Пока ты рядом ...

Гермиона сидела у кровати и меняла повязку. Осторожно размотала бинт вокруг раны, отложила его в сторону. Делала это медленно, осторожно, без магии. Палочка лежала рядом, на тумбочке, но Гермиона себе не доверяла. Не здесь. Не с такой раной. Слишком много тёмного, слишком много чужого. Руками было надёжнее. Его шея выглядела лучше, чем в первые дни. Рана затягивалась, края уже не были рваными, но кожа вокруг всё равно оставалась воспалённой. Крови было меньше. Не потому что рана заживала быстро — просто организм наконец начал сдаваться не смерти, а жизни. Она аккуратно промокнула кожу чистой тканью. За эту неделю Его тело перестало быть чем-то пугающим или запретным. Оно стало задачей. Объектом ухода. Ответственностью. Он по-прежнему лежал без сознания. Худой, неподвижный, слишком тихий. Его грудь поднималась и опускалась едва заметно, и Гермиона каждый раз ловила себя на том, что следит за этим движением, как за доказательством — да, он всё ещё здесь. Она действовала медленно, стараясь не причинить лишней боли. Хотя понятия не имела, чувствует ли Он вообще что-нибудь. Обезболивающее всё равно дала. Подсунула ладонь ему под затылок, слегка приподняла голову, влила флакон Ему в рот и, как делала уже много раз, чуть надавила на гортань, чтобы Он сглотнул. — Давай, — тихо сказала она. — Вот так. Он проглотил не сразу. Пришлось подождать. Гермиона не торопила. Просто держала и смотрела, чтобы Он не захлебнулся. …Пятый курс. Она всегда ненавидела Его за то, что Он не оставлял её в покое. За придирки, за унижения, за то, что Он будто специально выбирал именно её, самую умную, чтобы ткнуть лицом в грязь. Он занимал слишком много места в её голове. Раздражал, бесил, не давал покоя. Она злилась, заучивала ответы ещё тщательнее, спорила сама с собой. А потом заметила, что слушает не то, что Он говорит, а то — как. Заметила, что рассматривает Его при каждой встрече. Как Он сидит. Как ходит. Как ест. Как Его мантия развивается, когда Он идёт по коридору, делая Его похожим на летучую мышь. Её это пугало. Она тогда ещё думала, что перегорит. Что это возраст, гормоны, глупость. Что пройдёт. Не прошло… Гермиона вернулась в настоящее, аккуратно опустила Его голову обратно на подушку. Светлое постельное бельё с ненавязчивым узором выглядело непривычно рядом с Ним — слишком обычное, слишком домашнее. В комнате царил полумрак — плотные шторы она так и не раздвинула. Свет резал глаза, да и смысла в нём не было. Горел только ночник, стоявший на тумбочке. Его жёлтый свет выхватывал кровать, бинты, пузырьки. Остальное тонуло в тени. Это была спальня её родителей. На тумбочке рядом с кроватью стояли пузырьки с зельями. Кровевосстанавливающее, укрепляющее, заживляющее. Всё, что удалось достать. Всё, что она знала и умела. Много. Пустые, наполовину полные, ещё нужные. Зелья перемешались с обычными лекарствами. Девушка давно перестала считать, сколько их ушло. Гермиона встала, взяла салфетку, вытерла Ему лицо. Лоб, скулы, подбородок. Он был холоднее, чем должен быть, но уже не ледяной. Это считалось хорошим знаком. Она фиксировала такие вещи, как отчёты: дыхание, цвет кожи, реакцию на зелья. …Шестой курс сделал только хуже. После рассказа Гарри о Его воспоминании про мародёров ей стало Его жаль. Не так, как жалеют слабых. По-другому. Она пыталась представить Его тем подростком — злым, нелюдимым, загнанным. Он не поменялся. Она пыталась понять. А Он не давал ни единого шанса. А потом Он убил Дамблдора. И мир рассыпался окончательно. Она возненавидела Его ещё сильнее. За предательство. За разрушенную надежду. За то, что Он забрал у неё даже призрачную возможность когда-нибудь… не быть с Ним — нет. Просто перестать Его ненавидеть. И перестать разрываться от ненависти к себе. А любовь никуда не делась. Она ненавидела и её тоже… Гермиона наложила свежую повязку, поправила край одеяла. Только теперь, когда она отодвинулась, стало видно Его руки. Запястья были охвачены магической цепью. Светящейся, слабой, но отчётливо видимой. По звеньям бежали руны — не агрессивные, не тюремные, но надёжные. Контур тянулся к спинке кровати и исчезал в дереве. Он был прикован. Она сделала это в первый же день. Он был слишком опасен, чтобы просто оставить Его без контроля, даже в таком состоянии. …Седьмой курс. Бег, страх, крестражи. Медальон, вытаскивающий наружу всё самое худшее. Потеря родителей — правильное решение, за которое платишь огромную цену. И Он — где-то там, директор Хогвартса, враг, предатель. Любовь не исчезла. Она просто стала тяжелее. Гермиона держала себя в руках изо всех сил. Делала то, что нужно. Шла вперёд. А потом была битва. И Он — весь в крови, умирающий на пыльном полу… Гермиона помнила всё очень отчётливо. Как будто это произошло минуту назад. Как внутри что-то оборвалось. Как она поняла, что если сейчас уйдёт — не простит себе этого никогда. Она не думала о Дамблдоре. Не думала о мести. Не думала о справедливости. Она думала только об одном: я обязана Его спасти!.. Девушка подошла к двери, ведущей в ванную, смыла кровь с рук, вытерла их полотенцем. Потом вернулась, ещё раз окинула взглядом кровать, тумбочку, кресло, в котором она иногда засыпала, не раздеваясь, просто потому что сил дойти дальше не было. Ей нужно было возвращаться в Хогвартс. Там были раненые. Там были мёртвые. Там нужно было помогать, чинить, вытаскивать, восстанавливать. Делать вид, что всё в порядке. Делать вид, что она такая же, как все. Здесь, в этом доме, оставался Северус Снейп. Пожиратель смерти. Предатель. Убийца. Человек, которого найдут и посадят в Азкабан или убьют, если узнают, что он жив. Она закрыла дверь в спальню и на секунду прислонилась к стене. — Живи, — сказала она тихо, уже не ему, а самой себе. — Любой. Как угодно. Но живи.