Корона из Костей и Льда

ГЛАВА 1: ПЕПЕЛ ХАРРЕНХОЛЛА

Запах резни не меняется нигде — всё равно, стоишь ли ты по колено в снегу у стен Винтерфелла или вязнешь в болотной жиже Речных Земель, он всегда один и тот же: кислый, липкий дух пота, вперемешку с дерьмом, ржавчиной железа и сладковатой, приторной гнилью умирающей плоти, которая лезет в нос, садится на язык, забивается под ногти и в волосы, так что через какое‑то время уже невозможно понять, где кончается мир и начинаешься ты, потому что ты сама становишься этим запахом. Лазаретный шатёр под стенами Харренхолла дышал этим смрадом, как больная грудь — каждый вздох приносил новые стоны, новые хрипы, новые проклятия и молитвы, обращённые к богам, которые, судя по всему, давно отвернулись и от этого проклятого замка, и от тех, кто под ним умирает. — Держи его крепче, Халлис! — крикнула я, и собственный голос показался чужим, осипшим, сорванным, но старый солдат всё равно услышал, вцепился в худые плечи мальчишки и вжал его в кроваво‑бурые доски стола так, словно надеялся удержать не только тело, но и ускользающую из него жизнь. — Если он дёрнется, я перережу ему вену вместо сухожилия, — процедила я, склонившись над разорванной ногой. Молодой оруженосец Блэквудов, ещё почти ребёнок — шестнадцать зим, от силы, — лежал, стиснув зубами старый кожаный ремень, ремень был насквозь мокрым от слюны и крови, глаза у мальчишки были широко раскрыты, зрачки распухли от боли и ужаса, лицо побелело до синевы, лоб блестел от пота. Вместо правой ноги — размолотое копытами месиво: грязь, навоз, сломанные кости, обрывки кожи, в которых еле угадывались очертания конечности. Пахло этим всем так, что даже крыс под настилом, казалось, передёргивало. Я опустила взгляд, чувствуя, как по спине течёт пот под грубой, по‑северному толстой туникой; ткань прилипла к телу, как вторая, мокрая кожа. Руки у меня были по локоть в крови — тёплой, липкой, тянущейся с пальцев тяжёлыми тёмными каплями, смешивающимися на земляном полу с застарелой коркой прежних жертв, и казалось, будто сам пол превратился в живой, жадный губку, пьющую всё, что льётся. — Тише, парень, тише, — бормотал Халлис, тяжело дыша, его шрамы на лице перекосило от натуги. — Леди Сноу знает, что делает. Заштопает тебя, будешь ещё зайцев по лесу гонять. — Лгать умирающим — грех, — отозвалась я холодно, не поднимая глаз. Игла блеснула в дрожащем свете факела. Я окунула её в миску с кипящим вином; пар ударил в ноздри, едкий, режущий, на миг перебил запах гноя и палёного мяса, но тут же смешался с ним, перерастая в новый, ещё более тошнотворный оттенок войны. Вино пузырилось, словно кровь в котле. — Бегать он уже не будет, — добавила я ровно. — Но ногу, может быть, оставим. Я вонзила иглу в край раны. Плоть разошлась под сталью, как мягкое, слишком тёплое тесто. Мальчишка выгнулся дугой, ремень в его зубах жалобно хрустнул, из горла вырвался приглушённый вой, больше похожий на звериный. Халлис навалился сильнее, удерживая его к столу. Я не дрогнула. Жалость — роскошь, которую нельзя себе позволить там, где одно неверное движение руки стоит жизни. Жалость убивает. Я оставляла жалость снаружи, там, где туман скрывает от глаз горящие костры, и приносила сюда только твёрдость и усталость. Кожаный передник, когда‑то жёлтый, теперь стал чёрно‑бурой корой из слоёв засохшей крови, поверх которой свежая ложилась алыми, почти чёрными пятнами. Волосы, стянутые в тугую северную косу, выбились у висков, липли к мокрому лбу тёмными прядями, пот стекал на виски, в глаза, но вытереть его было некогда. Спина ныла тупой болью, шея затекла, пальцы иногда сводило судорогой, но за месяц под стенами Харренхолла я уже поняла: пока ты стоишь, пока дышишь и видишь, у тебя нет права останавливаться. Мы стояли здесь уже месяц. Лагерь Чёрных окружал Харренхолл рваным кольцом шатров и костров, как стая голодных псов обступает старого, больного зверя. Ночью огни отражались в чёрном, оплавленном камне башен, и замок казался живым — будто он дышал в ответ, втягивая в себя их свет и выдыхая взамен шёпот давно сгоревших внутри людей. Криган Старк, мой сводный брат, лорд Винтерфелла, отправляя меня сюда, в Харренхолл, не дал мне меча, как это сделал бы с любым другим. Он дал мне сумку с травами, бинтами, ножами и ещё одну вещь — тяжёлую, холодную, словно кусок ночи За Стеной. — Север помнит, Джейн, — сказал он, когда вложил кинжал в мою ладонь. — Но Север не жаждет новых могил. Лечи наших. Присматривай за дураками, которых я послал за славой. Тогда клинок обжёг меня холодом, как лёд из крипт, который никогда не тает. Сейчас он висел у меня на поясе — и иногда, особенно по ночам, когда Харренхолл шептал в темноте, казалось, что рукоять под пальцами дышит, еле заметно, как если бы внутри стекла билось крохотное сердце. — Готово, — выдохнула я, затягивая последний узел. — Забинтуй его, Халлис. Туго. Если осталось маковое молоко — дай глоток. Один. Я отступила от стола, вытирая ладони о тряпку, которая когда‑то была белой, а теперь стала того же бурого цвета, что и передник. Сделала шаг назад — и упёрлась в другую койку. Пространства в шатре почти не осталось: раненые лежали вплотную, на соломе, на голой земле, некоторые — просто там, где упали. Блэквуды, Фреи, северяне, валлийские наёмники — кровь смешивалась на полу так, что уже не имело значения, под каким знаменем ты пришёл сюда умирать. Пол давно перестал быть просто землёй. Это был липкий, вязкий настил из грязи, крови, гноя и мочи, перемешанных в одно, каждый шаг отзывался влажным чавканьем. Крысы, которых никто уже не пытался травить, шуршали по углам, чувствовали приближение пира и не различали, чья плоть лежит перед ними. За пологом шатра тёрся о землю осенний туман. Белёсый, густой, как скисшее молоко, он опоясывал лагерь, прячась между шатрами, обвивая ноги часовых и делая их похожими на привидения. Иногда, ранним утром, когда багровые угли в кострах ещё не разгорелись в пламя, я ощущала в этом тумане нечто чужое: тонкий, колкий холод, который не должен был быть так далеко на юге. Холод, от которого кости вспоминали Винтерфелл, леса, заиндевевшие от дыхания, и чёрную линию Стены на горизонте. Он приходил и уходил, как дыхание спящего чудовища под камнем. Я училась делать вид, что не замечаю. В тот день туман сначала просто посветлел. Потом — вспыхнул. Оранжевый свет, слишком яркий для рассвета, прорезал ткань шатра, лег на лица раненых, вспыхнул на металле мисок и игл. На миг мне показалось, что кто‑то зажёг факел прямо над пологом. Но факелы не ревут. Звук пришёл следом. Низкий, тянущийся, как стоны самой земли. Не раскат грома, не крики людей, а что‑то иное, тяжёлое, от чего задребезжали подвешенные котлы, закачались стойки, иглы в миске звякнули друг о друга. — Дракон… — кто‑то у входа только выдохнул это слово. У нас тоже был дракон. Караксес Деймона. Его рёв я уже слышала — рваный, бешеный. Этот был глубже и старше, с хрипотцой древнего горла, прожжённого сотнями битв. — Зелёные! — перекрыл всё новый крик. Полог шатра выгнулся внутрь, как грудь у человека, который делает последний вдох, а в следующую секунду его разорвало наружу порывом ветра. В лицо ударил жар — сухой, обжигающий, лишающий воздуха. Туман снаружи вскипел, превратился в пар, а за ним над рядами шатров и копий шла стена огня. Пламя падало с неба, как расплавленное золото. Драконье пламя. — Все наружу! — закричала я, хватая сумку и нащупывая кинжал на поясе. — Халлис, бери парня, живее! Но драконье пламя не слушает ни криков, ни молитв. Огненная струя ударила в крышу шатра. Промасленная ткань вспыхнула мгновенно, как сухой лист, поднесённый к факелу. Деревянные стойки застонали, загибаясь. Солома под больными загорелась одна за другой, и те, кого я перевязывала час назад, теперь корчились в огне, не успев даже осознать, что лечение окончено. Крик подскочил до такой высоты, что звук перестал различаться — это был сплошной, оглушающий вой. Я свалилась на колени, прикрывая голову руками. Жар опалил кожу на руках. Воздух внутри шатра стал огнём, которым нельзя было дышать. Рядом с треском рухнула горящая балка, отрезая мне путь к дальним койкам. За ней в огне корчились смутные фигуры — кто‑то тянул ко мне руки, издевательски похожие на те, что только что хватались за меня в мольбах о помощи. Сквозь пламя я увидела мальчишку‑оруженосца. Он не мог встать, не мог даже перевернуться. Лежал, вытянув ко мне руку, пальцы уже начинали чернеть на концах. — Леди… Сноу… — губы его шевельнулись среди дыма. Я дёрнулась вперёд, сделала шаг. И ещё один. Крыша шатра обрушилась. Верхние балки, ткань, раскалённый воздух — всё это рухнуло внутрь с одним оглушительным грохотом. Взрывная волна отбросила меня к выходу, мир стал сплошным огненным пятном, а потом я оказалась на земле, в грязи, на секунду не понимая, где верх, где низ. Когда зрение вернулось, я увидела ад. Лагерь горел. Шатры вспыхивали, как факелы, их ткань с треском лопалась, сгорая дотла. Люди бегали между ними, уже почти не люди — столбы огня, рвущиеся в сторону реки, грязи, любых луж, где ещё оставалась вода. Лошади хрипели, барахтались, ломали себе шеи, рвали удила. Деревянные телеги вспыхивали так, будто кто‑то специально поливал их маслом. А над всем этим, над пламенем, дымом, криками, как чёрная луна, кружил дракон. Вхагар. Я знала её имя даже там, где никогда её не видела. О ней шептали у костров: древняя драконица, что несла на себе королеву Висенью, пережила её, её брата, его сыновей и внуков. Говорили, она помнит вкус пепла Харренхолла, вкус крови полусвета, и теперь, когда Вхагар спускается, сама земля вспоминает об этом. Её тень накрывала лагерь, огонь казался тусклым под этой тенью. Я поднялась на четвереньки, пальцы сами нашли рукоять кинжала. Обсидиан был тёплым, почти горячим, как если бы в нём зашевелилось что‑то, откликнувшееся на драконий огонь и крики людей. Сумка с травами уже горела в лазарете, я видела вспышки зелёных стеклянных пузырьков, лопающихся в пламени. — Нет… — сорвалось с губ. Я дёрнулась к шатру — глупое движение, но ноги ещё не знали, что всё кончено. Кто‑то сильной рукой схватил меня за ворот и дёрнул назад. — Сгоришь, дурочка, — хрипло прохрипел мужской голос. Я увидела лишь часть лица — небритую щёку, шрам, вздувшуюся жилу на шее. Возможно, я зашивала ему утром плечо. Возможно, видела впервые. Спрашивать имя было некогда. Вторая струя пламени ударила сверху. Человек, державший меня, загорелся мгновенно — без крика, без слова, как сухое полено. Его рука ещё мгновение держала мою тунику, потом превратилась в обугленный костяк и осыпалась пеплом. Жар ударил в меня, как кулак, отбросив вбок. Я слетела в сточную канаву. Ледяная вода, смешанная с помоями, навозом, кровью, захлопнулась над головой. Холод полоснул по коже, как нож. На миг всё стало только темнотой и глухим гулом огня над водой. Я вынырнула, хватая воздух ртом. Вместе с ним в лёгкие ворвался дым, горло свело от кашля, я согнулась пополам, пытаясь выкашлять из себя весь этот ад. Когда звон в ушах начал отступать, тишина вокруг наполнилась звуками. Треск горящих шатров. Ржание умирающих коней. Рёв Вхагар — то ближе, то дальше. И ещё новые звуки: тяжёлый топот, лязг стали, крики, в которых слышался приказ, а не мольба. Зелёные вошли в лагерь. Сквозь дым я увидела их — плотные ряды людей в тяжёлых доспехах, с зелёными плащами, с факелами и копьями. Щиты с факелом Хайтауэров, с башнями. Они двигались чинно, не торопясь, как палачи, которым уже никто не может помешать. Добивали тех, кого не успел сжечь дракон. Это не было сражение. Это была зачистка. И среди этого ада я увидела его. Он не бежал, не махал мечом впустую. Он просто шёл. Высокий, в чёрных, местами оплавленных от жара латах, с мечом в правой руке, с рваным плащом, колонной дыма и пепла за спиной. С каждого его шага с клинка капала кровь — густая, почти чёрная. Он шёл, и дым, казалось, расступался перед ним. Он остановился в каких‑то десяти шагах от меня. Снял шлем. Серебряные волосы, слипшиеся от пота и копоти, рассыпались по плечам. Лицо — острое, вырезанное ножом, с жёсткой линией скул. Один глаз — фиалковый, холодный, внимательный, как у хищника, который разглядывает добычу, прежде чем вцепиться. В другой глазнице сиял сапфир, в огне он казался куском застывшего льда, чужого, мёртвого. Эймонд Таргариен. Принц‑Дракон. Одноглазый. Убийца мальчишки над Штормовым Пределом, тот, о ком у наших костров шептали с ненавистью и страхом. Я поднялась. Сначала на колени, выползая из канавы, затем на ноги. Вода стекала с меня, грязь тянула вниз, но спина сама выпрямилась. Я — бастардка. Но я — Сноу. Кровь Винтерфелла, пусть и не признанная на пирах. Он смотрел прямо на меня. Вокруг всё ещё умирали люди, горели шатры, Вхагар кружила над руинами, но в этот момент, казалось, остались только мы и Харренхолл за спиной. Его взгляд скользнул по моему серому плащу, по кожаному переднику, залитому кровью, по рукам. Остановился на поясе, на чёрной рукояти кинжала, который странно поглощал свет, а не отражал его. В его глазу мелькнуло хищное любопытство. Я медленно отстегнула ножны и вытащила кинжал. Обсидиан поймал отблески пламени, но не стал оранжевым — в глубине чёрного стекла сверкнул синий, холодный свет, как лёд в глубокой трещине. — Взгляните‑ка, — тихо сказал он, будто сам себе. — Северная крыса с валирийской сказкой на поясе. — Я не крыса, — ответила я. Голос хрипел, но был ровным. — Я Сноу. Сестра Кригана Старка. Имя брата сорвалось с губ как последнее, на что можно опереться. Глупо, но я не успела отнять его. — Ах да, — протянул он. — Криган Старк. Северный пёс, воющий на драконов. Он чуть улыбнулся. — И он послал свою бастардку штопать животы тем, кого я режу. Всё: дым, крики, треск, рев — всё отошло на шаг назад. Остались только его лицо и эта улыбка, лениво презрительная, как у человека, который глядит на интересный, но уже мёртвый экспонат. — Подойди ближе, Принц‑Дракон, — сказала я. — Дай северной крысе шанс выцарапать тебе второй глаз. Его улыбка стала шире, опаснее, обнажая зубы. — Слушайте, как она шипит, — бросил он тихо, будто у него были слушатели, кроме мёртвых. — Прямо как ваш Север: много холода, много слов, мало смысла. Он двинулся ко мне. Не торопясь. Меч опущен, но каждый шаг был как удар молота по наковальне. Он двигался, как человек, который уже выиграл, и теперь просто выбирает, как именно добить. Я отступила, не от страха — от жара сзади. Справа всё ещё пылал лазарет, слева билось в агонии что‑то огромное и чёрное — лошадь или человек, не разобрать. Позади — Харренхолл, его тень падала на землю, как вторая ночь. — Целительница, — заметил он, скользнув взглядом по моему переднику и рукам. — Сноу. Северное лицо. И кинжал, который сталью не назовёшь. Он чуть склонил голову набок, как птица. — Ты куда полезнее, чем кажешься. Кристон обрадуется такому трофею. — Я не твоя добыча, — сказала я. — Всё, что дышит под этим небом, — спокойно ответил он, — добыча чьего‑то дракона. В его голосе не было ярости — только спокойная уверенность. Я поняла: если останусь здесь, под открытым небом, где Вхагар кружит, как чёрная смерть, у меня не будет ни шанса. Ни чудес, ни богов. Только огонь и сталь. Харренхолл, стоящий за моей спиной, был построен как убежище от врагов. И стал усыпальницей. Может, он станет нашим гробом. Но перед этим — даст мне тень. Я развернулась и побежала к замку. Грязь чавкала под сапогами, цеплялась, тянула вниз, но Север научил бегать по куда худшим дорогам. Я рванула к оплавленной стене, к пролому, где когда‑то, возможно, стояла дверь. Спина горела от его взгляда, но я не оглядывалась. Харренхолл приближался. С его башен стекал дождём тёмный мох, трещины в камне напоминали шрамы. Оплавленные края стен блестели, как застылое стекло. Казалось, что замок сам наблюдает за нами, глядит пустыми чёрными глазницами окон. Я перескочила низкий обломанный вал и нырнула в пролом. Воздух внутри был другим. Холодным. Сырость и плесень били в нос, как старый подвал, в котором веками гнили тайны. Но под этим холодом был ещё один — тонкий, северный, царапающий кости. Холод, которого не должно было быть в Речных Землях. Кинжал у меня на поясе дёрнулся, словно узнал. Рукоять, ещё недавно тёплая, стала ледяной. Я сжала её рукой, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Снаружи гул боя и рёв дракона стал глуше, сменился гулким, пустым эхом. Шаги за моей спиной стали отчётливее. Он вошёл. — Знаешь, как умер Харрен Чёрный, северянка? — его голос разошёлся по двору, отразился от стен и вернулся, умноженный, так что трудно было понять, откуда звучит. Внутренний двор Башни Плача был завален обломками. Огромные, оплавленные глыбы камня громоздились в хаотические кучи. Когда‑то здесь были залы, галереи, лестницы. Огонь Эйгона превратил их в застывшую волну, остановившуюся в момент удара. Я прижалась спиной к толстой колонне, шершавой, влажной, ощутила, как холод камня пробирает через тунику. — Он поверил в толщину стен, в высоту башен, — продолжал Эймонд, — думал, что камень выдержит всё. Его шаги были размеренными. Шпоры звякали, поножи скребли по камню, плащ шуршал, задевая края обломков. Он шёл, как турист по развалинам. — И он был прав, — сказал принц. — Камень выдержал. Только Харрен — нет. Я разжала кулак, только сейчас понимая, что до боли стискивала край колонны. Ладонь жгло, кожа была разодрана, кровь смешивалась с сыростью камня. «В подвалы, — подумала я. — Вниз. Там тесно. Там меч ему помеха, а мне — шанс». Я сделала аккуратный вдох, заставляя сердце стучать тише, выглянула из‑за колонны. Он был в десяти шагах. Чёрный силуэт на фоне далёкого зарева лагеря. Меч в руке опущен, но вся фигура — натянутая струна. Голова медленно поворачивалась, глаз цеплялся за тени. На его левой поножe, в районе бедра, темнело пятно. Кровь. Она сочилась медленно, но верно, впитывалась в кожу ремней. Он слегка припадал на эту ногу. Рана. Небольшая, но настоящая. Я опустила взгляд и нащупала у своих ног камень. Тяжёлый, с острым краем. Сжала его в ладони. — Выходи, северная девка, — позвал он лениво. — Я не стану делать с тобой того, что делают солдаты с пленницами. Ты нужна живая. Он остановился, чуть повернувшись ко мне. Сапфир в глазнице поймал бледный луч луны, пробившийся сквозь дым, и на миг его лицо стало почти прекрасным — мёртвой, каменной красотой статуи. — Целительница, — повторил он. — Сноу. С кинжалом из северных страшилок. Ты можешь пригодиться королю. Кровь шарахнулась к вискам. «Мало ему сжечь лазарет. Ему нужны мои руки, моя голова, моя шея на верёвке». Я бросила камень. Не в него — в дальний угол двора, туда, где на груде железа валялись ржавые цепи и обломки решёток. Звон разнёсся по двору, оглушительный в тишине камня. Цепи отозвались звоном, будто кто‑то дёрнул их. Эймонд развернулся мгновенно. Корпус — туда. Меч — туда. Взгляд — туда. Я рванула. К чёрному зеву арки, ведущей вниз. Там было тесно, темно, сыро. Там я могла исчезнуть в щели, где не пройдёт человек в латах. Камень под сапогами был влажным, скользким. Колено отозвалось болью, когда я перескочила с одного обломка на другой, но я почти чувствовала губами прохладный ветерок из подземелья. — Ага, — сказал он у меня за спиной. Свист рассёк воздух прежде, чем я успела понять, что именно он метнул. Удар пришёлся сзади, под колени — не сталь, а тяжёлое, кожаное, железом окованное: ножны. Ноги подкосились, я рухнула вперёд, не успев выставить руки. Лицо встретилось с камнем. Губы лопнули, рот наполнился железным вкусом крови и пылью. В глазах вспыхнули искры. Кинжал вылетел из пальцев, скользнул по камню, звякнул о что‑то и исчез в тени между обломками. Я попыталась перевернуться, прижать руки к голове. Сапог опустился мне на спину, вдавливая в землю. Вес лат и тела прижал так, что рёбра затрещали. — Попалась, — произнёс он негромко, почти довольным тоном. Он навалился сильнее. В лёгких стало пусто, как в выжатой бурдюке. Пальцы заскребли по камню, не находя опоры. Он ухватил мою косу, намотал на перчатку и дёрнул вверх. Спина выгнулась дугой, она заныла, голова запрокинулась так, что я увидела свой же локоть, кровь, стекшую с подбородка и его сапог. — Быстрая, — сказал он. — Для бастарда. Он наклонился, поднял кинжал. Обсидиан засверкал в его руке, но не так, как сталь — глухо, темное, с внутренней синевой. Он поверил клинок, изучая рукоять с рунами, как знаток вина крутит кубок. — Старое стекло, — тихо проговорил он. — Настоящее. С рунами Первых. Где взяла, Сноу? — Подарок, — прохрипела я. — Чтобы убить чудовище. Он улыбнулся, но в улыбке не было веселья — только голая жестокость. — Чудовищ, — повторил он, пробуя слово. — Чудовищ убивает сталь и огненный Вхагар. Не стеклом из сказок, которые пугают ваших северных детей рассказами о белых демонах в ночи. Слово «белых» прошло по воздуху, как холодок. В ту же секунду кинжал в его руке стал ледяным, тонкая изморозь легла по кромке, как будто кто-то дунул севера. Я видела это. Он — нет. Или сделал вид. И в этот момент над нами взвыло небо. До этого рев Вхагар звучал над палатами — то ближе, то дальше, жадный, торжествующий. Теперь он изменился: в нем появилась настороженность, тяжёлое, протяжное недовольство, как у зверя, учуявшего что-то, чего не понял. Тень открыла двор. Ветер ударил сверху, взъерошив мне волосы, несмотря на его хватку. Камень под нами дрогнул. Где-то над головой послышался треск. Не резкий, а тянущийся, но от этого только страшнее, как если бы ломали не дерево, гигантского позвоночника. Пыль посыпалась сверху, забивая глаза, рот, нос. В трещинах старых кладок зашуршали мелкие камни. Вхагар садилась. Не на ровном поле перед стенами, а прямо на одной из стен Харренхолла — ту самую нижнюю, под которой мы стояли. Она чувствовала что-то внизу, под руинами: тонкий, ледяной запах, зов, не менее древний, чем огонь в ее груди. Она чувствовала лёд, просачивающийся из подземелий, руны, шепчущиеся в темноте, и кровь Таргариенова, что уже пролилась здесь и ещё прольётся. — Нет… — выдохнул он. Это «нет» было не из тех, что говорят ребёнку, отбирая игрушку. Это было зло, обиженное «нет» человека, на чью революцию осмелились плюнуть. — Вхагар, дохаэрис! — рявкнул он вверх, на Высоком Валирийском, как бросают кнут. — Стоять! Но драконица не слушала. Ее вес осел на стену. Камень стонал. Треск становился всё громче. Я подняла взгляд так, медленно помахала рукой, сжимая мою косу. Над краем двора, вместо полоски неба, теперь висела темная, трескающаяся масса стены. В трещинах шевелились искры, брызгалась пыль. Плита начала падать. Не уверен. Внутри. Прямо на нас. У него был выбор. Позади, в нескольких шагах, зиал пролом, через который он вошёл во двор. Один рывок — и он мог бы отскочить, оставить меня здесь, под камнем. Тело, прижатое его сапогом, не успело даже прикрыть голову руками. Я видела, как его глаз встретился вверх, к падающему камню, потом — к пролому, потом — ко мне, распластанной на грязном полу, и снова — вверх, туда, где его дракон, старший и упрямее, чем он сам, выбирал, куда опуститься, исходя не из приказа, а из древнего генератора. Он выругался. Зло, грязно, по‑валирийски. И отпустил мою косу. Не для того, чтобы бежать. Он ударил меня плечом в грудь, сбивая с места, и мы покатились по камню. Мир закрутился: обломки, пыль, обрывки неба, тень стены, свист воздуха. Мы врезались в темный проём старой арки, ведущей вниз, в подвалы. Он навалился сверху, вжимая меня в пол. Его руки сомкнулись у меня над головой, латные перчатки уперлись в камень, образовав над черепом что-то вроде жалкого, но всё же купола. Его вес придавил рёбра, вытеснил оставшийся воздух. Пахло от него железом, дымом, потом и кровью. Мир рухнул. Грохот был таким, что перешёл грань звука, превратившись в чистое, ослепительное ничто. Камень сломался, крошился, падал. Большие плиты ударяли по его спине, по латам, по арке над нами, по полу. Пыль взорвалась облаком, забила рот, ноздри, глаза. Что-то тяжёлое скользнуло по его плечу, чиркнуло по моей щеке, оставив огненную полосу. Я не знал, падаем ли мы вниз, иначе мир упадет на нас. Был только грохот, вес и боль. Потом — один особенно тяжёлый удар. Всё вздрогнуло, потом застыло. И наступила Тишина. Не полная. Где‑то далеко ещё трещали огонь и камни, кто‑то кричал, может быть — дракон. Но все звуки стали словно приглушёнными, как будто нас обоих завернули в толстое одеяло из земли.