Под Теми Же Небесами

Небесные чертоги пребывали в редком, почти обманчивом спокойствии после истории с Белым Бедствием. Это было не то живое умиротворение, что приходит с радостью, а скорее выдох после долгого напряжения тишина, в которой еще ощущались отголоски прошлого, но которая все же казалась устойчивой. Казалось бы, ничто уже не способно разрушить это равновесие: ни судьбы смертных, ни интриги Небес, ни сама воля времени. Небожители возвращались к привычному ритму, дворцы утопали в мягком сиянии облаков, и сама Небесная столица выглядела так, будто навсегда избавилась от потрясений. И именно тогда раздался звон колокола. Он был настолько громким, что воздух словно разорвался, а небесный свод задрожал, отражая звук во всех направлениях. Колокол звонил настойчиво, тяжело, с такой силой, будто возвещал не просто вознесение, а нечто, что не должно было произойти. Этот звук не позволял усомниться - событие было исключительным. Небожители со всех концов столицы один за другим спешили к центру, забывая о званиях и приличиях, движимые одним-единственным желанием: увидеть того, кому посчастливилось вознестись с таким оглушительным шумом. Ведь действительно, после третьего вознесения Его Высочества наследного принца Сянлэ Небеса не знали ни одного случая, способного сравниться с этим. Линвэнь направлялась туда почти бегом, что само по себе было редкостью. Ее лицо, обычно спокойное и непроницаемое, выдавало тревогу и смутное предчувствие. Слишком громко. Слишком резко. Колокол не мог ошибаться, но происходящее выходило за рамки привычного порядка, и это пугало сильнее всего. Когда она наконец достигла центра столицы и толпа расступилась перед ней, Линвэнь замерла. Удивление было бы слишком слабым словом. Это был шок. В самом центре площади, среди еще не рассеявшегося небесного света, сидела девушка, опустившись на колени и прижимая руки к голове, словно звон колокола до сих пор отдавался у нее в висках. Она выглядела потерянной, почти уязвимой, будто ее вырвали из другого мира и без предупреждения бросили в самое сердце Небес. И все же в ее позе не было суеты или паники — лишь тяжелая, сдержанная тишина, от которой становилось не по себе. Девушка была необычайной красоты. Длинные волосы цвета спелой пшеницы мягко спадали по плечам, будто в них застыл солнечный свет смертного мира. Голубые глаза, холодные и прозрачные, отливали тонким блеском топаза, и в этом взгляде не было ни восторга, ни благоговения, лишь растерянность и глубокая, скрытая боль. Ее ханьфу, выполненное в нежных оттенках голубого и светло-зеленого, струилось вокруг фигуры, словно было соткано из ветра и воды, подчеркивая ее хрупкость и странное, почти неуместное здесь достоинство. Линвэнь узнала ее сразу, слишком хорошо, чтобы сомневаться. Это была она. Наследница престола государства Циньюэ. Принцесса Цинлань. Наследница престола королевства, имя которого всегда произносили вполголоса, потому что оно осмелилось отвернуться от богов, отрицая само их существование. Государство, о котором на Небесах говорили как о дерзком, странном и обреченном, но чью истинную историю пока не знал никто. И теперь его принцесса сидела в самом сердце Небесных чертогов, вознесясь с таким звоном, будто само небо не желало оставаться равнодушным, нарушив покой, который, как оказалось, был лишь временной иллюзией. Цинлань смотрела вокруг, не в силах осознать, где именно оказалась и каким образом это вообще стало возможным. Еще мгновение назад она была в совершенно ином месте - настолько реальном, болезненно знакомом, что его образы все еще стояли перед глазами. Мысль об этом оборвалась сама собой, словно разум инстинктивно захлопнул дверь, за которой скрывалась слишком тяжелая правда. Девушка слегка прикусила нижнюю губу, чувствуя, как знакомая горечь поднимается где-то глубоко внутри. Нет. Она не хотела вспоминать. Не сейчас. Возможно, никогда. Она снова подняла взгляд, словно надеясь, что если будет смотреть достаточно долго, окружающий мир наконец обретет смысл. Вокруг возвышались золотые дворцы — не просто богато украшенные, а будто выточенные из самого света. Их крыши мерцали, отражая небо, колонны казались невесомыми, а линии слишком идеальными, чтобы принадлежать человеческим рукам. Над всем этим простиралось чистое, безупречно голубое небо, лишенное даже намека на дым или пыль, будто здесь никогда не знали ни войны, ни страданий. Повсюду были люди, если их вообще можно было назвать людьми. Они двигались спокойно и уверенно, облаченные в невероятно красивые одеяния, струящиеся ткани которых переливались мягким сиянием. Их лица были спокойны, взгляды отстраненно ясны, словно этот мир подчинялся иным законам, где тревога и страх не имели права на существование. Каждый шаг, каждый жест казался частью давно отрепетированного порядка. И все вокруг излучало свет. Не слепящий, не холодный, а мягкий и всепроникающий, будто само пространство было наполнено тихим сиянием. Оно ложилось на кожу, скользило по волосам, отражалось в камне и воздухе, и от этого света становилось странно не по себе, слишком чисто, слишком правильно, слишком далеко от того мира, который она знала. Цинлань сжала пальцы, ощущая под ладонями холодную, гладкую поверхность камня, словно пытаясь убедиться, что это не сон и не бред уставшего сознания. Она не понимала, где находится и, что куда страшнее, не понимала, что она здесь делает. Это место не было похоже ни на один город, ни на один дворец, о которых она слышала. Оно не вписывалось в ее представление о реальности. И чем дольше она смотрела, тем отчетливее ощущала одно — она здесь лишняя. Чужая. Слишком земная для этого сияющего мира. В груди медленно нарастало тревожное, давящее чувство, смешанное с растерянностью и глухим недоумением. Если это не сон, если это не иллюзия, тогда… что же с ней произошло? И почему именно она оказалась здесь. Затем из толпы к ней приблизилась женщина — спокойным, выверенным шагом, словно весь окружающий хаос не имел к ней никакого отношения. Ее волосы были аккуратно собраны, ни одна прядь не выбивалась, а строгое темное ханьфу подчеркивало сдержанность и почти холодную собранность ее образа. Лишь приглядевшись внимательнее, можно было заметить тени под глазами — темные круги, выдававшие бессонные ночи, бесконечные расчеты и ответственность, от которой невозможно укрыться даже на Небесах. Женщина остановилась перед Цинлань и посмотрела на нее пристально, изучающе, будто сверяя увиденное с давно хранимой в памяти истиной. — Ваше Высочество. Добро пожаловать в Небесные чертоги. Меня зовут Линвэнь. Богиня литературы. Слова прозвучали ровно, без пафоса, без торжественности и от этого они ударили еще сильнее. Цинлань подняла на нее взгляд, ошарашенная, словно услышала не речь, а бессвязный набор звуков. Небесные чертоги?.. Богиня?.. Эти понятия были чужды ей с детства, почти запретны, лишенные смысла. Ее королевство не молилось богам, не возводило им храмов и не признавало их существование, и теперь одна из них стояла прямо перед ней, называя себя так спокойно, будто это было самой обыденной истиной. — Ч-что…? — голос Цинлань дрогнул, слова застряли в горле. — О чем это вы… Она сама не узнала свой голос, тихий, надломленный, полный недоверия. Все происходящее казалось дурным сном, слишком ярким, слишком нелепым, чтобы быть реальностью. Разум отчаянно искал объяснение, но не находил ни одного, за которое можно было бы ухватиться. Линвэнь лишь тихо вздохнула, и в этом вздохе чувствовалась усталость человека, который слишком часто сталкивался с непониманием и слишком редко имел возможность что-либо объяснить с самого начала. Ее взгляд на мгновение стал мягче, но затем снова приобрел привычную сдержанность. — Я провожу вас к владыке. Он вас ждет. С этими словами она сделала шаг вперед, давая понять, что разговор на этом окончен. Линвэнь развернулась и жестом велела Цинлань следовать за ней, не оставляя пространства для возражений или вопросов. Цинлань сидела неподвижно еще несколько секунд, чувствуя, как внутри нее сталкиваются страх, растерянность и глухое чувство обреченности. Она не имела ни малейшего представления о том, что происходит, кто эта женщина на самом деле и куда ее собираются вести. Но в этом сияющем, чужом мире, полном незнакомых лиц и невозможных слов, у нее не было ни опоры, ни выбора. И потому, подавив дрожь в руках и собрав остатки самообладания, Цинлань поднялась и молча последовала за Линвэнь, решив, что иногда единственное возможное решение — идти вперед, даже не зная, куда именно ведет дорога. Пока они шли, Цинлань внимательно осматривалась по сторонам, стараясь впитать в себя каждую деталь, словно если она запомнит достаточно много, происходящее станет хоть немного реальнее. Но чем дольше она смотрела, тем сильнее возникало ощущение сна, слишком ясного, слишком красивого, чтобы быть настоящим. Небесные чертоги поражали своим величием и гармонией: широкие дорожки, выложенные светлым камнем, уходили вдаль между изящных павильонов, сады утопали в цветах и зелени, будто здесь никогда не знали смены сезонов, а золотые дворцы возвышались над всем этим великолепием, отражая свет так, словно само солнце выбрало это место своим домом. И повсюду царил покой — глубокий, ровный, почти давящий, непривычный для той, чья жизнь в последнее время состояла из тревоги и боли. Этот покой пугал не меньше, чем поражал. В конце пути они остановились у огромного дворца с величественными золотыми куполами. Он возвышался над остальными постройками, словно центр притяжения всего мира, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять — это место принадлежит тому, кто стоит выше всех остальных. — Это дворец нашего владыки. Императора Пэй Мина, — произнесла Линвэнь спокойным, ровным голосом, будто называла не правителя Небес, а всего лишь очередное здание. Цинлань лишь тихо кивнула. Слова словно проходили сквозь нее, не сразу находя отклик. Слишком много всего произошло за слишком короткое время, и разум попросту не успевал за реальностью. Когда они вошли внутрь, пространство словно изменилось: воздух стал плотнее, свет — мягче, а тишина — еще глубже. На возвышении, в самом центре зала, восседал мужчина на золотом троне. Его фигура сразу притягивала взгляд. Он был облачен в богато украшенные темные одежды, под которыми виднелись белые нижние одеяния; на руках — черные наручи, а плечи покрывала массивная броня, придававшая ему вид воина, а не отстраненного правителя. Длинные черные волосы были собраны в хвост и удерживались высокой короной, а длинная челка спадала с правой стороны лица, придавая его облику холодную, почти хищную резкость. Глаза его имели необычный фиолетовый оттенок, и вокруг левого глаза были выведены тонкие золотистые узоры — знак власти, силы и чего-то куда более древнего. Пэй Мин оторвался от своих дел, отложив свитки, и перевел взгляд на девушку, словно разглядывал не человека, а редкую, противоречивую загадку. — Надо же, какова ирония судьбы, — произнес он с легкой усмешкой. — Наследная принцесса государства, что веками отрицало существование богов. Цинлань почувствовала, как внутри что-то сжалось, но все же сделала шаг вперед и поклонилась в знак вежливости. Она не понимала происходящего, не знала, по каким законам живет этот мир, но прекрасно осознавала одно: перед ней — владыка этого места, и неуважение было бы ошибкой. — Мое имя Цинлань, наследная принцесса Циньюэ, — произнесла она ровно, стараясь, чтобы голос не выдал ее растерянности. — Приветствую владыку. Пэй Мин на мгновение замер, затем удивленно приподнял брови, а после неожиданно хлопнул в ладоши, и в его жесте было больше искреннего восторга, чем насмешки. — Надо же, какая вежливая и учтивая девушка, — сказал он с живым интересом. — Я восхищен. Итак, дорогая… — он слегка наклонил голову, вглядываясь в ее лицо. — Знаешь ли ты, где сейчас находишься? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и значимый, словно от ответа на него зависело куда больше, чем она могла себе представить. Девушка подняла взгляд на владыку, все еще не до конца осмеливаясь смотреть ему прямо в глаза. В его облике, в этом троне, в самом зале было слишком много величия, чтобы чувствовать себя здесь уверенно. Немного помедлив, Цинлань все же ответила, и в ее голосе отчетливо звучала растерянность, смешанная с осторожностью. — Как мне объяснила госпожа Линвэнь… это Небесные чертоги, — произнесла она медленно, словно проверяя каждое слово на истинность. — А вы… боги. Она сделала короткую паузу, сжала пальцы, будто собираясь с духом. — И все же я не могу понять, как я здесь оказалась. Еще мгновение назад… — она оборвала себя, не желая продолжать. — Это невозможно. Пэй Мин внимательно наблюдал за ней, затем слегка усмехнулся, и в этой усмешке не было ни злобы, никакой насмешки, лишь интерес и какое-то живое, почти человеческое любопытство. — Ох, дорогая, — протянул он, откинувшись на спинку трона, — сколько же всего ты еще не знаешь. Он говорил легко, почти непринужденно, словно обсуждал не судьбу смертной девушки, а любопытный поворот в давно знакомой игре. — Начну с самого главного, — продолжил он, — боги здесь, это не только мы. Это, — он чуть наклонил голову, глядя прямо на нее, — и ты. Слова прозвучали спокойно, но их смысл был подобен удару грома. Пэй Мин поднялся с трона и сделал несколько шагов вперед, его тяжелые доспехи тихо звякнули, нарушая тишину зала. — Долгое время места богов ветра и воды пустовали, — сказал он уже серьезнее. — Эти титулы не даются просто так. Небеса не терпят случайностей, как бы ни пытались убедить в обратном. Чтобы вознестись, нужно нечто большее, чем благочестие или молитвы. Нужно деяние, способное потрясти сам порядок мира. Он остановился перед ней и широко улыбнулся, будто не скрывая своего восхищения. — А ты, Цинлань, совершила нечто поистине невообразимое. Ты вознеслась. Более того, — его голос стал почти восторженным, — ты сумела обрести сразу два божественных титула. Представляешь? Он развел руками, словно подчеркивая абсурдность и редкость происходящего. — Ты, моя дорогая, богиня воды и ветра. Слова повисли в воздухе, тяжелые и сияющие, словно золотые печати, окончательно закрепляющие ее судьбу. Цинлань не могла поверить в происходящее. Мир словно накренился, а пол под ногами стал ненадежным. Она сделала шаг назад, будто инстинктивно пытаясь отдалиться от этих слов, от этого зала, от самой реальности. Богиня? Она? Девушка из королевства, которое никогда не верило в богов, не молилось им и не произносило их имен вслух? — Это… ошибка, — прошептала она, качнув головой. — Вы ошибаетесь. Я… Слова путались, дыхание сбивалось, а в груди поднималось тяжелое, давящее чувство. Если это правда, то все, во что она верила раньше, рушилось. Если это ложь — то почему Небеса выглядели так реальны? Линвэнь, все это время стоявшая неподалеку, внимательно наблюдала за девушкой. В ее взгляде не было ни осуждения, ни удивления — лишь понимание и тихая, почти незаметная печаль. — Именно поэтому… — спокойно произнесла она, нарушая тишину, — вашем вознесение и стало столь… редким. Пэй Мин кивнул, соглашаясь. — Ты не искала богов, — добавил он. — Ты не молилась нам и не ждала чуда. Ты действовала, когда Небеса молчали. И, как ни парадоксально, именно это они и услышали. Он вновь посмотрел на Цинлань — уже не как на забавное исключение, а как на равную, пусть и еще не осознавшую свою роль. — Тебе предстоит многое понять, — сказал он мягче. — И еще больше — вспомнить. Но одно ясно уже сейчас: твоя жизнь, какой ты ее знала, закончилась. С этого мгновения ты — часть Небес. Хочешь ты того или нет. Цинлань стояла молча, с опущенными руками и тяжелым взглядом, чувствуя, как на ее плечи незаметно ложится нечто невидимое — божественный титул, судьба и ответственность, к которым она была совершенно не готова. Пэй Мин сделал шаг вперед и неожиданно легко хлопнул девушку по плечу — жест был почти дружеским, лишенным привычной для владыки Небес отстраненности. — Да не переживай ты так, — произнес он с ленивой улыбкой, словно говорил о чем-то совершенно обыденном. — Ты привыкнешь. Все привыкают… рано или поздно. Цинлань вздрогнула от прикосновения, но промолчала, все еще пытаясь удержать в голове услышанное ранее. Богиня. Ветра. Воды. Слова звучали красиво и пугающе нереально. — Линвэнь будет помогать тебе освоиться, — продолжил Пэй Мин уже более деловым тоном. — А если возникнут вопросы, можешь связаться со мной или с ней по духовной связи. Он уже собирался отойти, но вдруг будто что-то вспомнил, щелкнул пальцами и усмехнулся шире. — Ах да, ты же еще не знаешь, что это такое, — сказал он с откровенным весельем. — Ну ничего. О духовной связи тебе расскажет моя дражайшая Цзе. Он бросил на Линвэнь выразительный взгляд, полный притворного тепла и искреннего лукавства. Та ответила ему лишь тяжелым вздохом, долгим, уставшим, таким, каким вздыхают люди, на чьи плечи только что легла очередная ответственность. Не сказав ни слова, Линвэнь подошла к Цинлань и мягким, но не допускающим возражений жестом дала понять, что пора уходить. Она развернулась и направилась к выходу из дворца, ведя девушку за собой. — Я покажу вам ваш дворец, — произнесла она уже на ходу, — и подробно расскажу о ваших обязанностях как богини. Пройдемте. Цинлань оставалось лишь кивнуть. У нее не было ни сил, ни ясности ума, чтобы задавать вопросы или спорить. Все происходящее напоминало поток, который подхватил ее и нес вперед, не спрашивая согласия. Она молча последовала за Линвэнь, стараясь не отставать. Путь до ее дворца пролегал через еще более тихие и уединенные части Небесных чертогов. Пока они шли, Линвэнь говорила — спокойно, размеренно, словно читала давно заученный текст. Она объясняла, что обязанности богини воды и ветра. Она рассказала о духовной связи — особом способе общения между небожителями, позволяющем передавать мысли и ощущения без слов, вне расстояний и времени. Для Цинлань это звучало как еще одно невозможное чудо, слишком сложное, чтобы сразу его понять. — Со временем вы научитесь, — добавила Линвэнь, заметив ее растерянный взгляд. — Это приходит не сразу. Они шли дальше, и вдруг Линвэнь слегка нахмурилась, словно что-то вспомнив. — Ах да, — сказала она, — чуть не забыла. В Небесных чертогах есть три строгих правила, которые ни в коем случае нельзя нарушать. Она остановилась и посмотрела на Цинлань серьезно, без тени усталости или иронии. — Первое: запрещается убивать или применять насилие по отношению к другим небожителям, — произнесла она четко. — Конфликты решаются иначе. — Второе: запрещается появляться перед смертными в своем истинном божественном обличии. В мире смертных дозволено являться либо в маскировке, либо в облике духа. Линвэнь сделала небольшую паузу, прежде чем продолжить, и ее голос стал чуть тише, но от этого — куда весомее. — И третье, самое важное правило: запрещается вмешиваться в дела смертных при любых обстоятельствах. Цинлань невольно сжала руки. — Исключением, — добавила Линвэнь, — может быть лишь вмешательство призраков и демонов. Боги же обязаны наблюдать, но не менять ход человеческих судеб. Слова легли на плечи Цинлань тяжелее любого титула. Она еще не знала, что значит быть богиней, но уже начинала понимать: Небеса — это не награда. Это клетка из золота и света, где за красотой скрываются строгие законы и ответственность, к которой она была совершенно не готова. Когда они наконец дошли до места назначения, Цинлань остановилась, словно не решаясь сделать еще шаг. Перед ней возвышался дворец — невероятно красивый, почти нереальный, будто сошедший со страниц легенд. Его золотые купола мягко сияли под небесным светом, не ослепляя, а лишь подчеркивая величие и спокойную гармонию этого места. Архитектура была изящной и плавной, без резких линий, словно сам дворец был продолжением ветра и воды, подчиняясь их естественному течению. Вокруг раскинулся сад. Он был не пышным и вычурным, а удивительно тихим и живым одновременно. Среди аккуратно уложенных дорожек цвели фиалки — глубокого, насыщенного цвета, наполняя воздух едва уловимым, нежным ароматом. Между клумбами струился небольшой ручей, прозрачный и спокойный; вода в нем переливалась, отражая небо и золотые купола, и ее тихое журчание действовало почти убаюкивающе. Все здесь казалось продуманным до мелочей, словно созданным не для демонстрации богатства, а для покоя. Цинлань медленно вдохнула и едва слышно произнесла, не веря собственным словам: — Это… мой дворец?.. Линвэнь посмотрела на нее и спокойно кивнула, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Верно. Каждому небожителю полагается свой дворец в Небесных чертогах, — ответила она. — Я слышала, что ваши любимые цветы — фиалки. Поэтому они цветут в вашем саду. Цинлань удивленно взглянула на нее. Эта деталь — слишком личная, слишком человеческая — неожиданно тронула ее сильнее, чем золото и величие дворца. — Вы можете осмотреться, — продолжила Линвэнь тем же ровным тоном. — Вскоре вам предстоит приступить к своим обязанностям. А пока… отдыхайте. Вам потребуется время. С этими словами она развернулась и, не дожидаясь ответа, покинула девушку, оставив ее одну среди тишины, света и фиалок. Цинлань еще некоторое время стояла неподвижно, словно боялась нарушить хрупкое равновесие этого места. Затем она медленно вошла внутрь дворца. Просторные залы встретили ее мягким светом и спокойствием; стены были украшены тонкими узорами, полы — гладкими и прохладными, а воздух казался чище и легче, чем где-либо прежде. Здесь не было ни суеты, ни голосов, ни давления — только тишина, в которой начинали звучать собственные мысли. Все вокруг было так красиво… и так необычно. Слишком далеко от той жизни, которую она знала. Слишком чуждо, чтобы сразу назвать это домом. Цинлань провела рукой по холодной поверхности стены и на мгновение закрыла глаза. Этот дворец был даром Небес - но она пока не знала, станет ли он для нее убежищем или напоминанием о том, что пути назад больше нет. Цинлань прошла вглубь дворца и остановилась в своей комнате. Она была просторной и тихой, наполненной мягким светом, который отражался от светлых тканей и золотых узоров, но даже эта красота не приносила успокоения. Девушка медленно села на край кровати, словно ноги больше не держали ее, и тяжело вздохнула. Тишина обрушилась сразу, густая и давящая, и в этой тишине мысли наконец настигли ее. Ее взгляд невольно упал на золотой браслет на запястье — тонкий, изящный, с едва заметными узорами, которые она знала наизусть. Пальцы осторожно коснулись холодного металла, и в то же мгновение воспоминания накрыли ее, словно внезапная волна. …Они бежали по дворцу. Коридоры, еще недавно наполненные светом и музыкой, теперь тонули в криках, звоне оружия и запахе дыма. Цинлань задыхалась, пытаясь поспеть за матерью, крепко сжимающей ее руку. Сердце колотилось так сильно, что казалось — его услышат. Когда им наконец удалось скрыться в одном из тайных уголков, спрятанных глубоко в стенах дворца, женщина резко остановилась. Ее дыхание было неровным, но взгляд оставался ясным и решительным. Она посмотрела на Цинлань долго и внимательно, словно пыталась навсегда запомнить каждую черту ее лица, а затем сняла с запястья браслет и вложила его в дрожащие руки дочери. — Цинлань… дочка, — прошептала она, с трудом удерживая голос ровным. — Ты должна выжить. Беги. Я задержу их. Ты должна покинуть дворец и бежать как можно дальше. Глаза Цинлань наполнились слезами, страх сковал грудь, лишая воздуха. — Но, матушка… — голос сорвался. — Как я могу? Я ведь… я наследница этого королевства. Я не могу оставить свой народ… Мать резко покачала головой и сжала ее ладони крепче, почти до боли. — Сейчас под угрозой твоя жизнь! — прошептала она яростно. — Он найдет тебя. И когда найдет — убьет собственными руками, так же, как уже сделал с твоим отцом. Слова ударили, словно нож. Цинлань задохнулась, отступая на шаг. — Н-но матушка… брат… он ведь… — она не смогла закончить фразу. Ее мать на мгновение отвела взгляд, и в этом кратком жесте Цинлань увидела все — боль, предательство и окончательное понимание того, что дороги назад больше нет. Воспоминание оборвалось. Цинлань резко выдохнула и стерла слезу с лица тыльной стороной ладони. Она не хотела вспоминать то, что было дальше. Не хотела возвращаться к крикам, шагам за спиной и ощущению, будто весь мир рушится у нее на глазах. Она снова посмотрела на браслет — единственное, что осталось от той ночи, от матери, от королевства, которое когда-то было ее домом. В тишине небесного дворца золото холодно поблескивало, напоминая ей о том, что даже среди света и покоя прошлое никогда не исчезает полностью.