И сердце мое как призрачный град

      В его зрачках плещется горе, черное отчаяние, абсолютная безысходность. Нирэль смотрит в золотые глаза едва склонив голову на левый бок. Внутри иссушающей бурей разгорается гнев, темный, тихий и страшный.       — Отдай мне Око, Триш. Прошу тебя, — ее голос, мягкий и ласковый, плывет над сводами склепа ядовитой пыльцой сонного цветка. По щекам Тристиана катятся слезы. Такие крупные и чистые, как кристаллики кварца из ее каменоломен.       — Не могу, — шепчет он, стискивая пальцами распроклятый артефакт, — Пойми меня, Нир, не могу! Нирисса приказала.       — Ты говорил мне сам, зло в силах искусить кого угодно, — Нирэль шагает к жрецу почти по кошачьи неслышно. За спиной бьется и хрипит Вордакай, запертый в магической клетке из рун и искаженных заклятий. Им несказанно повезло. Древний лич еще так трогательно слаб и беспомощен, что в пору умилиться с его жалких попыток. «Очаровательно», — думается Нир ядовито, — «Просто прелестно». Тристиан отступает от нее. Под каблуками его сапог трещат мелкие вороньи кости. Баронесса улыбается, так нежно и открыто, как только еще способна, — Твой долг — бороться с ним, Триш. Я верю, ты в силах поступить правильно. Отдай мне Око.       — Не могу, — жрец Саренрэй сжимает губы до бела, смотрит на нее глазами, полными истинной муки, — Я связан путами, превозмочь которые не в силах! Я не могу отдать тебе Око Абаддона. Не могу не уйти. Но… — Тристиан потрясенно вздыхает, словно внезапная мысль поразила его до глубины души, - Я могу его уничтожить!       Нирэль кожей чует — сейчас случится что-то неладное. Жрец роняет яростно вспыхивающую алым сферу на древние каменные плиты, вскидывает руки над головой.       — Не зрящий зла сокрушит то, что искушает других; посланец добра, лишенный сияния солнца, владеет силой, изгоняющей мрак! — Тристиан шепчет еле слышно, но шепот его грохочет громче камнепада — так тихо становится в огромной гробнице, — Цветок Рассвета! Исцеляющий Свет! О, милостивая Саренрей, к тебе взывает твой слуга и воин! Дай мне силу, способную избавить меня от преграды на пути добра! Дай мне мужество, чтобы не отвратиться от истинного пути и избавить мир от даймоновского исчадия!       Ладони жреца занимаются солнечным пламенем, таким ярким и чистым, что хочется плакать от накатившего глубокого счастья. Тристиан смотрит на огонь мучительно долгую секунду, будто силится запомнить его, отпечатать в собственном мозгу нестираемой картиной. А потом резко накрывает руками глаза. От страшного крика Нирэль пробирает дрожью до самых печенок. Внутри все переворачивается наизнанку — за прошедшие века она так и не смогла до конца привыкнуть к чужим страданиям. Не отнимая ладоней от лица, Тристиан делает шаг вперед — и с силой давит Око ногой. Вордакай ревет в своем узилище, рвется наружу всеми правдами и неправдами. Октавия охает, покрепче ухватившись за собственный посох. Из ее ноздри течет тоненькая струйка крови. Жрец опускает руки — на Нирэль смотрят слепые белые глаза.       — Не зрящий зла… Лишенный сияния… О, Саренрэй! Великая плата за следование твоим путем — не видеть мне твоего священного света во веки веков! — Тристиан смеется, исступлённо, почти безумно, и практически сразу же заходится сдавленными рыданиями.       — Конец! Конец кошмару! — шепчет он хрипло, едва покачиваясь из стороны в сторону, — Я приму любое наказание, лишь бы это все закончилось. Пришло время платить по последним счетам!       Портал за его спиной вспыхивает особенно злобно. Жрец разворачивается, каким-то шестым чувством определяя свое положение в пространстве, делает шаг за сияющую кромку. С печальным звоном лопаются печати вордакаевой клетки, с противным хрустом трескаются нити заклятий. Древний лич ревет от ярости, и от этого рева, кажется, само пространство вот вот пойдет трещинами. Баронессе хочется вторить ему, выцарапать себе глаза, выдрать зудящее под ребрами сердце. С губ рвется то ли стон, то ли рык, а в глубине души разверзается бездна.

***

      Она идет по следу словно породистый гончий пес. Ее спутники отправились на помощь Бревою — даже Регонгар не рискнул с ней спорить. В груди полыхает гнев, течет по венам смертоносным, приторным ядом, клокочет в легких черным масляным дымом. Она задыхается им, тонет в нем по уши, по самую свою макушку. За ней тянется шлейф из пожарища, битого в крошку камня и кровавой мешанины порубленных в кашу тел. Бесконечные залы, лестницы и коридоры сменяют друг друга. Красношапки, гидры, живые растения, големы. Нирэль рассекает их как раскаленный нож хорошее масло. Все выше и выше. Вонь проклятой феи становится почти осязаемой.       — НИРИССА!!! — не крик, рев, сотканный из первозданного пламени, выбивает впереди очередные двери. Перед ней зала, полная смазанных зеленоватых фигур. Посредине — Тристиан, стоит на коленях и шепчет молитвы. Все ее сознание концентрируется на нем, на этой грязно-серой точке, маленьком островке покоя в этой безумной огненно-травяной круговерти.       — А, верная гончая госпожи, — шелестит бесплотный голос с другого конца, и баронесса давится рвущимся на ружу проклятьем. Маленькая, закутанная в тряпье женщина надменно улыбается, и от этой улыбки Нирэль захлестывает с головой. Стихия бьется о ребра, течет по глотке раскаленным металлом, срывается искрами со скрюченных пальцев, — Правильно, злись! Негодуй! Ты сослужила госпоже хорошую службу, так потрудись еще немного! Убей предателя, ты же так хочешь этого, верно? Порви его на части, спали до тла. А потом сдохни от моих рук, как и подобает жалкой псине! Зеленая масса колышется и бормочет что-то, а баронессе кажется, что воздух вокруг превращается в вязкий терпкий кисель.       — Тристиан, — зовет она, отчаянно балансируя на грани здравомыслия и клокочущей огненной бездны, — Тристиан, очнись!       — Не зови его, жаворонок сломал крылья и больше ни на что не годен! — фея хохочет, глядя на нее с презрением, — Ему хватило маленькой лжи, будто бы это госпожа лишила его сил и заперла в смертном теле! А тебе, псина, достаточно было подачки в виде баронства!       — Лжи? Так это была ложь? — жрец вздрагивает, словно только сейчас очнулся от дурного сна, вскидывает голову. Впрочем, Нирэль этого уже не видит. Под ее пальцами сминается закутанное в тряпье тело, а жуткий крик агонии звучит чарующей музыкой.             Пламя рвётся из горла первозданным хаосом, руки раздирают на части мечущееся зеленое марево, крошится под ударами старый камень. Рунный Лорд Гнева танцует свой жуткий танец возможно впервые за многие сотни лет с такой искренней отдачей. Откуда-то сбоку прилетает стрела, впивается в силящегося убежать красношапку. Там, совсем рядом, грязно-серое пятно кричит ей что-то, о чем-то молит. Нир плевать. Сила древней магии с упоением разносит руины в мелкую пыль, подвешивает в воздухе взвесь из крови и древесного сока.       Примерно через пару вечностей ее отпускает. На языке привкус металла с ржавчиной, вместо сердца — пепел, осевший где-то в районе желудка. Хочется лечь и уснуть на пару столетий, а лучше вообще навсегда. На учиненное побоище смотреть страшно. Под ногами хлюпает кровь, то тут, то там валяются прожаренные фрагменты тел, нестерпимо воняет палёным мясом. Тристиан стоит на относительно чистом пятачке, нервно сжимая в руках арбалет, и не сводит с нее взволнованного «взгляда».       — Нирэль, — окликает он ее явно не в первый раз, — Ты здесь?       — Здесь, — собственный голос кажется до дрожи чужим и бесцветным. Жрец убирает арбалет и решительно подается вперед.       — Нирэль, перед тем как ты решишь мою судьбу, пожалуйста, выслушай меня! — Тристиан находит ее руку, по локоть багряную от запекшейся крови — и чужой, и своей. Нир с каким-то усталым удивлением смотрит, как алеет когда-то белоснежная мантия, — Наша встреча в Храме Оленя не была случайной. Ее подстроила Нирисса, зачаровав туман и послав Джоду видение! Это я помог посадить ей Вечный Цветок, что чуть не уничтожил твое баронство! Это моя вина…       — Тристиан, — баронесса устало вздыхает, отчетливо слыша, как быстро и отчаянно колотится сердце даэвы. По-хорошему, ей бы прибить предателя на месте. Исходя из жизненного опыта, единожды вонзивший нож в спину с радостью сделает это еще столько раз, сколько потребуется. Но…       — Пойдем домой? — тихо просит она, утыкаясь носом в крепкое плечо. Мантия жреца безнадежно испорчена — Нирэль в кровище с головы до пят. Жрец неловко обнимает в ответ, и Нир чувствует, как уходит из его тела напряжение. Она точно в будущем пожалеет о принятом решении. Сейчас же ей феерически плевать. Она подумает об этом завтра.