Исключительное право

Хаято закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал как гильотина, отсекающая его от мира живых. Тьма квартиры, густая и прохладная, приняла его в свои объятия, укутывая, словно тяжелый саван. Можно было больше не сдерживаться. Хотелось закричать, но ком в горле не позволил бы выдавить ни звука. Слезы тоже застыли где-то глубоко в груди. Он стоял в прихожей несколько минут, пытаясь просто заставить легкие работать. Воздух казался слишком тяжелым. Сделав первый неловкий шаг, Хаято побрел в сторону спальни, едва не задевая плечом дверной косяк. Бельфегор ждал его. Он развалился на кровати Хаято, небрежно перелистывая какую-то мангу. В полумраке блестели золотые волосы и край его короны. — Ты опоздал, Ха-я-то, — бросил он, не поднимая головы от страницы. — Принц уже начал скучать. Ты ведь знаешь, Принц не любит ждать. Его слова прозвучали где-то далеко, Хаято с трудом мог их разобрать. Он просто замер на пороге комнаты, не решаясь пересечь границу. Бельфегор нахмурился, не услышав ничего в ответ. Он ненавидел, когда его игнорировали. Медленно отложив мангу, принц повернулся к Хаято. И тут же подскочил с кровати, словно его ударили током. Книга с глухим стуком упала на пол. — Хаято? — Бельфегор в два шага преодолел расстояние между ними. Вид мертвенно бледного лица с пустыми стеклянными глазами никак не вязался с колючим, гордым Гокудерой, и принц на мгновение забыл про свою надменность. В полной растерянности Бельфегор положил руки на плечи Хаято и слегка встряхнул его, надеясь хоть как-то привести в чувства. Как только пальцы Бельфегора сомкнулись на его плечах, Хаято сам рухнул вперед, пряча лицо на груди принца. Его дрожащие руки схватили фиолетовую рубашку с такой силой, будто он тонул, и это была его последняя надежда на спасение. Плечи затряслись в беззвучных рыданиях, которые быстро переросли в надрывный, захлебывающийся плач. Бельфегор замер, ошеломленный. Он никогда не видел Хаято таким — полностью разрушенным, а потому позволил ему виснуть на себе, позволилслезам пропитывать ткань своей одежды. Колени Хаято подогнулись, и они оба медленно опустились на пол. — Хаято… — голос Бельфегора звучал странно, в нем недоумение смешивалось с плохо скрытой тревогой. Он не умел утешать, но ощущал, что должен сделать хоть что-то. — Посмотри на меня. Принц приказывает тебе: посмотри! Холодные длинные пальцы принца мягко коснулись подбородка подрывника, ни то приглашая, ни то требуя поднять лицо. Хаято подчинился. Он оторвался от ставшей влажной рубашки принца и посмотрел на Бельфегора. Дорожки слез на его щеках блеснули в тусклом свете лампы. Понимание пронзило Бельфегора, как удар током. Запах улицы, это оцепенение, этот плач… Это не было болью от раны. Это была скорбь. И стенания на груди принца были посвящены кому-то другому... Как он посмел? Бельфегор резко отпрянул и буквально отшвырнул Хаято от себя, вскакивая на ноги. Тот остался сидеть на полу, одинокий и брошенный среди теней собственной комнаты. Слезы струились по его щекам, падая и разбиваясь о холодный пол. — Ты… — голос Бельфегора изменился. В нем больше не было тревоги, только ледяная, клокочущая ярость. Между пальцами мгновенно блеснули стилеты. — Ты плачешь из-за него? Принц начал мерить комнату быстрыми, рваными шагами, стилеты хищно сверкали, танцуя между его пальцами. — Ты смеешь тратить свои слезы на того, кто даже не смотрит в твою сторону? — Бельфегор зашипел, взмахнув рукой, и стилет вонзился в стену в считанных сантиметрах от головы Хаято. — Запомни, Ха-я-то: ты принадлежишь принцу и не имеешь права плакать из-за этой жалкой замены. Никто не может вызывать у тебя такие эмоции. Никто, кроме Принца! Хаято сидел на полу, сжавшись в комок. Его била крупная дрожь. Услышав яростное шипение Бельфегора, он лишь сжался еще сильнее. Пересохшие от соли губы лишь прошептали: — Прости… Этот шепот, полный бессилия, разъярил Бельфегора сильнее любого оскорбления. Хаято извинялся не перед ним — он извинялся перед своей слабостью, перед самим фактом того, что он всё еще чувствует эту невыносимую преданность Десятому. — Прости?! — Бельфегор в мгновение ока оказался рядом. Он повалил Хаято, прижав его лопатками к полу, и уселся сверху, фиксируя его бедра своими. Острое лезвие стилета прижалось к горлу Хаято, прямо над пульсирующей жилкой. — Если ты не понимаешь слов, Хаято, — прошипел Бел так близко, что его губы касались уха, — Принцу придется напомнить тебе всё через твое тело. Я заставлю тебя забыть, чье имя ты только что оплакивал. Бельфегор грубо, почти с ненавистью, впился в губы Хаято поцелуем. Ошеломленный этой внезапной атакой, Хаято замер, но уже через секунду его пальцы судорожно вцепились в плечи принца. Впервые он отвечал на поцелуй, растворяясь в этом вкусе железа и ярости. Он прижимался к Бельфегору, выгибаясь навстречу, словно пытаясь врасти в него, спрятаться внутри этого безумия от собственного горя. Пока их языки сплетались в болезненном ритме, руки Бельфегора действовали быстро и безжалостно. Он сорвал с Хаято куртку, бесцеремонно задрал футболку, обнажая бледную кожу. Когда с одеждой было покончено, Бельфегор отстранился, прервав поцелуй. Лежащий под ним Хаято тяжело и прерывисто дышал, хватая открытым ртом воздух. В его глазах больше не было слез, только пустота. Бельфегор склонился к его лицу, обжигая дыханием. — Ты принадлежишь только мне, — прошептал он, и в его голосе прорезалось опасное, торжествующее безумие. — И только я решаю, когда тебе плакать. И раз уж ты так этого хочешь, Хаято, сегодня я дам тебе настоящую причину для слез. Кончик стилета коснулся груди Хаято, чуть выше сердца, и медленно, с нажимом, пополз вниз. Гокудера резко ахнул, его тело натянулось, как струна, но он не сделал ни единой попытки освободиться из-под Бельфегора. На тонкой коже проступила первая алая нить. Бельфегор, увидев кровь, тихо захихикал и припал губами к шее Хаято, оставляя там жадные, горячие следы. Ночь превратилась в бесконечный цикл истязания и ласки. Стилет танцевал на плечах, ребрах и предплечьях Хаято, оставляя неглубокие, но жгучие надрезы — кровавые знаки собственности Принца. Но каждый раз, когда Хаято дергался от боли, Бельфегор ловил его всхлипы губами и топил в страстных поцелуях, шептал на ухо Хаято бессвязные безумные слова, гладил окровавленными пальцами по платиновым волосам, и не отпускал ни на секунду из своих терновых объятий. Хаято принимал все, что делал с ним принц без малейшего сопротивления. Боль от его ножей была предсказуемой и очень простой. Но главное — она была заслуженной. Разве тот, кто предал доверие своего Босса, кто посмел желать его, попытаться дотянуться до солнца и позавидовать той, кого Босс выбрал, имеет право на что-то иное? Предатель должен быть наказан. И теперь Принц Потрошитель вершит над ним наказание. Горячие поцелуи принца и его странные, кровавые ласки заставляли Хаято забыть о событиях сегодняшнего дня. Образ держащихся за руки Тсуны и Киоко таял в кровавом тумане. К середине ночи Хаято уже почти не осознавал себя. Он просто цеплялся за Бельфегора, подставляя кожу под новые отметины, и в этом извращенном акте страсти и подчинения наконец почувствовал, как он отдаляется от светлого и солнечного Намимори, падая все глубже в объятия тьмы.