэрри, взяв меня за дрожащие руки. Небо давно затянулось тёмными тучами, словно хотелось вновь заплакать проливным дождём, и нам явно было пора возвращаться по домам. — У тебя руки совсем заледенели, пойдём отсюда.       — Я не хочу идти домой. — Признался я, всё равно поднимаясь с насиженного места. Мы медленно пошли к выходу из парка, не боясь попасть под дождь и намокнуть.       — Тогда пойдём ко мне. — Просто ответила девушка, быстро находя решение проблемы. — Будем смотреть фильмы, пока не вырубимся.       И это был единственный вечер, в котором тишина не преследовала меня по пятам. Во все же другие вечера она оставалась моей верной спутницей, стоило Кэрри проводить меня до дома и уйти своей дорогой, а мне зайти домой. Так же поздно, насколько рано я уходил с утра, я возвращался сюда под конец дня. Когда я открывал дверь, телевизор уже давно не горел, а на кухне было пусто. Из спальни родителей не было слышно ни звука, лишь храп отца, ведь они слишком рано ложились спать, чтобы дождаться моего прихода. А наша общая комната, что когда-то привычно встречала меня шумом, сейчас каждый раз была наполнена этой противной тишиной.       Эта тишина была похожа на вязкую паутину, которая опутывала меня с каждым днём. Она давила на грудь, словно невидимая рука, и с каждым вдохом становилась всё тяжелее, будто она накапливала силы, готовясь к чему-то. Возможно, к окончательному удару по мне.       Лет так в двенадцать, когда мы только переступали порог вступления в официальные ряды «подростков», я всей душой не выносил постоянную болтовню Гамбола. Он был как яркий солнечный луч в серой комнате, его смех разносился по всей школе, привлекая внимание, не зная, куда ещё деть всю ту всепоглощающую энергию, что хранилась внутри него. Он шутил без остановки, рассказывал истории, которые всегда были смешными, даже если не все понимали их. И меня раздражало то, как сильно он светился, потому что я постоянно ощущал себя никем, просто тенью, которая следовала за ним, не имея права на собственный голос. Подростковый максимализм не давал мне покоя. Я не хотел быть тенью, я хотел быть кем-то большим.       Но только сейчас я понял, что это было ошибкой, сполна ощутив, какого это жить без его света. Я скучал по его шуткам, по его смеху, по его энергии. И если раньше я не любил быть в его тени, то сейчас ненавидел быть в темноте. И я был согласен даже на самую глупую, несмешную и неуместную шутку, лишь бы она была произнесена его голосом. Лишь бы он рассказал её именно мне.       Но ничего этого не было. И мне приходилось довольствоваться лишь его приглушенным сонным дыханием, за которым я наблюдал, задерживаясь у подножья кровати, перед тем, как забраться в холодную кровать на втором этаже. И я ложился в кровать, страдая от бессонницы, в очередной раз просматривая нашу фотографию, сделанную тем утром, или попросту пялясь в потолок. Я хотел вернуться в то время, когда всё было просто и ясно. Когда не было этой тишины, которая давила на меня.       Но время не повернуть вспять. Я мог только лежать здесь, в темноте, и мечтать о том, что когда-нибудь всё снова станет как прежде.

***

      Утро пятницы наступило после долгой и хмурой недели, когда дождь лил без остановки. Тусклый свет пробивался сквозь плотные серые облака, окутывая всё вокруг мрачной атмосферой. Капли дождя всё ещё барабанили по лужам, создавая монотонный и унылый звук.       Воздух был влажным и прохладным, а улицы выглядели пустынными и безжизненными. Редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в зонты и пальто. В воздухе витало ощущение усталости и ожидания чего-то нового.

***

      Из-за постоянных туч по утрам в комнату практически не поступало света. И стоило мне открыть отчего-то слипающиеся глаза, как сразу создавалось ощущение, будто я проспал весь день и уже наступил вечер. Но телефон услужливо подсказывал, что время только приближалось к шести тридцати, а значит, мне придётся снова вставать и идти на учёбу.       «Зато завтра выходные, можно будет полностью у Кэрри поселиться». — Подбадривал мысленно себя, понимая, что целых два дня дома я просто не выдержу.       Спустившись с кровати, я сразу направился к шкафу, стараясь даже не смотреть в сторону брата, что постепенно просыпался. Выбрав плотные чёрные джинсы, первую попавшуюся футболку и некогда любимую оранжевую толстовку, я быстро переодевался, не поднимая взгляда на зеркало. Схватив лежащую неподалёку расчёску и одну из резинок сестры, я наощупь расчесался и заплёл какое-то подобие пучка.       Даже сквозь толщину тёплой одежды я ощущал взгляд, что сверлил мою спину, словно обжигая своим вниманием, но продолжал заниматься утренней рутиной, делая вид, что не замечаю его. Так повторялось каждое утро, но я всё равно каждый раз мелко вздрагивал, стоило мне только ощутить это призрачное внимание.       Небрежная чёлка, успевшая отрасти за время с последней стрижки, спадала на лицо длинными прядями, будто прикрывая меня от окружающего мира. И у меня уже не было никакого желания постоянно заправлять её за уши. Забрав портфель, что лежал около двери, я вышел из комнаты, практически в последний момент остановив себя, чтобы не обернуться и не посмотреть. Но это было под запретом.       Под, по сути, моим собственным запретом, что ничего и не значил, но всё равно оставался важным. Я не хотел давать Гамбола даже малейшего повода, чтобы он подумал, будто я скучаю. Ведь ему самому было всё равно, и я бы этим лишь потешил его самолюбие. Ведь я действительно скучал.       — Доброе утро. — Произнёс я, спустившись на первый этаж, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, словно только что не совершал борьбу с самим собой.       За столом уже сидели Анаис и папа, пока мама готовила завтрак на кухне. Это была привычная картина, встречающая меня каждое утро, ведь именно Анаис с мамой встают раньше всех, а папу всегда будит громкий будильник мамы, отчего они проводят раннее утро вместе. Я сел рядом с сестрой, заранее зная, что она захочет спросить, в порядке ли я, когда родители отвлекутся на что-то. И каждый раз я отвечал, что всё в порядке, конечно же.       Завтраки проходили в, на самом деле, непривычной тишине. Возможно, когда я уходил, разговоры возобновлялись, но я не мог знать это наверняка.       — Спасибо за завтрак, мам. Я пойду, Кэрри уже, наверно, заждалась. — Быстро вставая, произнёс я, даже не смотря в наполовину пустую тарелку с хлопьями. Один только их вид вызывал какое-то отторжение и тошноту, отчего я не мог съесть ни ложки больше.       Захватив куртку, зная, что днём станет только холоднее после дождя, я вышел из дома. Кэрри стояла на крыльце, опираясь на деревянное ограждение, выглядя при этом так непринуждённо и легко, словно это не я каждое утро заставлял её ждать на холоде около дома, а она сама хотела тут находиться.       — Извини, что так долго. — На ходу извинился я, обнимая девушку.       — Всё в порядке, ты же знаешь. — Так же легко произнесла девушка, и, оттолкнувшись от ограждения, идя практически в шаг со мной, мы начали свой путь до школы. — Мне не сложно и подольше подождать тебя, если это означает, что ты это время потратил на завтрак.       — Это невозможно, ты же знаешь. — Повторил я фразу за подругой, усмехнувшись на такую непринуждённую заботу.       Дорога до школы всегда была одинаковой. Мы с Кэрри шли по одной и той же улице, каждый раз повторяя один и тот же маршрут. Сначала два квартала прямо, затем поворот перед третьим домом, и снова прямо, пока среди маленьких однотипных домов не появлялась крыша нашей школы. Этот путь занимал около тридцати минут, если идти медленным шагом, но мы всегда успевали к началу уроков, чтобы забрать вещи из шкафчиков и занять наши места в классе. Эта однотипность приносила странное спокойствие, ведь я точно знал, что будет дальше и как пройдёт этот день. Всё было предсказуемо и стабильно.       И в эту пятницу, как и в любой другой день, всё шло бы своим чередом, если бы не один неожиданный поворот. Мы уже подходили к школе, когда небо начало темнеть, и тучи стали сгущаться, словно готовясь к новой «буре». Возможно, это был знак, но я не придал ему значения сразу.       — Ты не против, если я в выходные у тебя поживу? Не хочу оставаться дома. — Спросил я, заранее надеясь на положительный ответ.       Кэрри остановилась и посмотрела на меня. Её лицо исказилось, словно она сама не хотела говорить то, что последует за этими словами. Я уже начал догадываться, что услышу сейчас, и внутри меня зародилось неприятное чувство.       — Прости, Дарвин. — Её голос прозвучал мягко, но в нём была какая-то грусть, которую я не мог понять. — Ничего не получится. И сегодня тоже. Мне действительно жаль.       — Что-то случилось? — На всякий случай уточнил я, боясь, что, возможно, это я что-то сделал не так. Чувство вины не переставало навещать меня с той ссоры.       — Ничего серьёзного, — Её голос стал ещё тише. — Папе нужно в другой город, и я еду с ним. Он заберёт меня сразу после занятий, поэтому… — она замолчала, словно не знала, как продолжить. Её глаза опустились, и я увидел в них смесь вины и сожаления.       — Всё в порядке.       Мой голос звучал спокойно, хотя внутри и бушевала буря эмоций от осознания, что мне придётся провести два с половиной дня в напряжённой атмосфере нашей общей комнаты. Либо же слоняться одному по городу под дождём, пока не настанет вечер. И второй вариант меня привлекал куда больше.       — Ты в любом случае не обязана меня постоянно спасать. Справлюсь сам. — Я улыбнулся Кэрри в надежде, что это поможет исправить её настроение.       — Очень надеюсь на это. — Серьёзно произнесла Кэрри, её взгляд был полон искренности. Мы молча зашли в школу, и я почувствовал, как воздух вокруг нас стал ещё более тяжёлым.       Наверно, это был единственный день, в который я надеялся, что уроки будут идти как можно дольше.

***

      Вселенная не сжалилась надо мной, и время продолжало свой ход в привычном, ускоренном темпе. Однотипные уроки, на которых мы с Кэрри тихо шептались на последних партах, заканчивались слишком быстро, незаметно для нас. Только что я снова буравил взглядом спину брата, что сотрясалась в новой порции смеха, успев сказать подруге пару слов, как уже звенел звонок, сообщая о конце занятия.       Единственный момент, когда время по ощущениям замедлило свой ход, был обеденный перерыв. Спрятавшись от вездесущих глаз директора Брауна и мисс Симиан около мусорных баков в углу школьного двора, мы молча курили с подругой. Громоздкий дуб, что был тут ещё со времён построения школы, прикрывал нас от очередного надоедливого дождя и скрывал наши фигуры в своей тени.       Людей в такую погоду на улице было мало, но в этом и была её положительная сторона. Тишина, перебивающаяся лишь каплями воды, разбивающихся о поверхность, да нашим дыханием, была приятна. Это была та самая родная тишина, в которой я всегда любил находиться, а будучи в приятной компании, она становилась ещё комфортнее.       Прислонившись к забору, отделяющего задний двор от городских улиц, я наблюдал за редкими учениками, что решили провести свободное время на дождливой улице. Большая часть из них была из других классов, и ни с кем я не был знаком, но наблюдать за ними всё равно было интересно. За их движениями и повадками. До той поры, пока в толпе незнакомцев не мелькало что-то, хоть отдалённо напоминающее родную голубую шевелюру.       Стоило такому произойти, как сердце словно пропускало удар. Ведь о Гамболе в моей жизни напоминало буквально всё. Его голос звучал в каждом слове, его смех — в каждом звуке, а светлые свитера, издалека так похожие на любимый свитер брата, сразу же бросались в глаза. Всё это создавало ощущение, что он рядом, хотя его здесь не было. Да тот же запах мокрого бетона и дождя, смешиваясь с запахом травы на футбольном поле или с по-своему особенным запахом школы, напоминал собой его любимые духи. Которыми он пользовался не так уж и часто, но в таком количестве, что ещё несколько дней весь дом пах им.       Хотя именно в этот момент здесь пахло мусорным баком, размоченным из-за дождя мусором и сигаретами. Настроение, что и так было на нуле, упало ещё ниже, желая пробить собой невидимую нижнюю планку.       — Пойдем уже отсюда. Меня этот запах сейчас с ума сведёт. — Изобразив гримасу, словно меня сейчас стошнит, я оттолкнулся от забора и выкинул сигарету к прочему мусору. Кэрри лишь мягко рассмеялась на моё представление, но я не мог разделить её веселья. Внутри всё сжималось от боли, и я не знал, как справиться с этим.

***

      Когда прозвенел звонок с последнего урока, я даже не удивился. Того времени, что я провел с Кэрри, было недостаточно. Слишком мало, чтобы отвлечься в моменте и не кидать косые взгляды в сторону первых парт. Слишком мало, чтобы было на что отвлечься в будущем, когда я останусь со своим предметом обожания, по совместительству и избегания, наедине.       — Сеть будет временами пропадать, но я всё равно буду стараться отвечать. Если что-то случится, пиши. — Словно отправляясь в дальнее плаванье, говорила мне наставления Кэрри, пока мы спускались со школы. Уже у подножья лестницы она подняла свой взгляд, замечая чёрную машину, и обняла меня на прощанье. — Мне пора, это мой отец. Не скучай без меня и не твори глупостей.       — Конечно, мам. — Попытался отшутиться я, стараясь скрыть волнение. Но всё равно крепко обнял её в ответ. — Обещаю быть паинькой.       — Очень смешно. — С сарказмом произнесла она, но всё равно улыбнулась и направилась к машине. — Увидимся в понедельник!       — До встречи.       Я простоял ещё пару минут, наблюдая за тем, как Кэрри садится к отцу и их машина медленно отъезжает от стоянки перед школой. Дождь неприятно стекал куда-то за шиворот, несмотря на надетый капюшон, но я продолжал смотреть. Когда они скрылись за поворотом, я наконец-то «проснулся» и направился к автобусу. Впереди был ещё целый день, а сил практически не было, и тратить их на одиночную пешую прогулку до дома, так ещё и под дождём, было бы бессмысленно.       В автобусе стоял привычный шум, словно только я в этом городе чувствовал себя усталым, когда во всех остальных людях энергия била ключом. Я прошёл внутрь, вновь избегая взглядом брата, что расположился спереди среди толпы одноклассников, направляясь в конец автобуса. И если я и почувствовал взгляд, словно проследивший за моими действиями, то это было не более чем совпадение. На одном из задних сидений сидела Анаис, совершенно одна, и если это не было знаком свыше, то я не знаю, что это было.       — Я присяду?       Не дожидаясь ответа, я присел рядом с ней. Анаис держала в руках книгу, но, стоило мне оказаться рядом, она прикрыла её. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась скрытая задумчивость.       Я почувствовал, как напряжение внутри меня немного спадает. Анаис всегда была для меня чем-то вроде тихой гавани. С ней я мог быть самим собой, не прячась за маской.       — Что читаешь? — Непринуждённо спросил я, в попытках начать диалог.       — Да так. Дополнительная информация для школьного проекта. — Улыбнувшись, ответила сестра, не вдаваясь в подробности, словно не хотела нагружать меня лишней информацией. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась лёгкая усталость. — Не ожидала тебя здесь увидеть, ты же обычно с Кэрри пешком ходишь.       — Она уехала. — Я пожал плечами, опуская взгляд в ноги. Пол школьного автобуса постоянно таил в себе какие-то тайны, будто то неизвестного происхождения пятно или жвачка, лежавшая так долго, что уже успела врасти и никак не отдиралась. — Поэтому сегодня и на выходные я один.       — Ты же будешь дома? — Тихо спросила сестра, нагибаясь ко мне. Её взгляд был грустным, словно она сильно соскучилась. — Мы давно уже нормально не разговаривали, ты постоянно где-то пропадаешь.       — Я не знаю. — Так же шёпотом ответил я ей, опуская голову на её плечо. Мне действительно тоже не хватало моей маленькой сестры. — Я постараюсь, но не могу ничего обещать. Мне тяжело находиться рядом с ним, когда он такой. — Добавил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.       — Я понимаю. — Кивая, сказала сестра. — Может вам всё-таки стоит поговорить?       Но я ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул, и этот вздох был красноречивей любых слов. Разговор нам действительно был необходим, но я даже не знал, как его начать, чтобы не устроить очередного скандала. Да и быть инициатором диалога я не хотел вовсе, ведь говорить мне было нечего. Внутри таились лишь тоска по его вниманию и свету, обида на его резкие слова и гнетущее молчание.       И то, что я бы никогда ему не показал бы и не сказал бы об этом. Поэтому говорить по делу мне было нечего.       — Ясно. — Так же вздохнула сестра, словно разделяя моё состояние. — Хочешь отвлечься? Расскажу про мой проект. — Предложила она, пытаясь сменить тему.       — Спасибо, Анаис. Ты понимаешь меня как никто другой. — Благодарно сказал я. Вымученно улыбнувшись, не имея сил на большее, я поудобнее устроился на её хрупком плече, готовясь выслушивать длинную лекцию о чём-то, в чём я со сто процентной вероятностью абсолютно не разбирался.

***

      Дома было как-то даже неестественно тихо. Только тиканье старых часов, стоящих на тумбочке возле кровати, нарушало эту тишину. После моего практически недельного отсутствия здесь в дневное время создавалось ощущение, будто я не узнаю это место. То, что раньше вызывало у меня тепло в сердце, где я чувствовал себя в безопасности и куда я, даже в период отношений Гамбола с Пенни, спешил попасть как можно быстрее, сейчас казалось чужим и холодным.       И, вполне возможно, вся проблема была именно во мне. Анаис привычно сидела на своей кровати, читая ту же книгу, что и в автобусе. Её волосы, слегка растрёпанные, падали на лицо, но она не обращала на это внимания. Она выглядела беззаботно и расслабленно, словно не замечала всей этой атмосферы. Хотя, когда мы втроём только зашли в комнату, она довольно пристально окинула нас с братом взглядом, будто хотела что-то сказать, но в последний момент решила промолчать.       К слову о брате. Я повернулся на бок, разглядывая его со второго этажа кровати. Он сидел за компьютерным столом, погружённый в работу. Его спина была прямой, как струна, и напряжённой. Обычно, когда он расслаблен, он разваливается на стуле так сильно, что напоминает креветку. Но если я и заставал его в комнате не спящим, когда заходил домой, то он всегда сидел так прямо, что казалось, будто я могу рассмотреть каждую мышцу его спины, если приложу достаточно усилий. И тот факт, что я был не одинок в своём ощущении дискомфорта, странным образом успокаивал меня.       — Анаис, собирайся быстрее, а то мы опоздаем! — Послышался приглушённый голос мамы откуда-то с первого этажа. Сестра тут же подскочила со своего места и, метнув взгляд по комнате, побежала к своему портфелю.       Приподнявшись на кровати, я с интересом наблюдал за её быстрыми движениями. Я бросил взгляд в сторону брата, что так же наблюдал за Анаис, чуть нахмурив брови. «Если он тоже не знает, куда они едут, значит, он остаётся дома. А это значит…» — В горле почему-то резко запершило.       — Ты не говорила, что вы куда-то поедете. — Прокашлявшись, сказал я, чувствуя, как паника медленно поднимается внутри. Слова вырвались сами собой, но я не мог сдержать их. Сестра остановилась, поднимая свой взгляд, будто забыла, что она была не одна в комнате.       — Да, забыла как-то. — Отмахнулась она, продолжив собирать свои вещи. Закончив, она прихватила свою плюшевую игрушку в подмышку и остановилась около двери. — Мы с родителями поедем к бабушке Джо-Джо. Ей нездоровиться, и они хотели приглядеть за ней.       — Могу ли я…? — Я не успел даже закончить свою мысль, как Анаис перебила меня, покачав головой.       — Нет. Мама сказала, что ты не едешь с нами из-за недавней болезни, чтобы ни тебе, ни бабушке не стало хуже. — Её взгляд был настолько сочувствующий, что я еле смог подавить в себе желание побежать вниз, чтобы начать уговаривать родителей взять меня с собой.       — А я-то почему не еду? — Возмутился Гамбол, и от звука его голоса по моему телу прошла волна мурашек. От этого ощущения хотелось отряхнуться. А всё потому, что за последнее время это был первый раз, когда я слышал его голос так чётко и близко.       — Потому что кто-то же должен оставаться дома за главного и следить за Дарвином. Мама говорила об этом буквально за завтраком, ты чем слушал? — Ответила Анаис, на что Гамбол лишь закатил глаза и скрестил руки перед собой, словно обижаясь на её слова. Его лицо покраснело, а на лбу появилась небольшая складка.       — Почему за мной вообще надо следить? — Но на этот раз пришлось возмущаться уже мне. — Я могу и сам за главного остаться. Один.       — Все вопросы к маме. — Вздохнула сестра практически одновременно с тем, как мама позвала её снова. Анаис покрепче ухватилась за свой портфель, другой рукой держа любимого ослика. — Всё, нам уже пора. Встретимся в воскресенье вечером. — Она поочередно окинула нас с братом взглядом. Её глаза задержались на мне чуть дольше, чем на Гамболе, словно она хотела что-то сказать, но передумала. — И я очень надеюсь, что наша комната к тому времени будет в нормальном состоянии. А ещё лучше будет, если вы уже наконец-то помиритесь! — Практически прокричав последние слова, словно она очень устала от этой ситуации, сестра вышла из комнаты и захлопнула дверь. Я услышал, как она спускается по лестнице, а затем звук закрывающейся входной двери.       С моего места было прекрасно видно двор перед домом. И спустя минут пять, от силы, я уже наблюдал, как мамина машина отъезжает от своего привычного места. И звук её гудящего двигателя был для меня практически оглушающий. Он был последним, что отделяло меня от самых худших выходных в жизни.

***

      Тишина становилась всё напряжённей с каждым часом, словно невидимая паутина, оплетая собой каждый сантиметр нашего дома. Она пробиралась в самые укромные уголки, забираясь под шкафы, за занавески и в пространство между стенами. Казалось, что она живёт своей жизнью, медленно и уверенно распространяясь по дому, как плесень.       Я ощущал, как она сковывает что-то внутри грудины, будто душит мою душу, заставляя сердце биться быстрее в тщетных попытках успокоиться. Дыхание становилось прерывистым, словно я бежал, хотя ноги оставались неподвижными. Мне хотелось убежать, скрыться от этой тишины, но этот день словно играл со мной, подстроив всё так, чтобы мне стало ещё хуже.       Дождь за окном усиливался, стуча по стеклу тяжёлыми, крупными каплями, которые с каждым ударом звучали всё громче. Казалось, что они пытаются пробить стекло, вырваться наружу и заполнить собой всё пространство. Вдалеке грохотал гром, а молнии, словно острые кинжалы, пронзали тёмные тучи, разрывая их на части и освещая угрюмую улицу. Я обессиленно лежал в своей кровати, не в силах оторвать взгляд от этого завораживающего и одновременно пугающего зрелища.       Интернет работал с перебоями, словно не желая загружаться. Каждые десять минут он начинал зависать, и я оставался один на один с этой тишиной, которая становилась всё невыносимее. Сообщения для Кэрри медленно прогружались на экране моего телефона, лежавшего около головы, и я смотрел на них, как на спасательный круг в бушующем океане.       И если бы не эта прямая, как спица, спина Гамбола, то я бы решил, что ему всё равно. Он невозмутимо сидел за компьютером, просматривая что-то, что я не мог разглядеть с такого расстояния, но, скорее всего, это была новостная лента «ЭлморПлюс». Он не произнёс ни звука с момента ухода родителей и Анаис, выглядя при этом как неподвижная статуя, которую волновал лишь ярко светящий в этой темноте монитор. И я бы верил в его спокойствие, если бы не нервно отбивающая ритм нога и его нереалистично прямая спина. Я слишком хорошо знал своего брата.       Со своего места я спустился лишь ближе к восьми часам вечера, когда раздражающий звук урчания живота стал совсем невыносим. Организм требовал еды, чтобы почувствовать себя хоть немного менее разбитым. Шагая босыми ногами по мягкому ковролину, которым были покрыты ступени лестницы, я ощущал себя неприятно пустым и потерянным. Привычно светлый дом сейчас, даже с включённым светом, выглядел таким холодным и не родным, и мягкость под ногами никак от этого не спасала.       На кухне привычно шумел холодильник, что работал излишне громко для такой тишины, и было намного комфортнее, чем в любой другой части дома. Найдя в холодильнике всё нужное для сэндвичей, что было приготовить быстрее и легче всего, я закрыл его дверцу, собираясь уже лезть за хлебом в верхний шкафчик. Но сделать этого не успел, практически подпрыгнув от испуга, чуть не выронив все продукты, когда увидел Гамбола перед собой.       Он стоял у входа на кухню, опираясь одним плечом на стену, скрестив руки перед собой, словно обнимая самого себя, чтобы избежать этого странного холода, что проник в наш дом. Его взгляд был каким-то безучастным и смотрел в бок, будто он не хотел поднимать его на меня.       — Готовить собираешься? — Тихо спросил брат. Его голос, такой тихий и не похожий на обычный, вывел меня из ступора, и я наконец-то положил все продукты на стол, отворачиваясь к дальнему шкафу, где должен был лежать хлеб.       — Да. Хотел сэндвичи сделать. — Так же тихо ответил я, не решаясь первым портить возникшую атмосферу. Хлеб лежал там же, где и всегда, и вскоре уже был рядом с другими ингредиентами.       — Сделаешь и мне тоже? — Спросил брат, проходя внутрь кухни и остановившись около стола. Он так и не посмотрел в мою сторону, гоняя какой-то мусор по столу, будто ему это было куда-то интереснее. — Пожалуйста. — Чуть погодя добавил он.       — Почему сам себе не сделаешь? — Вышло резче, чем я рассчитывал, но это было не важно. Пересилив неприятно саднящее ощущение в груди, напоминающее огонь, я подошёл к нему, становясь напротив.       — У тебя они получаются вкуснее. — Он звучал так наивно и по-детски, что я снова застыл, теряясь. С такого расстояния можно было заметить, как сильно стали пушиться его волосы из-за постоянной влажности, и мне стоило всех усилий остановить себя от глупой идеи прикоснуться к ним.       — Я не… — Я хотел было отказаться и, желательно, послать его куда подальше, но попросту не смог этого сделать. Когда он так близко. Когда это первый наш спокойный разговор за всю неделю. Поэтому я лишь вздохнул и отвернулся от него в сторону стола. — Хорошо. Я сделаю.       Во время готовки я старался не смотреть в сторону Гамбола, что продолжал молча и неподвижно стоять рядом. Его присутствие ощущалось в воздухе, словно невидимый призрак, который следовал за мной. Я чувствовал его взгляд, блуждающий по моим рукам, когда я перебирал продукты, а после тщательно нарезал их. Этот взгляд ощущался словно ожог, что распространялся по коже, вызывая мурашки и заставляя меня напрягаться. Когда всё было готово, мы так же молча прошли к обеденному столу. Дальний гул холодильника, звенящий гром за окном и громкие капли не могли заглушить нашей молчаливой трапезы, что звучала в моей голове громче всего остального.       Такой маленький островок спокойствия посреди бури был достаточно изматывающим. Я чувствовал, как с каждым укусом, с каждым неловко брошенным взглядом или движением руки в сторону Гамбола силы словно покидали меня. Усталость сковывала со всех сторон, заставляя глаза задерживаться в закрытом состоянии во время моргания, а тело реагировать медленнее, как бы заторможенно.       Закончив со своей порцией, я поднялся из-за стола, уходя на кухню и относя использованную тарелку в раковину. Сил на мытьё посуды не было, да и желания, если честно, тоже, поэтому я просто вышел из кухни. Лишь на мгновенье задержавшись около начала лестницы, я снова посмотрел в сторону Гамбола, что продолжал сидеть за столом.       — Я спать. Спокойной ночи. — зачем-то предупредил я его, стараясь придать своему голосу как можно больше безразличия. Поймав ответный, какой-то затравленный взгляд, я тут же отвернулся, практически убегая в нашу комнату, чтобы поскорее скрыться от этой странной ситуации.       Рывками снимая одежду, я бросил её на пол неподалёку от шкафа, словно это были ненужные вещи, которые больше не имели значения. Поднявшись в кровать, я попытался устроиться поудобнее, но тревога, что гнездилась в моей душе, не давала мне покоя. Я хотел закрыться от всего, спрятаться под одеялом, как в детстве, когда мир казался более простым и понятным. Но теперь это казалось невозможным.       Одеяло неприятно холодило бок, но я игнорировал это ощущение. Куда не комфортнее была дрожь, что не хотел отпускать меня ни на день, от которой телефон в руках ходил ходуном, не давая набрать сообщение. Кое-как отписавшись Кэрри, что со мной, конечно же, всё в порядке, и пожелав ей спокойной ночи, я выключил устройство, даже не думая дожидаться ответа. Послышался звук открывающейся двери в комнату, и я поспешил закутаться посильнее в одеяло, в надежде, что это поможет успокоиться и просто заснуть.       И как бы ни была сильна усталость, что оседала тяжестью на моих веках и теле, куда сильнее её была тревога перед следующим днём. Она, как тёмная туча, нависала надо мной, не давая покоя. Уснул я в ту ночь только спустя несколько часов, проведённых в бездумном смотрении в стену. Моё сердце стучало всё медленнее, а мысли в голове становились всё более хаотичными, пока, наконец, я не погрузился в беспокойный сон, полный теней и призраков.

***

      Капли дождя продолжали громко отбивать свой размеренный ритм, заглушая собой все остальные звуки. Ветер лениво раскачивал деревья, что стонали в унисон с бушующей стихией, словно пытаясь соревноваться, кто же будет громче. Их заунывная мелодия, наполненная древними, первобытными нотками, окутывала Элмор, проникая в каждую щель, в каждый уголок, погружая его в темноту тревожной ночи перед следующим днём.