La Foudre

      Гермиона проснулась, когда зелье без сновидений прекратило свое действие.       Оправдав его использование тем, что это был необходимый костыль, чтобы уснуть без съедающих разум мыслей, Гермиона не стала оставаться в кровати. Она не хотела попасть в ловушку мыслей, для которых разглядывание потолка в теплой постели был одним из самых удобных мест для атаки на ее разум.       Живоглот, который спал в ее ногах, был удивлен такому раннему подъему, но нехотя встал и переваливаясь с лапы на лапу, поплелся за ней.       Чтобы просто быть рядом.       За окнами было еще темно, желтые фонари освещали ее тихую квартиру, потому что она даже не успела задернуть шторы перед принятием зелья. Сначала был душ, потом приготовление завтрака. Концентрация на действиях, на дыхании, на звуках. На настоящем.       Каждое свое движение старалась совершать с максимальной осознанностью, иногда проговаривая про себя то, что она делает, чтобы ни одна горькая, неудобная мысль не смогла проскользнуть к ней из–за потери бдительности.       Когда кипел чайник, она концентрировалась на звуке его свистка. Но открыв дверцу шкафа, чтобы достать кружку для кофе, замерла.       За грудой другой часто используемой посуды застенчиво выглядывал краешек ярко–оранжевой пузатой кружки с крылатой эмблемой команды по квиддичу «Пушки Педдл». И ее рыжина не могла остаться незамеченной для Гермионы.       Она призвала ее к себе невербально и также невербально отправила в мусорное ведро не касаясь.       Даже если однажды Рон и придет к ней на чашку чая, кружки с его любимой командой в ее доме уже не будет.       Она заварила растворимый кофе в свою любимую тяжелую керамическую кружку, покрытую матовой глазурью молочного цвета. Тонкая почти стертая золотая линия по краям была проведена вручную и уже почти полностью стеклась. Капли глазури снизу были слишком большими и плотными, а на дне была нацарапана еле заметная надпись — 27.09.1989. Они сделали ее вместе с папой в гончарном классе, который она посещала в десять лет.       До того как Гермиона стерла им память, кружка не представляла для нее особого значения, но теперь она очень ей дорожила и боялась разбить, поэтому никому не позволяла из нее пить.        А маленькая ложка, которой она обычно насыпала себе кофе, была подарком Рона на новоселье в эту квартиру.       Воспользовавшись ею в последний раз, она отправила ее в мусорное ведро вместе с остальными столовыми приборами, которые составляли единый комплект.       — Купить новый столовый набор, — произнесла Гермиона вслух.       Так она запоминала лучше.       Перейдя с кружкой кофе в гостиную, она, не включая свет, села в мягкий глубокий диван. Кружка с горячим кофе согревала руки, за окном продолжался вчерашний дождь, у нее был еще примерно час до того, как отправиться на работу и даже с учетом этого она придет пораньше.       Возможно, и стоило так сделать.       Но ее взгляд вдруг упал на стеллаж, где стояла их с Роном колдография — Джордж запечатлел их на открытии своего нового магазина в Фелдкрофте.       На снимке трехлетней давности Рон очень неловко обнимает Гермиону на фоне крошечного дракона, разогревающего поп–корн своим огнем.       Колдография взмахом палочки была отправлена в нижний ящик стеллажа.       Поставив кружку с кофе на тумбочку рядом с диваном, Гермиона собрала волосы в пучок и принялась освобождать свою квартиру от потенциальной боли.       Было уничтожено и убрано в ящики все, что ей хоть как–то могло напоминать о Роне или о времени, которое они провели вместе.       С радостью к этой идее отнесся Живоглот, которому досталась игрушечная плюшевая мышь, которую Рон подарил ей в один из дней просто так.       Фотографии, безделушки, игрушки, письма, перья, свитера, варежки, носки, магниты на холодильник, подушка, настольная лампа, книги — она не просто убирала с глаз долой прошлое, она очищала пространство для будущего.       А ведь она планировала взять отгул на случай, если посиделки после возвращения Рона затянутся на долго и ей придется остаться у него на ночь.       И слава Мерлину, что она этого не сделала.       Довольная первым шагом к свободе, она надела форму работника Гринготтса и отправилась на работу.       Кто мог быть лучшим кандидатом на должность руководителя направления магической безопасности в Гринготтсе, как не тот, кто успешно ее нарушил?       В самые тяжелые моменты работы с гоблинами, которые вместо дискриминации магглорожденных дискриминировали всех волшебников, работающих в банке, без разбора, Гермиона напоминала себе, что когда–то с лучшими друзьями обошла все системы их безопасности и даже украла дракона.       Когда Гермиона была назначена в банк простым специалистом по безопасности решением самого Министерства магии, гоблины ее невзлюбили. За спиной всегда шептались, открыто игнорировали, отказывались сотрудничать и саботировали ее рабочий процесс.       Но когда Гермиона представила проект новых защитных заклинаний, включающий в себя многоуровневые ловушки, не изменяющие гобинскую магию, а усиливающую ее и показала их безупречную работу и полезность на деле, то она заслужила доверие Старшего гоблина Рагнека.       Он повлиял на то, чтобы отношение других гоблинов к ней стало более нейтральным. Таким образом, они начали сосуществовать вместе.       Последствием ее энтузиазма стало то, что всех ее коллег–волшебников из отдела магической охраны уволили, отдав обязанности четырех человек ей одной, просто потому что она могла справиться.       Пусть и ценой своего свободного времени.       Уже через год ей поручили курирование главного гринготтского охранника — гебридского черного дракона.       И он был главной ее причиной оставаться на этой работе в течение вот уже трех последних лет.       При соблюдении всех протоколов безопасности и правил, оставаться с ним рядом было всегда опасно. Его огонь не объяснялся, а просто случался, и Гермиона не могла не пытаться понять природу этого существа глубже.       Она была человеком рациональным, сдерживающим хаос, управляющий своим страхом, но с драконом все было иначе. То, что для нее было непредсказуемым, должно было стать системным, и с этого она начала наблюдения за ним.       Дракон реагировал на ее магию, на ее присутствие и даже на ее внутренне состояние. С ним нельзя было ошибаться, он не прощал беспечности. Но умел подчиняться и по–настоящему сотрудничать.       Гоблины прекрасно видели, что дракон относился к ней по–особенному, поэтому сразу сняли с себя все заботы о нем и переложили их на Гермиону.       Это был единственный раз, когда Гермиона была рада такому управленческому решению.       Дорогу в подземелье, несмотря на запутанность, она знала безупречно. Защитные заклинания были активированы. Согласно журналу кормления, несколько коров были доставлены ему час назад, поэтому он должен был отдыхать после сытного завтрака.       Единственное, что могло быть не так, это внутренне состояние Гермионы, но любопытство храбро побеждало страх, и она никого не просила ее заменить. Она должна была знать, насколько удалось ей закопать свою боль вглубь себя, сможет ли почувствовать это дракон, и если да, то чем это опасно для нее.       Это было безрассудно — да. Интересно — безусловно.       Поэтому по дороге в подземелье она заколдовала ежедневник, чтобы он записывал все, что происходило с драконом.       Убедившись однажды, что парящий рядом с ней в воздухе ежедневник дракона совсем не беспокоит, Гермиона стала делать это часто, но только когда не видели гоблины.       Такое увлечение нужно было держать от них в тайне просто на всякий случай.       Как только Гермиона оказалась в огромной подземелье, где держали дракона, по тихому гулу и вибрации в полу Гермиона узнала, что он не спит еще до того, как его увидела.       Ее шаги стали медленными, но ритмичными. После того ограбления, все давно поменялось — для дракона была создана огромная арена. Длинная каменная слабо освещенная дорога, составлявшая примерно триста метров, вела к нему. Он должен был узнать ее по шагам прежде, чем сможет почувствовать запах. Прежде, чем окажется перед ним в уязвимом состоянии — посреди открытого пространства, которое он полностью контролировал, в досягаемости его смертоносного огня.       Когда она показалась ему, то остановилась и стала прямо.       — Доброе утро, — сказала она вслух.       Он не мог ее понять, но был важен только тон ее голоса и сам ритуал их приветствия — она всегда приходила и говорила одно и то же. Он привык к этому.       Дракон повернул голову к ней медленно и без рывка, просто с вниманием.       Глаза темные и блестящие задержались на ней дольше, чем обычно.       Заметка об этом была подчеркнута в ежедневнике.       Он опустил огромную голову ниже, на уровень ее глаз и вдохнул запах, наблюдая. Гоблины не были удостоены доверия оказаться в близости к самому чувствительному и слабому месту самого мощного и сильного существа магического мира — глазам.       У Гермионы каждый раз замирало сердце от этого.       Один неверный шаг или жест — и ее больше нет. Поражена огнем, который способен прожечь насквозь каменные стены этого подземелья. Убита на месте за долю секунды. При такой опасной близости спасения от огня не было.       С другой стороны — один взмах палочки Гермионы, и дракон ослеплен и беспомощен.       Он сделал глубокий вдох, а затем медленно отвернулся и выдохнул, но даже так Гермиона ощутила исходящий из его ноздрей обжигающий жар.       Отвернулся, чтобы не обжечь ее.       Все было в порядке, он признал ее.       Данные были внесены в ежедневник.       Одной из обязанностей Гермионы было следить за тем, как он реагирует на сотрудников. Она делала это каждый день до начала рабочего дня, вместо гоблинов.       «Мы поручаем Вам это потому, что ваш незаурядный ум сможет намного раньше заметить тревожные изменения, прежде чем произойдет какой–либо инцидент» — так сказал ей Рагнек.       Пусть никто не говорил, но она догадалась, что ее предшественники на этой должности погибали. Только таким образом и писался протокол безопасности, который все еще был недостаточно полным.       По колее рядом с драконом проехала тележка с гоблином и первым посетителем. Не иначе как один из богатейших волшебников страны решил пополнить свой сейф, возможно, из представителей Визенгамота, ведь старинных семейных хранилищ, путь к которым проходил мимо дракона, было немного.       Купить их нельзя ни за какие деньги, только получить в наследство по праву крови.       Сколько именно хранилищ так было, Гермионе не говорили из–за статуса государственной тайны.       Но она знала, что их не больше 30 только потому что в одном из них она бывала.       Дракон всегда провожал их пристальным взглядом, поэтому отвлекся от Гермионы. Она услышала что–то вроде тяжелого раздраженного вздоха.       А кого бы не раздражали тележки, проносящиеся прямо у тебя перед носом каждый день?       Но и наличие дракона было связано с необходимостью защиты именно этих хранилищ, оберегаемых не только им, но и государством.       Гермиона подошла к каменному столу вдали от дракона и внесла необходимые заметки. Проверила охранные чары, и ушла, не поворачиваясь к дракону спиной.       Дальше день в Гринготтсе шел ровно. Она собрала данные о повреждениях за последний месяц, чтобы внести их в отчет, закончила расчеты к новой формуле ловушки на крови, сделала коррекцию охранных чар в верхних уровнях, потому что они забарахлили из–за грозы (или из–за какого–то несносного гоблина) и посетила ежедневное собрание по стратегии безопасности, которое проходило неизменно каждый день, даже когда они ограбили хранилище Лестрейндж.       Гермиона была единственной волшебницей, которую туда допускали, но с ограничением: ей нельзя было ничего спрашивать и говорить, только слушать. Свои вопросы и предложения она могла сказать только напрямую Рагнеку после предварительной записи. Но посещать собрание считалось ее главной обязанностью, а опоздание приравнивалось к личному оскорблению всех двенадцати гоблинов, отвечающих за безопасность вместе с ней.       Каждый раз после собрания Гермиона чувствовала себя уставшей и измотанной, и она старалась не думать о возможном магическом воздействии самих гоблинов, которые терпели ее с трудом.       Пройдя по красивому мраморному коридору к большой лестнице наверх, ее остановил мягкий мелодичный голос:       — Гермиона!       Обернувшись, она увидела, как к ней спешит молодая девушка — грациозная, стройная и высокая, в фирменной форме сотрудника банка. Длинные белокурые волосы были идеально ровными и блестящими словно шелк, большие добрые голубые глаза смотрели с большой теплотой, а очаровательная улыбка не могла не вызвать ответную улыбку Гермионы.       Это была Габриэль Делакур, младшая сестра Флер, которая полгода назад была принята на службу в банк и попала под руководство Гермионы.       Семья настояла на получении такого опыта, как только ей исполнилось семнадцать лет. Престижно, стабильно, полезно — этими словами, а также безапелляционным тоном пояснили выбор, сделанный за Габриэль, ее родители и старшая сестра, несмотря на все сопротивления.       Она согласилась скорее из любви и уважения к ним, чем потому что аргументы были убедительны.       По личной просьбе Билла Уизли Гермиона стала ее наставником.       Но не было и дня, когда Гермиона не замечала, как большой магический потенциал девушки гаснет в стенах, которые ей ненавистны, рядом с гоблинами, которые ее ненавидели, кажется, больше всех.       По их мнению, попасть работать в Гринготтс должно быть сияющей мечтой и недостижимым вознаграждением для любого негоблина, а Делакур не могла стереть недовольство с лица.       Но и поводов уволить ее у них не находилось — она выполняла свою работу точно и правильно. Безынициативно, без переработок, но за это не увольняют.       А еще ее не наказывали за ошибки. За ее ошибки наказывали только Гермиону.       «Вы не наказаны, мисс Грейнджер. Вы — ответственны», — говорил Рагнек, а Габриэль кипела от негодования. И училась не ошибаться, чтобы не подставлять.       Совокупность всех этих особенностей и обстоятельств создали между ними неозвученную теплоту даже при внешнем соблюдении субординации.       Гермиона не могла не замечать, как Габриэль ловит каждое ее слово, использует все, чему она ее научила, читает то, что невзначай упоминает. Молодость, магический талант и интерес девушки к знаниям не могли оставить Гермиону равнодушной к ней.       — Ты после собрания как выжатый флоббер, — с сочувствием сказала Габриэль, осматривая Гермиону.       В ответ она слабо улыбнулась ее сравнению.       — Флобберу хотя бы дают спокойно полежать, — ответила Гермиона, устало выдыхая.       — Только не говори, что у тебя опять не хватило времени, чтобы поесть.       — Естественно, — ответила Гермиона и добавила полушутя–полусерьезно, — я надеялась, что ты пригласишь.       — Твои надежды оправдались, — улыбнулась Габриэль. — Пойдем ко мне?       Габриэль имела в виду свою крошеную с одним выходящим на задний двор небольшим окном — единственное помещение во всем огромном банке, которое гоблины смогли выделить для Габриэль.       Кабинет Гермионы был просторным и светлым, на восьмом этаже, и из него открывался прекрасный вид на Косой переулок. Но бывать Гермионе в нем за день удавалось лишь пару раз, потому что приходилось передвигаться по огромной территории банка без магии — трансгрессировать разрешалось только гоблинам. — Может быть лучше ко мне? — предложила Гермиона свой кабинет. — Ну нет, там нам спокойствия не дадут. Как только узнают, что ты села за свой стол, у Рагнека завоет сирена, оповещающая о твоем бездельничестве. А ко мне они не сунуться.       — Ладно, — сказала Гермиона. — Но, если им потребуется, они меня везде найдут, ты же знаешь.       — А мы будем верить в лучшее, — подмигнула ей Габриэль.       Кабинет Габриэль, если его можно было так назвать, отражал свою хозяйку настолько, насколько это было возможно.       Заполненные свитками и фолиантами шкафы совсем не отвлекали на себя внимание. Первым, что бросалось в глаза, было большое количество комнатных растений. Гермиона знала название лишь немногих их них — фикус, бегония, алоэ, монстера, разные виды орхидей.       Для некоторых растений был создан искусственный свет, потому что из окна он не попадал.       Гермиона также отметила, что каждый раз Габриэль колдовала новые фоновые звуки — шум дождя, потрескивание огня, морской прибой.       В этот раз было пение утренних птиц. Тихое, ненавязчивое, мелодичное.       Габриэль увеличила размер своего рабочего стола и взмахом палочки создала сервировку из канцелярских принадлежностей — тарелки, столовые приборы, бокалы и салфетки.       — Вуаля, — сказала она с французским акцентом и улыбкой.       — Это прекрасно, — искренне похвалила Гермиона.       Она сдержала внутри слова о том, что с такими выдающимися способностям к трансфигурации Габриэль нечего было делать в Гринготтсе.       Они сели по обе стороны стола, и Габриэль в этот раз угостила Гермиону домашней едой, приготовленной Флер. Такой мягкой и сочной говядина с грибами в сливочном соусе у Гермионы никогда не получалась. Габриэль с энтузиазмом предложила добавить к их обеду по бокалу красного вина, но один лишь взгляд Гермионы вызвал ее звонкий искренний смех.       Она пошутила.       Или сделала вид, что пошутила.       Обед прошел легко и непринужденно с подробными рассказами о глупости гоблинов, которые на самом деле высокомерно считают себя самыми умными на свете.       Габриэль была интересным рассказчиком, Гермиона слушала ее внимательно и много улыбалась.       Ближе к концу их обеда ей стало даже немного страшно от того, что боль не давала о себе знать, не металась в груди под замками, не старалась вырваться. От было не по себе, словно она копила силы, чтобы нанести Гермионе сокрушительный удар. Вдруг боль внутри смеется над ней, дает немного еще немного времени для наслаждения жизнью, чтобы потом проткнуть насквозь?..       — Можно спросить?       — Конечно, — ответила Гермиона, отвлекаясь от своих размышлений.       — Рон Уизли… — произнесла она осторожно, подбирая слова. — Был важен для тебя?       — Да, — ответила Гермиона на выдохе, без раздумий. — Мы были вместе долго.       Габриэль смотрела внимательно, не перебивая.       — Выросли вместе. Прошли через очень многое. Иногда кажется, что в таких условиях связь рождается автоматически.       — Так у вас… были отношения?       Гермиона вздохнула.       Конечно, Габриэль ничего не знала, потому что жила во Франции. Но все остальные члены его семьи видели. Их пару воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Они всегда были вместе.       — Да. Я считаю, что были, — твердо ответила Гермиона. — Потому что было все, что отличает отношения от дружбы. Особое доверие, нежность, разговоры…       — Ну, а… То самое? — полушепотом спросила Габриэль.       — Да. Конечно.       — А ты знала, что у него другие отношения?       — Нет. Я узнала вчера. Но я удивлена, что и ты об этом знаешь.       — Потому что он заходил к нам вчера в Ракушку.       Услышав это, Гермиона почувствовала растущее волнение, словно она не хотела знать небезопасных подробностей, которые могли спровоцировать взрыв притаившейся боли.       — В глубине души я понимала, что его отъезд — это решение, после которого может не стать никаких нас. Но для меня четыре месяца — это не срок, я надеялась все начать сначала после его возвращения, а ему был необходим этот рост над собой. Но он остался там на два года, мы почти не общались… Все, что произошло — вполне логично.       — Но он не обозначил перед отъездом, что между вами все кончено? Или хотя бы пока был там? — любопытствовала Габриэль.       — Нет, но и я не говорила, что его жду и на что–то надеюсь. Да и мы никогда не обозначали наши отношения, не давали этому название. Так что, он ничего мне не должен.       — Гермиона, он должен, — возразила Габриэль с удивлением. — Он оставил тебя в подвешенном состоянии. И просто уехал. И вернулся с невестой!       Именно когда Габриэль произнесла вслух то, что произошло с Гермионой, вместо боли она почувствовала неприятную и вязкую жалость к себе.       Так хотелось согласиться: да, он поступил как настоящий козел.       Но она не хотела быть жертвой чужих решений.       Это она не обозначила границы дозволенного сразу. Она позволила себе надеться, что все сложится само, она не обсуждала с ним совместное будущее и не говорила, что хотела бы делить это будущее с ним.       — Извини, Гермиона, что лезу не в свое дело, — добавила Габриэль эмоционально. — Просто я считаю тебя потрясающей. И мне за тебя искренне обидно!       — Не нужно, — сказала Гермиона, придавая голосу бодрость. — Все в порядке, правда. Иногда отношения нужны для того, чтобы яснее увидеть, чего ты больше не хочешь.       И Рон все это увидел.       — Давай сделаем расклад?       — Что?       Из одного из стеллажей в руки Габриэль приземлилась колода старинных и больших карт.       — Таро.       Гермиона была поражена.       — Волшебница с яркими способностями к такой точной науке, как трансфигурация — играется с картами?       Для Габриэль такое объяснение было едва ли не оскорбительным.       — Не говори так, Гермиона, — она начала успокаивающе поглаживать колоду словно любимую кошку. — С ними нельзя играть. Зато они с тобой могут.       Гермиона усмехнулась.       — Ты невероятно умна. А значит, часто подвергаешь все сомнению. «И критическое мышление у тебя очень развито», —сказала Габриэль и медленно начала мешать карты.       — И?       — И значит, не отвергнешь новый способ получения информации, пока его не опробуешь.       — Возможно, но этот способ для меня далеко не новый, потому что на уроки прорицания в школе я ходила.       — Да что может ваша английская школа прорицаний, — усмехнулась Габриэль. — Увидеть гримма в чаинках, и на том спасибо. Высшие силы от вас давно отвернулись. Не обижайся.       — Будто бы они отвернулись из–за меня, — улыбнулась Гермиона, и Габриэль подарила ей ответную улыбку:       — Вряд ли, но интеллектуальная гордыня для них самая непривлекательная черта.       — Ну, значит, с картами у меня ничего не получится.       — Хорошо, что я ей не обладаю, — торжественно произнесла Габриэль, а затем сказала серьезно. — Три карты, узнаем, чего ждать.       — Ты предсказываешь по ним будущее?       — Я ничего не предсказываю, — ответила Габриэль, переведя свой взгляд на тасовку карт. Она делала это так размеренно и ритмично, что Гермиона невольно засмотрелась. — Я даю будущему заговорить, когда оно хочет.       В чем Гермиона не сомневалась точно, так это в своей способности к концентрации. И если она будет концентрироваться на плохом, это обязательно с ней случится, но ни мистики, ни магии в этом не было. Только сила воли и выборочность внимания.       — А можно узнать о настоящем? — спросила Гермиона.       Габриэль выглядела так, словно разговаривала с картами, а затем медленно кивнула.       Да.       Она больше не выглядела мягкой, звонкой и молодой. Гермиона наблюдала, как глубокая складка пролегла между ее бровями, как дрожали губы, но при этом какой она была решительной и серьезной.       Все, что лежало у них на столе после обеда, растворилось, хотя Габриэль даже не открывала глаза. Свет стал приглушенным, пение птиц прекратилось.       Гермионе показалось, что из окна подул ветер, и она обернулась — окно было закрыто.       А Габриэль перестала мешать карты и открыла глаза, которые вдруг стали намного темнее.       Взгляды обеих девушек были прикованы к колоде. Габриэль протянула вторую руку, чтобы вытащить карту, но даже не успела ее коснуться, как она задрожала.       Одна карта из середины трепыхаясь начала вырываться из нее сама, медленно, настойчиво, а затем резко вылетела в сторону Гермионы.       Перевернутая к ней.       — La foudre, — прошептала Габриэль.       Гермиона приблизилась, глядя на перевернутый рисунок.       — Карта плохая? — сохраняя спокойствие спросила Гермиона. — Конец света, разрушение и все такое?       — Нет, — ответила Габриэль, не отрывая взгляда от карты, словно она ей не разрешала этого сделать. — Это карта внезапного вмешательства.       Габриэль наконец подняла взгляд на Гермиону, в глазах ее читалось особое благоговение.       — Ты видела, что я не вытягивала эту карту?       — Да, впечатляющий фокус.       — Это никакой не фокус, Гермиона! Это не я, не моя магия.       — Чья же тогда?       — Это вмешательство судьбы. Она заявляет о себе. И я благодарю, то меня сочли достойной.       Габриэль сложила руки в замок и приложила к губам в молитвенном жесте.       — Так что все это значит?       — Ой, прости, я просто… У меня просто никогда не было такой связи с судьбой. Гермиона, это — свет, который прольется на то, что рушится. Старое отжило свое, оно рухнет. Здесь нет выбора, выбор уже сделан.       — Это про… — сказала Гермиона, но Габриэль ее мягко перебила.       — Нет, это только про тебя. Она о том, что ты уже платишь цену, но незаметно для себя.       Гермиона снова посмотрела на перевернутую карту и спросила:       — Ты сказала, что не вытягивала карту. Так может быть, стоит вытянуть?       — Нет. Нельзя. Это будет недоверие. Мы должны быть благодарны за этот ответ, лучше его и не придумаешь. Если я вытяну еще одну карту, то они могут обидеться.       — Мы ведь еще говорим о картах, у которых нет самосознания? — пытаясь ослабить создавшееся напряжение, улыбнулась Гермиона, но вдруг громкий рев гоблина вернул в реальность.       — МИСС ДЕЛАКУР!       Габриэль быстро встала, взмахом руки убрала карты и тихо сказала:       — Гермиона, пожалуйста, верни все как было, на случай если гоблины придут.       И после этих слов быстро убежала из кабинета.       Гермиона вздохнула, встала из–за стола, и произнесла «Эванеско», возвращая и стулья к прежнему виду.       Соглашаясь на гадание Габриэль, она надеялась услышать что–то утешающее и поддерживающее. Значение этой карты можно было связать с той самой болью, которая связанная находилась у нее в груди. Этого она и боялась больше всего.       Оглядев кабинет внимательным взглядом, предполагая, к чему еще мог бы придраться в кабинете Габриэль дежурный гоблин, она заметила на стене много колдофграфий разного размера.       Любопытство заставило ее сделать один большой шаг — размеров комнаты хватило, чтобы подойти к окну, справа от которого был самый личный уголок ее подопечной.       Там было несколько семейных фотографий — где Габриэль и Флер школьной форме, а рядом с ними родители; свадьба Билла и Флер, на которой ей было всего лишь 11 лет; две большие фотографии самой Габриэль, где она в роскошных нарядах на каких–то светских мероприятиях. А ближе к окну, но на видном месте — маленькая фотография, о которой она совсем забыла.       На ней в рабочих мантиях стояли Габриэль и Гермиона на входе в Гринготтс. Их фотографировал Билл.       Гермионе стало очень приятно, от мысли, что она тоже занимала определенное место в жизни этой девушки.       Она улыбнулась и отвернулась к окну, словно таймер отмерил время и прозвенел, напоминая о том, что она рассматривала личные фотографии без разрешения.       Переведя внимание на окно, Гермиона отметила, что это был самый неприятный и жуткий вид из всего здания банка.       На вход в Лютный переулок.       Совсем не освещаемый фонарями, узкий и темный, он напоминал какую–то яму прямиком из волшебного мира яркого и светлого Косого переулка.       Казалось, что там никто не должен жить, но Гермиона знала, что с Лютного переулка начинается целый квартал, по размерам подходящий под слово «город».       Город в городе со своими законами и наказаниями. Опасный и неприветливый.       Именно поэтому Гермиона обратила внимание, когда из этой черной дыры вышел молодой человек в наглухо застегнутом черном пальто и остановился на самом углу, не выходя дальше и озираясь.       Он откинул назад белоснежные волосы и скрестил руки на груди.       Если бы не эти волосы, Гермиона никогда не обратила бы внимания, никогда не стала бы продолжать смотреть.       Но это были слишком знакомые волосы, чтобы их не заметить.       Он стоял так несколько минут и Гермиона напрягала все свое зрение, чтобы получше разглядеть его лицо.       Вдруг она ошибается, и это совсем не Драко Малфой.       Но то, что произошло дальше, развеяло все сомнения.       К нему подошла низкорослая брюнетка со стрижкой каре, и вот ее она узнала точно, потому что видела на колдографии буквально вчера. Пэнси Паркинсон.       Они обменялись с Драко Малфоем несколькими фразами, она коснулась его плеча естественно, словно это было в порядке вещей, но он не ответил ей тем же.       Он засунул руки в карманы и кивнул в сторону Лютного переулка, пропуская ее вперед. Снова напоследок осмотрелся и пошел за ней.       Счет шел на секунды.       Если Пэнси обманывает Рона, то Гермиона должна была ему сказать. А если нет, никто никогда не узнает о том, что она их видела сегодня.       Просто чтобы убедиться, ради самой себя, что Рон не ошибается в ней…       Дальше все происходило слишком быстро.       Воспользовавшись своей должностью руководителя, она заставила окно исчезнуть на пять секунд и попала сразу на задний двор Гринготтса.       Скрыв себя дезиллюминационными чарами, она быстро последовала за ними.       По дороге она накладывала также заклятия отсутствия запаха и звука ее шагов.       Глаза не сразу привыкли к темноте Лютного переулка, но ей стало не по себе просто от ощущений сырости и холода, а не от отсутствия света.       Она быстро нашла их именно благодаря его росту и светлым волосам. Если он здесь жил, то совсем не старался быть незаметным.       Гермиона почти бежала за ними, обходя зловонные лужи и ямы. Брусчатка была неровной, разбитой и скользкой из–за недавнего дождя.       Если бы она могла обратить внимание на обитателей Лютного переулка когда солнце уже садилось за горизонт, то увидела бы по большей части озлобленных и опасных волшебников, оказавшихся на дне жизни или выбравших сами такой путь. Но объединяли их голодные взгляды и жажда добычи — любой. Что–то отнять, вырвать, лишить любой ценой, и за этим они выходили на улицы из своих домов.       Деревянные, окрашенные черной краской многоэтажные дома переулка плотно прилегали друг к другу, словно поддерживая, чтобы не рухнуть. Какие–то из них заваливались на соседний дом, а тот, в свою очередь, на еще один. Все это выглядело ветхо и небезопасно, словно удар по одному из них мог разрушить весь переулок как карточный домик.       Следуя по пятам за невестой Рона Уизли, Гермиона даже не заметила, как несколько раз свернула с Лютного переулка в какие–то другие, более узкие и темные, в которых никогда не была, и как иногда ее замечают другие волшебники, когда она оказывается слишком близко к ним.       Ни одно, даже самое мощное дезилюминационное заклинание, никогда не сравнится с мантией–невидимкой Гарри. Но следить за слизеринцами было не впервой, все было ровно как и в школе, только теперь она была одна.       Если они не замышляют ничего плохого, то слава Мерлину, пусть так тому и будет.       А если нет, то Гермиона здесь.       Наконец, Драко и Пэнси остановились возле одного из деревянных домов, ветхого, как и все остальные, но узкого и многоэтажного. На верху красовалась треугольная крыша с мансардой и разбитым круглым окном.       Драко пропустил Пэнси вперед, снова осмотрелся и закрыл за собой дверь.       Тот, кому нечего скрывать, не стал бы оглядываться с таким подозрением, да еще и так часто.       Гермиона встала под козырек дома напротив и начала ждать, когда загорится свет.       Самый верхний, пятый этаж. Под мансардой.       Разглядеть что–то с ее положения было просто невозможно, поэтому ей ничего не оставалось делать, как ждать.       Какие только волшебники не проходили мимо нее: с арбалетами, в трехметровых цилиндрах, со стаей белых попугаев над головой, с топорами, но чаще всего с зелеными бутылками. Пили на ходу и глотали медленно.       Гермиона предположила, что это какой–то алкоголь.       Время шло. Никто не выходил. Свет не гас.       Если бы они занимались любовью, они бы наверняка выключили свет.       Хотя это лишь мнение Гермионы.       Медленно температура становилась ниже. Осень спокойно передавала свои права настоящей зиме, которая особенно сильно ощущалась в Лютном переулке.       Нет поддерживающих температурный режим чар.       Ноги в кожаных осенних ботинках начали сильно замерзать, из–за чего она начала переступать с одной ноги на другую.       — Скучаешь? — раздался прямо над ухом Гермионы низкий зловещий шепот, от которого она от неожиданности коротко вскрикнула и отпрянула.       Волшебник лет пятидесяти бесшумно вышел из двери своего дома, под козырьком которого она стояла, и одним взмахом волшебной палочки снял ее дезиллюминационные чары.       Но первое, о чем подумала Гермиона, это не о своем спасении, а о том, что если Драко выглянет в окно, он ее заметит.        — Какая красавица! Таких сладких у меня давно не было, — криво улыбнулся он и уже поднял палочку, как Гермиона определила на долю секунды, воспользовавшись Экспеллиармусом.       Ее время нахождения здесь закончилось уже тогда, когда ее обнаружили, но тревога быть замеченной стучала в ее висках и требовала быть успокоенной. Она наделась никого не увидеть в единственно горевших окнах дома, за которыми она следила.       Подняв свою голову к онам на пятом этаже, чтобы просто убедиться в последние секунды, что за ней никто не наблюдал, она встретилась с пристальным взглядом того, кого и боялась увидеть.       Драко Малфой ее заметил.       В этот момент Гермиона трансгрессировала.