Проблема меня завтрашней

Наконец-то, после долгого перерыва, Кейн удосужился заглянуть в ящик предложений для приключений. Его собственные творения, полные абсурда и изнурительных испытаний, давно наскучили всем. На этот раз компания могла отдохнуть на идеях, придуманных другими. И пусть некоторые были странноваты, одно приключение запомнилось им надолго. Они очутились в баре. Это был не просто бар, а целый мир, застывший в элегантном полумраке. Пространство, казалось, дышало историей и роскошью. Стиль — утончённый микс модерна и ретро — играл на контрастах: глянцевые поверхности чёрного лака мягко светились в отсветах неоновой вывески в стиле ар-деко, а барная стойка из старого полированного дуба хранила в себе отблески веков. Стены серого бетона служили идеальным фоном для винтажных плакатов и полок, уставленных бутылками, как драгоценными алмазами. Ненавязчивый, томный джаз лился из старинного патефона, растворяясь в тихом густе голосов. От главного зала расходились арки, ведущие в другие комнаты: там мерещились зеленые сукна бильярдных столов, вспышки экранов и уютные уголки с кожаными креслами. Но истинным сокровищем этого места был сам бар. На полках, подсвеченных мягким золотистым светом, стояли бутылки, каждая из которых была шедевром. Там выстроились в ряд коньяки с выдержкой в десятки лет, тёмно-янтарные, пахнущие дубом, ванилью и тайной времени. Рядом красовались итальянские вина — бархатистые «Бароло», игривые «Просекко», насыщенные «Брунелло», в каждом глотке которых чувствовался вкус тосканского солнца. Шотландские виски, от дымных «Айлей» до медовых «Хайленд», переливались всеми оттенками осени. Были здесь и изысканные ликёры, и кристально чистый ледяной джин, и текила, хранящая жар мексиканской пустыни. И была здесь еще одна магия, самая ценная. Впервые за долгое время они ощущали себя по-настоящему живыми. В других приключениях им постоянно напоминали, что они всего лишь игрушки: лишенные чувств, боли, тепла, вкуса. Здесь же каждый нерв отзывался на реальность. Они чувствовали прохладу гладкого стекла бокала в ладони, слышали тихий звон льда. Обоняние наполнялось густыми, сложными ароматами: ванильной сладостью выдержанного рома, терпкой дубовой горчинкой виски, лёгким цветочным шлейфом дорогого белого вина. Они ощущали тепло и тяжесть алкоголя, растекающегося внутри, легкое головокружение от первых глотков, текстуру мягкой кожи дивана под собой. Это была полнота существования, забытая и такая желанная. Все друзья собрались у барной стойки, делясь историями и смехом. Атмосфера была настолько тёплой и искренней, что казалось, будто это не игровое приключение, а долгожданная встреча старых товарищей, переживших вместе немало трудностей и теперь способных просто наслаждаться моментом. Приключение нравилось всем безумно, ведь здесь каждый наконец-то ощущал себя не марионеткой, а человеком — уязвимым, чувствующим, настоящим. Джекс сидел немного в стороне, медленно потягивая виски со льдом. Он не вливался в общий поток беседы, а, подобно усталому хищнику, изучал обстановку. Его взгляд скользил по деталям: по бархатистой текстуре абажуров, отбрасывающих узорчатые тени, по сложной резьбе на деревянных панелях, по тусклому блеску медных элементов. Всё здесь было продумано до мелочей, создавая иллюзию абсолютной, незыблемой реальности. Постепенно его внимание приковала Помни, сидевшая рядом. В полумгле её черты казались особенно хрупкими. Слегка расстёгнутая рубашка открывала ключицы, прядь выбившихся из-под шляпы пепельных волос падала на щёку, а бледное личико с огромными разноцветными глазами выглядело усталым и бесконечно милым. Это зрелище до чертиков умиляло и кролика. Спустя время общее веселье у барной стойки пошло на убыль. Рагата, жаждущая азарта, предложила перебраться в игровую зону — сыграть в карты или бильярд. Все с энтузиазмом согласились. Все, кроме Джекса. Он лишь махнул рукой, оставаясь на своём месте, продолжая мерно опустошать бокал. Помни это не нравилось. Она слишком хорошо знала натуру Джека — этому мужчине пить было нельзя. Алкоголь снимал с него все оковы контроля, выпуская на волю демонов, которых он так тщательно скрывал. — Может, пойдёшь с нами? — тихо, почти робко спросила она, надеясь оторвать его от спасительного, но опасного зелья. — Пом-пом, ты что, беспокоишься за меня? — в его голосе прозвучала привычная насмешка, но в глазах, чуть затуманенных хмелем, мелькнуло что-то иное. — Вообще-то да, — не сдержалась она, перебивая. Беспокоюсь, конечно. Как же иначе… — Давай-ка я сам разберусь, что мне делать, — отрезал он, и в этой фразе сквозь лёгкую язвительность пробивалась усталая отстранённость. Стоять и подсчитывать выпитые им унции было бессмысленно. С тяжёлым сердцем Помни направилась в игровую зону. Делать нечего.

***

Комната для игр встретила её мягким светом и аурой азарта. В центре, под массивной люстрой с лампами в виде свечей, стоял величественный бильярдный стол с идеально натянутым зелёным сукном, рядом — стол для покера с фишками из настоящей кости. Стены украшали старинные шахматные доски и полки с коллекционными настольными играми в кожаных переплётах. Здесь пахло деревом, сигарами и адреналином. Помни, честно говоря, не была большой любительницей азарта. В прошлой жизни ей не доводилось глубоко погружаться в эти игры. Она оказалась не одинока — Гэнгл и вовсе не умела играть в карты. Но опытные игроки — Рагата, Зубл и Королер — с готовностью объясняли правила, и вскоре закипели нешуточные, захватывающие баталии. Неизвестно, сколько времени прошло. Помни, потягивая бокал прохладного белого вина с лёгкими нотами цитруса, отстранилась от игры. Сидя в глубоком кожаном кресле, она наблюдала за смехом друзей, но мысли её были далеко. Вернее, совсем рядом, у барной стойки. «Джекс!» — осенило её с внезапной тревогой. Она была уверена, что кролик уже давно напился в стельку, и решила проверить. Тихо выскользнув из игровой, она увидела его. Он сидел не у стойки, а на низком бархатном диванчике в нише, всё с тем же бокалом. Картина была… красноречивой. Щёки порозовели, рубашка была расстёгнута почти до пояса, открывая линию ключиц и груди, а поза — развалившись, с раздвинутыми ногами — говорила о полной расслабленности и опьянении. Это зрелище заставило кровь прилить к её щекам. — Пом-пом, приве-ет… — протянул он, голос густой, словно покрытый патиной, и полный томной неги. — Нае&3#лся уже как следует!? Может, хватит сливать банки? — выпалила она, стараясь звучать строго, но внутри всё сжималось от тревоги. Она пила дозированно, сохраняя контроль, а он явно перешёл все границы. Он всегда перебарщивал, при чем всегда. Он нигде не имел золотой середины, в отличии от Помни. Это их различало. Джекс поднял на неё взгляд и стал рассматривать её с таким вниманием, будто видел впервые. Его взгляд старался быть острым и насмешливым, но выходило размыто, из-жа алкоголя. Он скользил по её лицу: по большим красно-синим глазам, широко раскрытым от волнения, по смешно нахмуренным бровям, по пухлым губам. — Помни, — начал он медленно, с той же пьяной, самоуничижительной улыбкой. — А я тебе нравлюсь? Бл@ть? Зачем? К чему этот вопрос? Очевидно же, что это лепет пьяного ума, из той же серии, что «ты меня уважаешь?». Но на самом деле… Да, Джекса она любила. Таить это было бессмысленно — любой в цирке, наблюдая за их вечными перепалками и странной близостью, мог это заметить. Почему она, обычно такая колючая, позволяла ему прикасаться к себе? Почему её сердце сжималось от страха именно за него? Очевидно же. Но услышать такое от него — было невероятно. Она бы, может, и нашла в себе смелость ответить правду, если бы вопрос прозвучал серьёзно и трезво. А так… это была насмешка над их обоими. — Ты… пожалуй, переборщил с виски…? , — прошептала она, отводя глаза, и это было всё, на что хватило сил. Правда же заключалась в том, что и для Джека Помни была небезразлична. Он любил её — тихо, отчаянно и безнадёжно. Но в его душе зияла старая, незаживающая рана — потеря того, кого он когда-то любил. Этот шрам заставил его выстроить вокруг сердца высокие стены, нацепить маску вечного балагура и циника, подавляя любое проявление настоящих чувств. Об этом Помни пока не знала, и сейчас не время было для таких откровений. Но алкоголь — великий размыватель границ. Он растворил его защиту, смыл грим безразличия. И то, что так тщательно скрывалось, вырвалось наружу без малейшего колебания, тихо и сокрушительно: — Я тебя люблю, Помни…. Она замерла. Поверить в это было невозможно. Опился и несёт чушь. Но в тумане сознания всплыла старая истина: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке…. Мир сузился до точки. Звуки джаза, смех из другой комнаты, звон бокалов — всё растворилось в безмолвном гуле. Она стояла, не в силах пошевелиться или вымолвить слово. И тогда он потянул её за галстук. Не с силой, а с невероятной, обречённой нежностью, словно притягивая к себе единственный источник тепла в ледяной вселенной. Его губы, обжигающие, с горьковатым послевкусием виски и бездонной печали, коснулись её губ. Он был слишком пьян, но только ли в этом дело… Когда мир поплыл от нехватки воздуха, он оторвался, но лишь на сантиметр. Дыхание их смешалось — неровное, горячее. Всё вокруг — бар, музыка, само приключение — перестало существовать. Была только эта точка соприкосновения, эта тишина, гудевшая от обнажённых нервов и невысказанных лет боли. И был второй поцелуй. Уже не отчаянный, а медленный, исследовательский, бесконечно нежный. Поцелуй, в котором не было насмешки, не было игры. Было только узнавание. Узнавание друг друга без масок, без брони, в страшной и прекрасной наготе истинных чувств. «Плевать, что будет завтра. Это — проблема меня завтрашней», — пронеслось в голове Помни. Она не стала углублять поцелуй, не стала торопить события. Вместо этого она опустилась рядом с ним на диван и просто прижалась к нему, уткнувшись лицом в шею, чувствуя под щекой бешеный ритм его пульса. Он обнял её, и его объятия были не сковывающими, а… держащими. Как будто он боялся, что если разожмёт руки, она растворится, и с ней уйдёт эта хрупкая, украденная у вселенной минута правды. Так они и уснули. Переплетённые, беззащитные, наконец-то молчащие. Им предстояло объясняться, и столкнуться с утром и привычными масками. Но эту ночь, этот миг чистой, не защищённой насмешкой любви, у них уже никто не мог отнять. Это было их тайное сокровище, спрятанное в самом сердце иллюзии. Она наклонилась к нему, смущённая, счастливая, потерянная, и просто прижалась щекой к его горячей груди, утонув в звуке его учащённого сердцебиения. Никакой спешки, никакой страсти помимо этой — нужно было просто чувствовать его близость, его тепло, его реальность. Крепких, почти болезненных объятий в этот момент было больше, чем достаточно. Так они и уснули — пьяные, беззащитные, сплетённые воедино на бархатном диване, в своём маленьком, хрупком мире. И конечно, спустя время, их нашла компания, возвращавшаяся из игровой зоны. Объясняться потом придётся долго… Но это будет уже завтра. А сегодня было только это — тихое счастье, украденное у самой судьбы.