Несправедливости на марше

— Господин Карыбеков! Там господин доктор министр лежит! Не дышит!   Лепет горничной ударил по ушам паническим плеском утопающего. Рустем заставил себя очнуться — в скафандре липкого от душной ночи тела, под душащим теплом пиджака, ставшего покрывалом, среди какофонии винных паров, ирисовых саше и книжной пыли. Во рту горчило, голова шла кругом, очертания перед глазами расплывались. Язык с трудом оторвался от нёба.   — Воды… пожалуйста…   Горничная не услышала — только крепче вцепилась в плечо и принялась трясти с истерической яростью. Казалось, секунда — и она вывихнет сустав. Резной овальный столик, полупустые бокалы с окантовкой высохшего вина по краям, изумрудные обои «под джунгли», обнимающий спинку кресла халат — всё прыгало, ловя ритм не то симфонии Стравинского, не то девичьих визгливых всхлипов.   — Вчера всё… Утром даже… Нет, не могу…   — Эльза! — крик со второго этажа сорвался с раздражённой злобы в страх и пронзил с размаху раскалённым шампуром. Так вопили бакинские чайки, когда Объединённый фронт жёг в гавани корабли с керосином. Пламя бесновалось над водой всю ночь, отбрасывая голодные отблески на Шемахинские ворота. Ветер — горячий и сильный, как руки охранников — бил в спину, не то толкая в пожарище, не то погоняя огонь к другому берегу моря, чёрного не то от нефти, не то от приближения зимы.   Рустем тряхнул головой. Он не в Баку, не на горящей пристани, не с паспортом на имя безвестно сгинувшего обитателя Парижского переулка. Он в Берлине, в зелени Груневальда, на Кенигзалее 22. Он не перекати-поле, вот уж год проедающее марки и франки и перебивающееся Небо знает какими заработками по всей феме. Он глава финотдела Германо-Восточного банка, человек, вхожий если не в самые знатные, то в самые состоятельные дома Германии — несмотря на мягкость щёк, черноту глаз и лёгкий акцент.   «Я у Вальтера. Я вчера с ним пил. Зря. Очень зря».   Шлепки босых ног по ступеням отзывались в голове приглушённым, слегка развязным от хмеля голосом. Министру или директору AEG так говорить не положено — только очень уставшему человеку. Уставшему от всего — возможно, от самой жизни:   — Созвали экстренное заседание рейхстага. Чтобы объявить меня виноватым во всём. Ха! Герлах… «Хорошо, что выжили — искупите деяния при кайзере»! Что я должен искупить? Что?! Потом полез на трибуну. «Метафизическая связь между виной и ответственностью», «невидимые нити, связавшие каждого с грязью войны и её преступлений»… Кажется, ему дали пощёчину. Вроде Либкнехт. Он умер? Тогда кто-то ещё из красных. Плохо в них разбираюсь, мне НДП хватает. Боже, зачем я вступил в эту партию! Ялмар же меня предупреждал. Он и в Крестоградск меня заклинать не ехал… заклинал не ехать. А я… А впрочем, if you can keep your head when all above you… Или around?   Беседовать о делах Вальтер был не в силах. Иного Рустем и не ждал. На Кенигзалее он приехал не переговорщиком, а разведчиком — понять, насколько глубоко упал камень, пущенный в топь берлинского болота, и как далеко пойдут круги по его зелёной мути. Вечер, впрочем, ничем не удивил. Вальтер приехал около одиннадцати. Забыл, где оставил сброшенные пару минут назад перчатки — а потом смеялся надо собственной рассеянностью. Жаловался на идиотов в рейхстаге, в НДП и в Париже, немного — на курс франка и фунта. В стотысячный раз переслушал историю о том, как Рустем в счетоводческой молодости снимал с состава под Верным гимназиста, ехавшего «освобождать Элладию от немцев». Выпил два бокала портвейна, попросил экономку постелить гостю на первом этаже, ушёл к себе наверх.    Очень прилично — даже слишком для человека, который, как шептались в салонах и хихикали в парламентских коридорах, принимает «ромейский порошок от сна» и обсуждает с духами византийских императоров, как обмануть на репарации французов. Рустем едва не фыркал в ответ на такие сплетни. Они напоминали пошлые анекдоты о кокаинисте Керенском в женском платье на кровати императрицы. Они расхолаживали наблюдательность. Они выдавали эфемерно-экзотичное желаемое за действительное. Они драпировали под надушенным бархатом прыщавую и желтушную правду.   «Конечно, проще выдумать чушь про восточный Восток, чем признать, что министерством иностранных дел руководит высокофункциональный алкоголик!».   Дверь в спальню была распахнута настежь — по коридору расплывался запах пота и портвейна. Эмма — низенькая экономка с ниточками седины на висках — дрожала в своей долгополой ночной рубашке, как викторианская барышня, увидевшая привидение. Переступить порог она не решалась, будто боясь, что смерть обосновалась в комнате и уже караулит новую добычу.   Рустем ощутил, как жар облизнул щёки. Совсем как в ночном Баку, когда он сам боялся сделать шаг на изношенный деревянный пирс — вдруг не выдержит? Или хуже — вспыхнет от одной искры?   — Он…, — выдавила Эмма. — Я слышала, как он вставал…   Вальтер лежал, распластавшись на ковре. Губы подёрнулись синевой — не то от портвейна, не то от нехватки кислорода. Красные пятна на щеках стремительно отступали перед нарастающей бледностью. Пальцы сжимали белый пузырёк с розоватой этикеткой. Верх лёгкой полосатой пижамы багровел, сливаясь с уголком ковра, что впитал жидкость из упавшей набок бутылки.   — Он пил ещё? — Я не знаю, — Эмма была готова сорваться в рыдания. — Я слышала… полтретьего… и потом… пару часов…   Пульс в ушах громыхал ударами топора по ветхому дереву. Топотом таких же, как он, прибежавших на набережную в панике, подхлёстываемой чувством бессилия оглушённого цыплёнка на плахе мясника. Рустем рубил не потому, что хотел спасти город — чужой, хищный от кокард и ревтрибуналов, глодавший его почти поденным трудом — от пожара. Не потому, что знал, как остановить вал огня, перепрыгивавшего с баржи на баржу. Потому что не хотел быть цыплёнком.   — Эмма, звоните в Шарите. Пусть подадут скорую. От-рав-ле-ни-е! Эльза, помогите перевернуть его на бок.   На прикроватной тумбе лежало что-то круглое и плоское, похожее на зеркальце. Металл, не успевший ещё напитаться летним жаром, приятно холодил пальцы. Рустем поднёс его к губам Вальтера — гладкая поверхность покрывалась до неразличимости мелкими каплями медленно. Пульс с трудом пробивался сквозь кожу шеи.   — Доктор Ратенау, — Рустем ущипнул запястье сквозь ткань рубашки. Молчание. Даже веки не пошевелились.   — Господин министр, — ещё щипание и укол ручкой. На запястье осталось чернильное пятнышко. Перед глазами оно расплылось в мазутную кляксу на половину руки — тогда между простыми огнеборцами-добровольцами и их нечаянным руководителем почти не было разницы. Потом, в приёмной бледного от бессонной ночи Расуладзе, Рустему рассказали, что нужно было разбить их на расчёты, послать одних за песком, других — за баграми, чтобы оттолкнуть баржи друг от друга, третьих — в матросские кварталы защищать дома. Он кивал, не чувствуя ни стыда, ни гордости — только зверскую усталость.   — Вальтер!   Пощёчина наотмашь. Министерская щека колола щетиной. Глаза открылись, выкатив на Рустема стеклянный взгляд.   — Герлах, — пробормотали сине-чёрные губы. — Ис-куп-ле-ни-е… — Это не Герлах. Это Карыбеков, — Рустем глотал волнение в голосе. — Вы дома. Всё хорошо. Врач уже едет. Что вы пили? — Ссылка, — шептал Вальтер. — Циммерман…   Глаза снова закатились. Новые пощёчины не дали эффекта. Сердце подпрыгнуло к горлу.   — Эльза, у вас есть кофеин? — Кофе? — хлопала горничная глазами. — Нет! — Рустем почти кричал. — Кофеин! Или хинин хотя бы!   По лестнице кто-то топал почти по-детски легко и торопливо. В двери показался силуэт Эммы. В руках она держала коробку, доверху наполненную разными склянками. Слезы впитались в кожу, оставив на щеках красные бороздки.   — Я вызвала врача. Позвонила ещё господину доктору профессору фон Старгардту, но он сегодня на дежурстве в Шарите. — Фон Старгардт? — Он прописал господину доктору снотворное, — Эмма слегка хрипела. — Просил не смешивать… Что мы наделали, Боже мой!   Если бы ни пересохшая глотка, Рустем бы взвыл.   — Хинин есть в доме? — Как раз принесла шприц и аптечку, — коробка опустилась на прикроватную тумбу. — Я уколю, я в войну санитаркой была. — Сможете? — испугался Рустем. — Всё смогу. Ничего-ничего, — помотала головой Эмма. — Просто… накатило. Вы очень поможете, если сообщите господину Максу Шварцкорпфену. Он один остался в Берлине на этих выходных. Телефон в кабинете.   Рустем оказался в комнате в два прыжка. Шкафы с завитками, золочёные корешки книг, какая-то климтовская дама на картине у окна — всё это казалось странно неуместным, как декорации с детского праздника на сцене, где играют «Гамлета». Графин соблазнительно блестел на краю стола. Припав к влаге совершенно «по-народному» — из горла, без стакана — Рустем не заметил, как осушил половину. Телефон блестел на стене с такими же, как на первом этаже, «лесными» обоями. На фоне яркой зелени, сплетённой тут и там золотистыми узорами, он чем-то походил на нефтяную вышку посреди джунглей Амазонии.   Макс не взял трубку ни через две, ни через три минуты. Рустем впервые за утро ощутил что-то вроде облегчения.    «Значит, у меня будет алиби. Значит, я имею право так поступить — и по закону гостеприимства, и по закону человечности. Значит, подозрения — на второй план».   Трубка легла в руку с лёгкостью дирижёрской палочки. В ожидании, пока телефонистка найдёт линию, Туркестанского бюро, Рустем почти медитативно поглаживал пальцем золотые завитки на «лесном» узоре обоев, когда ноготь зацепился за бумажонку, сложенную вчетверо. Поколебавшись, она выскользнула из-под привинченного к стене аппарата и с шелестом упала под ноги.   Рустем поднял бумагу. Написанное пришлось разбирать вслух по слогам: почерк был издевательски витиеват.   — Ve-ro-nal. Dosis: null Komma fünf bis eins Gramm pro Abend. Nicht mit Al-ko-hol kombinieren. Nur bei akutenSchlaf-stö-run-gen verwenden. — Алло? Вы сказали: «Верона»? — голос Фариды согрел своей актёрской мелодичностью. — Пока режиссёр не решил. Да тоже думаем адаптировать под местные реалии… — Здравствуй, жаным. Байке дома? — Это вы, Рустем-ага? Он у Цыбиковых. Дома мы с тётей Салтанат. Принимаем Макса — он пришёл пораньше…   Ещё один выдох облегчения.    — Кто-то может послать срочную телеграмму? Товарищу доктору. К десяти. В трубке повисла короткая понятливая тишина. — Копенгаген? На немецком или на ана тили? — Диктую по-казахски, пишешь на латинице. Готова? На другом конце провода зашуршала ручка. Рустем сделал глубокий вдох: — Милая Рушана! Погода в Берлине прекрасная.  Желто-розовый попугайчик убежал от кошки, а ночью погрыз ядовитый бразильский цветок.  Ищу, кто открыл клетку. Страшно за остальных птичек.  Пришли открытки, скучаю.  Твой Жиль. Снова молчание — не всеведущее, а напуганно горькое. —Позвать Макса? — Если можешь. Девичий голос в трубке сменился мужским, полным воскресного благодушия и влюблённой неги. Рустем чувствовал себя то ли палачом, то ли посыльным с похоронкой. — Здравствуйте, господин Карыбеков. Извините, что манкирую заседаниями… — Про банк завтра и лучше с господином доктором Шахтом. Сейчас… простите, что в воскресный день с дурными новостями. — Что случилось?  Рустем почти видел, как Макс сжимает кулак, как теребит шейный платок, виновато смотрит на Фариду. — Брату фрау Андрэа с утра сделалось дурно. Я, к сожалению, не медик, потому ума не приложу, почему. Возможно, перегрев. Возможно, нервы — вы же читали газеты. «Возможно, надо было звать раввина, а врача уже поздно». — Боже мой! Он жив? В сознании? — В полусне. Кошмарном. Бормочет что-то про ссылку, искупление и Циммермана.  — Бедный! Никак не может выкинуть из головы свою миссию в Ромейе… Я передам Эдит, — ой, фрау Андрэа — и Либерманам, когда они вернутся! — Только умоляю — поделикатнее. Сами понимаете, какие это последствия может иметь. Если нужно, звоните сюда. Я на Кёнигзалее до вечера.   Штекер щёлкнул. Замирание линии сменилось звоном в ушах и тихими всхлипами Элизы из спальни. Рустем выдохнул остатки воздуха. Предчувствие следующего разговора впилось в подушечки пальцев раскалёнными иглами и наполнило тело тяжестью.   Расслабься, говорил он сам себе. Он тебе доверяет. Настолько, что снимает через тебя квартиру для своей токал. Ты ни разу не прокололся — даже поднимал бокал за «возрождение Германии из руин» на той чёртовой партийной вечеринке. Герлах тогда выдал: «Вы пьёте яд империализма!». Если бы он знал. Хотя… уж лучше не надо.   — Председатель Германо-Восточного банка у аппарата. — Это Карыбеков. Я у Вальтера. Надеюсь, выживет... — Печень отказала, сердце не выдержало или террористы снова решили опозориться? — голос Шахта был сухим, как музейный пергамент. — Я не до конца понял, но похоже на отравление алкоголем. Дышит едва-едва, пульс слабый.  — Ясно. Он вчера пил... — Приехал навеселе, — Рустем торопливо восстанавливал в памяти картину прошлого вечера. — Потом два бокала портвейна при мне. Больших. Эмма говорила, он ещё вставал два раза ночью. В спальне тоже видел бутылку. Открытую. — Хм, два бокала... Шесть на четверть плюс рейхстаг... Два литра. По краю. Впрочем, я о другом. Он пил своё снотворное? — В белом пузырьке с розовой бумажкой? Не уверен, но видел в руке. — Значит, пил, — Шахт мрачно цыкнул зубом. — Веронал поверх портвейна. Мда, Штернхейм нас переоценил: мы живём не в модернистской пьесе, а в убогой оперетке.   Часы на стене недовольно цокали секундной стрелкой. Без четверти восемь были издевательски близко.    — Теперь он во сне беспробудном? — Приходил в себя на пару минут. Бормотал что-то в полубреду про искупление, ссылку, Циммермана... и ещё кого-то. Гельпаха? Гесслера? Герлаха? — Герлаха, скорее всего, — голос Шахта стал ещё мрачнее. — На этого пустобрёха газеты все чернила истратили. Ладно, о нём после. Скорую вызвали? — Эмма позвонила минут пятнадцать назад. Или двадцать… — Отлично. Кто ещё в курсе этой ситуации? — Об отравлении знаем мы с вами и прислуга. Эмма попросила позвонить Максу Шварцкорпфену — он пропадал в Туркестанском бюро. — Ухлёстывает за певичкой. Я бы за него порадовался, но она же с Люксембург якшается! — У всех свои недостатки. В общем, я объяснил так: дяде плохо, нервы-перегрев-дурные сны про Ромейю, сам я не врач и ничего не знаю. Он обещал передать фрау Андрэа, когда та вернётся в город. Это завтра в полдень. — Везёт людям — могут вернуться в Берлин в понедельник в полдень! А вы сами что собираетесь делать?   Деревья за окном качались, как на утренней зарядке. Где-то в соседнем квартале выл клаксон.   — Прятаться в кабинете от скорой. Когда уедут — останусь здесь. Газетчикам, если их сюда шайтан принесёт, скажу, что приехал по делам салона фрау Андрэа. Где Вальтер, не знаю, где Ойрат-Хонгорай — тем более. До вечера я на Кенигзалее. Держу оборону, охраняю телефон. — Будь у меня власть и деньги, я бы вас сделал президентом этой чертовой страны. Вы половины здешних политиков умнее. — Я бы отказался, — хмыкнул Рустем. — Если такое с министром иностранных дел, то с президентом... — Ладно-ладно, не президентом. Королём Дании, так и быть! — засмеялся Шахт. — В общем, не теряйтесь. Я на связи. — Подождите, пожалуйста, а Герлах? — Ах, чуть не забыл. Я, конечно, это всё слышал от Густава, а его от НДП тошнит… В общем, вчера на заседании рейхстага Герлах завёл старую шарманку: Германия — единственная виновница катастрофы, всей стране надо встать на колени, покаяться, и отработать пожизненную каторгу, а всем депутатам и министрам — подняться бодро и с песней на эшафот. Какой-то коммунист не выдержал — дал ему в челюсть. А Герлах — «я готов подставить вторую щёку за правду». Половина рейхстага ушла, половина осталась слушать — когда ещё в бесплатный цирк попасть доведётся? А этого же несло и несло. Под конец выдал, что Вальтер выжил, «дабы искупить свои деяния при кайзере». Тут уже Герлаха охрана с трибуны стащила, иначе бы 24 июня таки увенчалось бы политическим убийством!   На трассе за окном показался белый фургон с красным крестом.   — Господин доктор, тут подъезжают… — Да, конечно. Эта речь вышла в Berliner Tageblatt. С купюрами — не будут же они сами себя топить? Почитаете, если захотите. После десяти вечера — на нашей квартире. Счастливо.   Трубка звякнула о держатель. Сквозь окно донёсся шорох шин: белый фургон парковался перед особняком.    — Эмма! — крикнул Рустем в спальню. — Они приехали. Если что, меня здесь нет.   Ключ от двери кабинета щёлкнул изнутри. Рустем задержал дыхание. Голова кружилась, наполняясь застиранными временем обрывками прошлого.   «Я не хотел быть невидимкой. Но иначе не мог. А потом — не отучился. Или… или всё-таки мне это начало нравиться?».