Кольванасса

Красивый демон, в лунной полумгле, Он спит, как спят сокрытые гробами. И всюду сон и бледность на земле. Как льдины, облака вверху застыли, И лунный проблеск замер на скале. Он спит, как странный сон отжившей были, Как тот, кто знал всю роскошь красоты, Как те, что где-то чем-то раньше жили. Бальмонт. «Пробуждение вампира»  Вдали послышался выстрел, и все застыли в ожидании того, что будет. Он разорвал ночь, и его эхо пророкотало между холмов в низовье, долго еще отдаваясь среди грубо сложенных из жженого кирпича и бревен домов, образующих узкие, тесно жмущиеся друг к другу улицы. Живущие в Быстре, селении близ реки Быстрица, ночь эту не спали и затаились за дверьми, накрепко закрытыми для всех, кто был снаружи. Друг или враг, человек или нет, спрашивать не стали бы и не пустили ни одну тварь за порог, особенно если ей требовалось такое приглашение. А если нет, и она ворвется к кому-либо, значит, придется рассчитывать только на себя и тех мужчин, что осмелились выйти в сизую туманную мглу, вооруженные только порохом и топорами. Их гнало не желание разделаться с монстрами во имя Господа и человеколюбия, им нужны были не слава и не почет, и тем более, они понимали, чем рискуют — не только собственными жизнями, но и своими семьями, ведь риск оказаться живым, но укушенным, не-мёртвым, был велик.  Но близилась жестокая зима. Уже ударили ранние морозы. Первый ее месяц грозил стать тяжелым и голодным — и еще более голодным, если зверь задерет деревенский скот. Им было страшно, никто не хотел встречаться с этой жутью лицом к лицу, но каждый задавался непростым вопросом: что делать, если не останется ни коров, ни телят, ни ягнят, ни маток? Кто поможет им тогда, как им выживать? В ночи таилась смерть быстрая, а зима предрекала долгую, медленную, мучительную, и не им одним — а самое страшное, их детям, старикам и жёнам. Кузнец, высокий и черноволосый Дан Мареш, вечером перед вылазкой кратко сказал то, что вертелось в уме у всех них, спорящих до хрипоты друг с другом: «Зверь, может, и покуражится над нами, но не всех же он убьет — а если и так, то убьет только единожды. Но если я струшу, как буду смотреть своей Анук в глаза, когда она с голоду сляжет в деревянную постель?». И каждый, кто сидел в таверне, где собрались за кружкой пива или сливовой цуйки — молодой, взрослый, бородатый, с жиденькими юношескими усиками, рослый иль худой — опустил глаза. Всем было страшно, героев среди них не водилось, но дома их ждали такие же Анук: только для Дана то была дочка восьми годов от роду, а для остальных — тоже дочери, матери, жены, возлюбленные, сестры. Так что мужчины из Быстры, что расположилась в низовье Хойя-Навока, собрались с духом и крепко выпили, притом опьянеть не боясь: от страха больно-то не опьянеешь. Они знали, выбора нет. Уповать на княжескую милость было бессмысленно, никто им потерянный скот не вернет, никто не даст провизии для голодной зимы, напрасно ждать такой доброты от жестокосердного, нечеловеколюбивого хозяина здешних мест. Конечно, их тяготы ему безразличны. Он, говорит злая молва, вечен, в то время как они — только гости среди этих лесов и долов, не более мимолетные, чем птицы. Пройдет одна сотня лет, минет другая, сменятся поколения простолюдин, а он останется таким же точно, как сейчас, сильным и здоровым мужем за толстыми стенами и широкими рвами своего замка, Рышнова. Как для них скот — безвинные овцы и ягнята, так они — скот для своего господаря, и какая бы ни брала от этого досада, как ни был силен их гнев, но ничего поделать с этим было нельзя. Как смешно и опасно волку вменять в вину его хищническую, кровожадную натуру, так же страшно было хоть дурным словом упомянуть князя Варахта. У него повсюду были уши, и тех, кто распускал дурные слухи, жестоко наказывали.  И вот — последняя ночь месяца-грудня, канун лунного затмения, когда черная туча затмила собою весь мир над блестящей, скованной тонким льдом Быстрицей. Неподалёку шумел тёмными кронами лес, ведущий от Быстры, Сарбы, Маланкравы прямо к Рышнову, пронзающему тучи и туманы. Подобно собору, где угодно Богу слышать молитвы в свою честь, где раздувают огонь во имя Него, где славят Его и ищут полное благостей пристанище, Рышнов велик и пышен, однако проживало в нем существо от Бога отринутое. Замковые островерхие пинакли гладко, как клинки, входили в самое небо, и над крестовым сводом, сложенным из черного камня, повисла вызревшая, как крупная жемчужина, белёсая луна. Он стоял на склоне зачинающихся Сомешских гор, сам точно высеченный из скалы, ужасающе тонкий и могучий одновременно, весь — воплощение своего жуткого хозяина. И Сомеши, и Быстру, и низовье Быстрицы, в запрудах все лето поросшее нежными ненюфарами, камышом и осокой, огласило еще два громоподобных выстрела. Мужчины яростно палили по кому-то. Затем послышался захлёбистый вскрик. В человеческом горле заклокотала, забилась кровь, и вскрик тот стал мокрым и неживым, и быстро смолк, отчего каждый, кто запер двери и ставни и спрятался под ненадёжной защитой родных стен, лишь тихо осенил себя крестным знамением, впрочем, не уповая, что оно отпугнет зло, спустившееся в здешние проклятые земли. Зло это, голодное, с жаждой неутолимой, скользило между домов, и пускай всё в них было затворено, но тень его просачивалась, будто трупный яд сквозь мертвое тело, в каждую щель, а потому скользила вместе с владельцем своим, точно живая, внутри стен, и видела каждого, кто хотел укрыться, и каждого, кто дрожал от испуга в ночной тьме.  Грянул новый выстрел. Послышался рык, рев, закричал какой-то мужчина. Потом — смачный удар, будто кто-то с хрустом разбил сочную тыкву со влажною мякотью: то были человеческие кости и разрываемая когтями плоть.  Невозможной, невообразимой сознанию силой монстр уничтожал всех, кто встречался на его пути. Мольбы и слёзы его не останавливали, хотя люди и плакали, и молились. Отрицая свою неминуемую гибель, мужчины, в чьих голосах родные узнавали своих отцов, сыновей, братьев, любимых, кричали "Нет!" и просили пощады, но что толку — тварь, сбежавшую из Рышнова, охватил лютый голод, и так же люто она его утоляла. Сверкали покрытые сталью когти: длинные, будто ножи, они сносили головы и отсоединяли руки и ноги от туловищ. Они кроили тела, грузно распадавшиеся на куски, как под ударами мясницкого топора, и выпускали зловонные кишки на свежий снег. Но лучше всего была кровь; кровь, исходившая из этих тел.  Захлёбываясь ею из распоротых глоток, люди забывались стонами, когда монстр припадал к их ранам и жадно лакал алый сок, прежде тёкший по их венам. Какой-то мальчик лет двадцати, когда ему перебили одним ударом ноги, падая, нажал на курок, и огромной хищной твари, заслонившей перед ним целое небо, всю луну, всю Быстру, картечью разворотило грудь и живот. Как насосавшийся паразит, тварь эта выдохнула кровавым паром из своего горла в мёрзлый воздух — и с рыком бросилась на человека, посмевшего ее изранить. Пока мальчишку рвали на куски, он всё жалонбо звал мать, как дитя зовёт матку свою на помощь, надеясь, что она поспеет, укроет, спасет, будто можно спрятаться от боли и смерти в родных руках, пахнущих теплым молоком. Тёмное чудовище, сложив за спиною гигантские свои крылья, словно чудовищных размеров мотылёк, не успокоился, пока в разделанном на части теле мальчика не осталось крови — и, пополам разрубленное, осушенное, оно выпало из когтистых рук.  Кузнец Дан Мареш видел эту страшную гибель. Он спрятался за углом дома, притаившись с топором в руках, но на тварь не напал, чтобы отогнать от юноши, которого хорошо знал, и хорошо знал, что он один у матери, и больше кроме как друг у друга, у них никого не было. Мысль, что надо помочь, переменилась мыслью, что помогать бесполезно — он теперь что туша, разделанная мясником, с такими ранами все было кончено с первых же секунд, и Дан вспомнил о восьмилетней Анук, которая ждала отца живым. В тот миг, невыносимо долгий, рослый и высокий Дан с горечью корил себя за то, как глуп и наивен был, думая, что сможет совладать с тем, что пришло из Рышнова. Как глупы и самонадеянны, в общем-то, все они были. А тварь всё не могла напиться. С глухим рыком разогнув могучую спину и вытянув широкую длинную шею, она издала низкий рёв, и пар вышел из разгоряченной человеческой кровью глотки. Весь залитый ею, ужасающий монстр этот, расставив когти, окинул взором опустевшее селение. Глаза его – белёсые, как туманный дым, как набухшая луна, как утренний иней – видели в темноте ясно и зорко. За каждой дверью каждого дома он видел сжавшихся от страха людей, попрятавшихся кто где; некоторые сжимали в кулаках кресты, другие бесшумно молились. Каждый был что мышь, притаившаяся в подполе: ничуть не громче, только всех их выдавали биения живых сердец. Эти напоенные кровью мышцы тварь вкусила бы как самые сладостные плоды, вызревшие нектаром только для его клыков. Кровь стучала в их жилах, и зов её, живой и горячий, влёк монстра всё ближе к людям. Кровь, кровь звала его: жажда с новой силой охватила его. Забил, заплясал между мускулистых ног его длинный костяной хвост, подобный плети. Напряглись изорванные в лохмотья крылья, непригодные пока ещё к полёту. Чтобы исцелиться от увечий, нанесённых монстру в Рышнове, нужно больше пищи, больше живых сердец – и он осушит хоть всю деревню, если на то будет его воля.  К тому мгновению, как чудище переступило груду человеческих останков, от которых в воздух исходил кровавый пар, будто фрагменты тел на снегу были горячее углей в очаге, Дан Мареш понял, что это был вампир, заточённый в Мрозне: так звалась ледяная башня древнего замка, где, согласно поверьям местных, князь Варахт некогда запер своего несчастного сына, поражённого ужасающим проклятием. Слухи говорили, многие лета маялся он там, пребывая в облике крылатого уродливого чудовища, и только серебро, цветы чеснока, распятия и святое слово могли сдержать его жуткую волю. Жажду он утолял людской кровью; никого не щадил, разумом не владел, в сознании не пребывал. Безжалостная машина смерти, порождение ночи, ближе к летучим мышам, гаргульям и волкодлакам, чем к людям, он пребывал в вечном плену, не зная солнечного света – ибо свет этот был для него губителен. Многое в легендах тех говорило и о самом князе Варахте. Что продал душу он свою нечистому, чтобы обрести вечную жизнь, и тот дал искомое, даром этим наградив и покарав князя; и что спит он в гробу, а не на постели, а жены его – суть кровопийцы, прекрасные Белые Девы, охотящиеся на озере с розанами, и стоит кому-то увидеть их хоть единожды, а им – вкусить человека, как навеки несчастный тот становится их покорным рабом и добровольно позволяет сосать свою кровь, пока не погибнет или не обратится в упыря, живого злобного мертвеца. И вот теперь безымянная тварь из Мрозны вырвалась на волю… а они-то думали, это волкодлаки, напасть страшная, но не такая безысходная, как это. Дан едва слышно вздрогнул, когда на запястьях монстра брякнули серебряные кандалы, которые он сорвал со стен своей темницы. Легенды не лгали, он и впрямь, значит, был в заточении. Едва-едва выглянув из-за стены, служившей ему временным прикрытием, Мареш осторожно взглянул на существо. Руки его, закованные в серебряные браслеты, были стёсаны до кости, и от них валил тот же пар, что от останков. Приглядевшись слабым в темноте зрением, Мареш тем не менее сумел разобрать удивительное: израненные руки вампира медленно обрастали мышцами и жилами, мясом и кожей. Видимо, заживление его зависело от того, сколько крови он напился, так решил Мареш и крепче стиснул свой топор. Нет, что бы там ни было, а он ему живым не дастся: будет драться до самой погибели, до последнего вздоха. Чудовище огромно, оно выше него, самого Дана, который считался одним из самых крупных мужчин во всей Быстре, да и не только в ней. Под смуглой, мертвецки матовой кожей монстра перекатывались тяжелые мускулы, похожие на поршни столичных паровых машин. Длинные, грязные, волнистые черные волосы были мокры от крови и узкой лентой тянулись до поясницы. Монстр был наг и страшен; ноги его, подобные гаргульевым стопам, и длиннопалые руки были увенчаны бритвенно острыми когтями. Дан Мареш глядел на него несколько мгновений, но ему почудилось – гораздо дольше, и не видел разве что лица, ведь чудище отвернулось от него… Но вот из-за туч выглянула испорченная черными пятнами луна, осветила вампира неровным серебром, и он, вздрогнув, моментально взглянул вбок, в темноту.  Мареш едва успел спрятаться за стеной, прижав к груди свой топор. Его била крупная дрожь, с которой он тщетно пытался совладать. Мельком увиденное лицо было так отвратительно, что хотелось промыть глаза, чтобы образ этот навеки исчез – однако по горькой иронии понимал, что он скорее навеки останется, словно его выжгли на обратной стороне век. Вдруг услышал он шелест крыльев и слабое поскрипывание снега, и тотчас ожил и отвлекся от увиденных кошмаров: желание жить пересилило отвращение и страх. Луну вновь заволокло тучами, и Быстра окунулась в непроглядную мглу. Повинуясь чутью, сделавшему его зорче зрячего, Дан-кузнец едва не наощупь пятился, ведя рукой по стене дома, и не делал ни единого лишнего шага, не издавал ни одного звука. Твердою рукой он сжимал топорище так, что не чувствовал пальцев. Все смерзлось, стало единой тишиной; знобкой, не по-осеннему ледяной была ночь, будто сама природа оказалась на стороне злого и помогала ему в охоте. Глаза у Дана постепенно привыкали к темноте, и он не мигая вперился в угол дома, всё ожидая, когда оттуда бросится огромадная горбатая фигура. Тьма дрожала по бокам, перед взглядом мелькали черные мушки, а сердце билось с таким надрывом, точно готовилось разорваться в Дановой груди. Он и безо всякого вампира сгинул бы от страха, и хуже всего было ожидание – вот-вот на меня нападут, вот-вот я погибну.   Всё смолкло, только тихо падал снег, и Быстра казалась в ту ночь мертвой. И когда мертвец тихо вышел навстречу Дану и вырос перед ним, тот покрылся страшным холодом. Смерть приближалась к нему не с рыком, не единым броском, а медленно – и глаза у нее горели белым неугасимым светом. Тень его упала на Дана, и от тени той простерлись когти, точно она была рукой, а они – ее пальцами. Кузнец, почти не дыша, отступил, не чуя ног. Топорище в его руках дрожало; не отрывая взгляда от вампира, видел он, как тот скользит среди падающего снега, его безмолвная, молчаливая погибель, и не знал, что милосерднее: смотреть на него такого, чудовищно жуткого, непостижимого человеческим разумом, внушающего один лишь ужас, или умереть за мгновение краткой боли от клыков и когтей. Что-то противоестественное, но, кажется, напоминающее разум было теперь в этом нечеловеческом теле. Уродливым было его лицо – лицо отвратительное, покрытое язвами и шрамами такими страшными, что черт было не разобрать, ибо все там сплошь вывороченная плоть. Однако на нем резали тьму поразительно чарующие, яркие глаза, такие, что за один лишь взгляд Дан мог простить ему и гибель товарищей, и собственную смерть. Повели он, господин, обладающий такой силы взглядом, отдать ему на съедение Анук – и Дан отдал бы, наблюдая, как вампир глодает ее маленькое тельце. Поразительное тепло пробежало у Дана по телу. Топорище выпало в снег, а следом за колени упал и кузнец. Вампир плыл к нему в хищной неге. Не все одним насилием желал он овладеть человеческой кровью; он умел забирать людские жизни разными способами, и каждый доставлял ему удовольствие.  Точно капкан, взведенный на пружине, раскрылась и раззявилась от уха до уха, подобно створам ловчего механизма,  огромная уродливая пасть. На алой челюсти, омытой кровавой слюной, выступали длинные и острые клыки. Капкан готов был сомкнуться на шее Дана Мареша. Силы его хватило бы, чтобы перекусить ему кость в один миг – и голова покатилась бы с плеч. Вампир горбатой тенью навис над ним, и вид его стал невыносим. Глаза горели. Дану хотелось, чтобы он коснулся клыками его кожи, и он сам подставил шею навстречу укусу, который переломил бы ему хребет.  Вдруг в воздухе раздался короткий свист, и что-то вонзилось вампиру между лопаток. Он издал оглушительный рев и, взмахнув когтями, разметал руки в стороны, случайно задев Дана по груди: тот облился кровью и задохнулся, отлетев назад и врезавшись спиною в стену дома. Монстр завертелся, полоснул хвостом, а потом ему в грудь и шею, в живот вонзилось несколько серебряных дротиков, к концу которых были прикреплены прочные серебряные тросы.  С хриплым рыком чудовище, насосавшееся крови, обрубило когтями серебро, но в него выстрелили снова. Стрелков своих он увидел не сразу, однако, когда углядел – там, там, они были на крышах и на площади у колодца! – сразу бросился к ним. Однако кто-то меткий, один из людей в кожаном доспехе, с лицом, спрятанным под черный шарф, послал дротик в лицо вампиру, прямо в его правый глаз. Брызнула кровь, монстр взревел; ослепленный, он не остановился и, оттолкнувшись от земли, взмыл на крышу, откуда стреляли. Послышался крик; настигнув стрелка, вампир вонзил ему в грудь когтистый кулак и вырвал еще бьющееся, теплое сердце. Немного крови, и он исцелит зрение; немного крови, и его раны заживут. Из пасти вылез длинный, как змея, и гибкий бледный язык. Мига хватило бы, чтобы впиться в истекающий кровью труп… Мига у него не было.  – Рази! – крикнули снизу.  Острый серебряный кол, такой большой, что, посланный из специального устройства, напомнившего в руках стрелка крупный арбалет, пронзил монстру грудь со спины, и там, в ране этой, разворотившей тело, кол со щелчком раскрылся четырьмя крюками, прочно вонзившись в бледную, неживую плоть. Вампир зарычал, рванулся вперед, но тросы закрепили на седлах четырех крепких шаирских жеребцов, подогнанных к краю улицы. Обученные кони тянули назад, пока чудовище истязали серебром. Его осыпали дротиками, продырявили распахнутые для полета крылья и тонкую кожу, пронизанную множеством сосудов и артерий. Огромный вампир, взревев, рухнул наземь, в окровавленный снег, и забился в нем, пока один кол за другим, раскрываясь подобием крюков уже в теле, вонзался в разные части его плоти. Израненный и покрытый собственной темной кровью, он извивался на снегу, пока не нашел точку опоры и не встал на колено, взметнув плечом. Силы в нем было немало, и даже такой, наполовину слепой и усеянный кольями, будто дикобраз, он взметнул двух из стрелков в воздух, и те отлетели прочь.  Вампир уперся в землю и напряг мускулы, натянувшиеся под кожей стальными канатами. Он сделал упорный шаг, затем второй, и шаиры, заволновавшись, заскользили за ним на своих тяжелых копытах, влекомые могучей, невозможной силой.  – Не дайте уйти, не дайте! – вскричали сбоку.  Из числа людей в доспехах выступило четверо, и все они держали в руках длинные серебряные гарпуны. Со спины они напали на монстра, стараясь застать его врасплох, но он был начеку, и огромные наросты на крыльях, похожие на согнутые когти членистоногого хищного паука, развернулись и пронзили одного из них насквозь. Сквозь коготь, по трубчатому сочленению, из еще живого и стонущего человека в жилы вампира потекла кровь…  – Нет, Кольванасса! – воскликнул один из людей и, выйдя из их числа, вынул из ножен тяжелый серебряный меч, а затем обрушил его на огромный этот коготь – и обрубил.  Кровь хлынула из него на снег, коготь, лишенный острия, жалобно поджался к крылу, трепеща и дрожа, точно живой указуя своему хозяину, что его покалечили. Вампир взметнулся от нестерпимой боли и ярости, развернулся всем телом к тому, кто атаковал его – и следом видел в последний раз только вспышку, охватившую его лицо пламенеющей болью. На него навалились, бесстрашно пронзая гарпунами; мечом полоснули по левому глазу, разрубая его от глазницы до челюсти, и вампир метался теперь в агонии, покуда его тело истязали серебром. Огромный и мощный хищник, он, окруженный множеством молчаливых и сосредоточенных воинов, упал на снег и распластался на нем, покуда его тело кроили на куски, пуская все больше крови. Наконец, не вынимая из него ни дротиков, ни кольев, ни тросов, на него надели тяжелые серебряные кандалы, сковав руки и ноги, а хвост обрубили, так что Кольванасса засипел. Человек с мечом обернулся, к нему подошли, держа на двоих тяжелый, окованный железом сундук. Обеими руками в толстых перчатках, передав свой клинок оруженосцу, он поднял с черного бархата блеснувшую в лунном свете маску с отлитой по правой щеке слезой, текущей из глазницы, и, когда слепого монстра прижали со всех сторон к земле, а он мог только хрипеть и биться, склонился над ним и наложил ему на лицо чистое серебро.   То ли рык, то ли рыдание разорвало всю Быстру, но те, кто пленил вампира, быстро делали свою работу. На него набросили тончайшую кольчужную сеть, плетенную серебром, и она посекла плоть его, разогрев ее так, что на бледной коже раскалились от нее следы. Дан Мареш, очнувшийся от гипноза, которым кровопийца его так легко обаял, наблюдал со смятением и ужасом за тем, что творят с опасным хищником. И хотя вампира он страшился, страшился не меньше он тех, кто сумел с ним справиться.  Шаиров хлестнули, к четверке пристегнули еще коней, и ровная упряжь из шести отменных жеребцов тронулась. За ними, волочась по земле и оставляя широкий след крови, скользил в крепкой сети вампир, весь израненный, пронзенный кольями. Только так, задыхаясь под своей серебряной маской, которая не давала ему заживить его ран, он мог быть ослаблен.  Человеку с мечом вывели вороного коня; он вскочил в седло, его окружили всадники. Ни слова не сказав Дану, не почтив павших жителей Быстры даже взглядом, они, взметнув кровавый снег, поскакали следом за своим пленником и оставили позади месиво из тел, разорванных на части, забрав из него только своих.