Допрос

— Я наконец-то тебя поймал. Он говорит это безо всяких эмоций. В его интонациях нет того мерзкого удовлетворения, которого я ждал. Насколько долго он останется спокойным до того, как перейдет к издевательствам? В нем нет страха. Он как будто не знает о том, насколько я ловок и опасен. Лицо с высокими скулами, отсутствующий взгляд голубых глаз. Сегодня он одет в серую рубашку и черные брюки — никакой униформы. Галстук-боло с изумрудным камнем — единственная яркая деталь. Как жук с блестящим панцирем. Эрвин Смит. Я помню, как сухо он представился, после того, как его ублюдок окунул меня лицом в грязь. «Перейдем к делу», — вот что я услышал в его голосе. Ему было неважно, знаю я его имя или нет. Он представился вовсе не ради вежливости. Поздно быть вежливым, когда твоя жертва стоит перед тобой на коленях. Голова все еще болит после того, как меня схватили за волосы. В них застыли комья — мне даже не дали вытереться. Я соскоблил грязь с лица, но этого недостаточно. Я все еще чувствую остатки разводов на щеках. Меня не сковали наручниками, не привязали к стулу. Мои руки лежат на подлокотниках, никаких наручников — иллюзия свободы. Внутри меня — сотни лезвий, и если он попытается заглянуть ко мне внутрь, то они тут же вонзятся в его грудь. В блестящего жука на его шее. Пока он даже не смотрит на меня, перебирает документы на столе: бегло просматривает, откладывает в разные стопки, где-то ставит подписи и печати. Перо скрипит, шелестят бумаги. Меня словно нет, я чувствую себя безмолвным и почти невидимым. Будто я еще один документ на его столе. — Был когда-нибудь на поверхности? Я вздрагиваю. Я привык к тишине за то время, которое я здесь сижу. — Давно, — туманно отвечаю я. — С кем? — Один. — И в какую из щелей ты протиснулся? — холодно усмехается он. — Я попал сюда через выход, как и все. Он вздыхает. — Леви, наше сотрудничество должно быть плодотворным и искренним. Поэтому открывай свой рот почаще и говори правду. «Сука. Мразь. Солдафон». Обычно я не стесняюсь в выражениях. Но ругательства тают на языке, как только я пытаюсь открыть рот. Я ожидал, что он будет кричать, стучать по столу, чтобы добиться от меня ответа. В подземелье он предложил мне сделку: свобода от полиции в обмен на вступление в разведкорпус. Предложил мне обменять казнь на самоубийство. Я согласился, но, очевидно, моего согласия было недостаточно. — Леви, — говорит он. Мое имя на его устах — это подлость, удар ниже пояса. Он будто достает свой главный козырь. Я плохо помню, зачем Кенни потащил меня на поверхность. Помню, что он встречался с каким-то отребьем в задрипанном баре на окраине Митры: они много пили и ругались, распугивая других посетителей. Один из мужчин жадно меня оглядывал, что-то тихонько спрашивал у Кенни, и тот отрицательно кивал головой. Его я запомнил достаточно хорошо: торговец детьми — для него я был лакомым куском. Я убил его через год, когда Кенни меня покинул. Он подумал, что я стал доступной мишенью. Зря. — У одного из моих знакомых там были дела. Я был еще ребенком. Не помню ничего важного. — Никаких громких имен? Внутри меня все замирает. Откуда он знает, как он может видеть меня насквозь? — Мой тогдашний... начальник, — я спотыкаюсь, пытаясь использовать понятные ему слова, — был один из главарей крупной банды. — И чем же он занимался? Я задумываюсь. Чем Кенни только не занимался. Кражи, торговля оружием, наркота и убийства. Но сдавать его все равно не хочется. Он вырвал меня из помоев и дал мне дом. Это будет моей благодарностью. Хотя если бы он узнал, что меня поймала полиция, то при любой встрече убил бы даже не задумываясь. Я расскажу только смутные сведения, которые не позволят ничего понять. — В основном мелкими кражами. Он был в восторге от того, что мы выбрались на поверхность. Встретился со своими корешами, и мы гуляли по городу, грабя прохожих. Взял он меня с собой, потому что я уже тогда был... одаренным. — Смотрю, у тебя много талантов, — усмехается он. Перо скачет по бумаге. Я вытягиваю шею — бессмысленное движение, я не могу разобрать ни слова. Почерк у него красивый, не сравнить с моими закорючками. — Что насчет моих... друзей? — я осмеливаюсь задать вопрос. На мой взгляд, я сказал достаточно, чтобы заслужить от него ответ. — Они мне не нужны, — просто отвечает он. — В отличие от тебя. Но, полагаю, ты не хочешь, чтобы их казнили. — Они ладят с УПМ не хуже меня, — возражаю я, зная, что лгу. Он только пожимает плечами. — Если ты хочешь, чтобы они остались, пусть остаются. Я понимаю, что он больше не скажет ни слова про Изабель и Фарлана. Но пока мне этого достаточно. Их не казнят, на какое-то время можно расслабиться. Если это вообще можно сделать в такой ситуации. Он продолжает расспрашивать меня о наших конкурентах, скупщиках краденого и разделе территорий. Я послушно отвечаю, но внутри я готов взорваться. Я представлял наш разговор совсем по-другому: обмен резкими репликами, торг, противостояние. Но я лишь покорно отвечаю на его вопросы и чувствую себя предателем, перебежчиком, раздвигающим перед ним ноги. Но странное удовлетворение в этом тоже есть: пусть они схватят всей этих мразей, которые пачкают руки в невинной крови, превращают пацанов и девчонок в ходячих мертвецов своей наркотой. Я не считаю себя рыцарем, помогающим беднякам и грабящим исключительно толстосумов. Я обкрадывал хороших людей, когда был мелким, когда у меня не было выбора. Но даже у меня, поганого вора, есть какой-то смутный кодекс. Он продолжает меня допрашивать, перо скользит по бумаге, листы сменяют друг друга. — А теперь, — говорит он тоном, от которого я не жду ничего хорошего, — перейдем к вашей оперативной базе и количеству человек в твоей банде. Где, сколько, имена? Я холодею от ужаса. Нельзя сказать, что я не ожидал этот вопрос. Но в глубине души надеялся, что он обойдет его стороной, что ему будет достаточно тех сведений, которые я ему дал. Он посмеивается, и я никак не могу описать его усмешку: злорадная? высокомерная? лукавая? Я не издаю ни звука. Может, если я протяну достаточно долго, то он не выдержит и нахмурит брови, посмотрит на меня с недовольством. Я хочу этого. Но он продолжает молчать. У меня возникает ощущение, что это просто странная игра. В детстве мы смотрели друг другу в глаза, не моргая, и старались выдержать до тех пор, пока один из нас не отворачивался. У меня текли слезы, но я всегда побеждал. Здесь же я не уверен в исходе. Он ждет, что я сдамся и выдам ему место, которое мы считали домом? Где хранится все наше добро, все наши сокровища? Что я выдам имена своих сообщников, многие из которых борются против паршивой полиции? — Я не могу этого сказать, — выдыхаю я, зная, что ему совсем не понравится ответ. Он продолжает играть в гляделки. — Ты же понимаешь, что рано или поздно их всех поймают. Он говорит об этом так, словно точно знает, когда и где это произойдет. — Ты сделаешь им одолжение, если расскажешь про них сейчас. Тогда им смягчат наказание. Я не льщу себя надеждами, что наш маленький коллектив воров будет вечным. Мы все бежим куда-то, предаем своих, переходим в другие банды, выбираем и смещаем главарей. Мы знаем, что от ружья, направленного в спину, не убежать. Мы только можем замедлить его пули. — Конкретных имен ты не получишь. Я и так дал тебе достаточно информации, — отрезаю я и жду его реакцию с замершим дыханием. Он прикладывает перо к губам. Я чувствую себя какой-то неисправной деталью. Меня нужно починить, и он придумывает способ. Я чувствую, что он его найдет. Пока он только нащупывает пределы своего контроля. Он выходит из-за стола, и меня окатывает страх. Чего я боюсь? Если он дотронется до меня, то поймет, что поймал не просто искусного вора. Я остановлю его одним движением, сверну его крепкую руку так, что хрустнет кость, — даже если за это мне сулит наказание. Он встает передо мной, аккуратно сдвигает стопки книг и документов на столе и садится на его самый край. Одна нога висит в воздухе, другая упирается в пол, ткань его брюк плотно облегает бедра. Он возвышается надо мной — холодный и отполированный от кончиков волос до блестящих носков туфель. Как заряженное ружье, которое беспечно лежит на столе, но если до него дотронешься, то получишь пулю в лоб. — Кто знает, скольких ты убил и кого именно? Возможно, мое поручительство не покроет все твои деяния. Назови мне имена твоих сообщников и тогда я окончательно пойму, с чем мне предстоит работать, — говорит он почти нежным голосом. — Спрашивай все что угодно, кроме этого, — решаюсь ответить я. — Вот как, — говорит он с притворным удивлением в голосе. — Как насчет Банды катакомб? Мне хочется взвыть. Это наши друзья, и выдавать их имена — настоящее предательство, хуже не бывает. — Я знаю только имена пешек. — Мне так не кажется. Откуда у него есть эта способность видеть меня насквозь? Мне кажется, он может предугадать каждую мою мысль, залезает ко мне в голову своими чистыми пальцами. Я нехотя называю пару имен — перебежчиков, предавших Банду катакомб. Он внимательно слушает, но не возвращается за стол, чтобы записать то, что я говорю. Я холодею. Он уже знает эти имена. — Этого все еще недостаточно, — говорит он, когда я заканчиваю. — Полицейским нужны другие имена. — Я не выдаю своих друзей таким, как ты, — резко отвечаю я. — Ты плохо себя ведешь, — цокает он. Я почти ухмыляюсь. Вот я и добился от него неравнодушного ответа. Но надолго ли я смогу заставить его отойти от бесстрастного облика? «Плохо себя ведешь». Я наконец-то показал свою сильную сторону: не прогибаться под давлением, сохранять спокойствие, даже когда тебе хотят плюнуть в лицо. Меня обзывали много раз, и какое-то «плохо себя ведешь» меня не проймет. Пот собирается на кромке лба, я сжимаю руки так, что дерево почти трещит. Он отворачивается, подходит к столу. — Куришь? — спрашивает он, вынимая из ящика портсигар. Он выглядит как человек, который держит с собой сигареты только для того, чтобы угощать начальников. Сам он не хочет портить легкие дымом. Он выходит из-за стола и направляется ко мне. Склоняется, открывает портсигар и достает оттуда сигарету, подносит ее к моим губам. Я не курю. Мой рот послушно открывается. Он чиркает спичкой, а я сжимаю сигарету в зубах. Дым тут же ударяет в нос, но я не закашливаюсь. Он улыбается и вынимает сигарету из моего рта. — Где вы украли УПМ? — спрашивает он, снова поднося сигарету к моим губам. Я делаю еще одну затяжку. Горький вкус остается на языке, легкие сопротивляются дыму. — У торговца оружием, — я выдыхаю дым, и с ним выдыхаю слова, которые я не хотел говорить. — Интересно. А я-то думал, что вы его купили в бакалейной лавке, — усмехается он, снова поднося к губам сигарету. — Имя. — требует он. Я никогда не думал, что мне захочется защищать знакомых контрабандистов, которые прикрываются благородными целями революции, а на самом деле просто убивают полицейских. Но выдавать ему своих, подземных, когда некоторые из них действительно борются за свои права, за возможность жить на поверхности? Потому что его пальцы слегка касаются моих губ, когда он подносит к ним сигарету? — Леон Мейер, — говорю я после очередной затяжки. — Молодец. Он встает, забирая с собой недокуренную сигарету. Я почти тянусь к нему, будто он забирает у меня любимую игрушку. — Продолжим, — невозмутимо говорит он. — Кто был вашим основным заказчиком? — Я больше не буду отвечать на твои ебаные вопросы, — выплевываю я ему в лицо и замираю. С чего это я решил кобелиться? Чего я хочу добиться своим маленьким бунтом? Он цокает. Никакого недовольства в глазах, только непроницаемый лед. Меня охватывает отчаяние. Как тебя сломить, как добиться того, чтобы ты посмотрел на меня как на равного? Чтобы ты снова подошел ко мне. —Я веду себя слишком благопристойно? — задумывается он. — Тебе нравится, когда с тобой плохо обращаются? Я молчу. Мне хочется сказать «да». Наверное, дело в привычке. Наверное, я привык, что ко мне относятся, как к помоям. А может, я просто хочу сдаться — первый раз в жизни. Первый раз в жизни не быть главным, почувствовать тень чужого влияния надо мной. Кенни был не в счет. Я всегда был одиноким псом, который сам себе добывает грязные кости. Может, в моем взгляде отражается эта отвратительная мольба. «Подойди ко мне, посмотри на меня сверху вниз, прижми меня к спинке стула так, что на моей спине останутся синяки». Я смотрю ему прямо в глаза. — Мне не нравится, когда мои вопросы остаются без ответа, — качает головой он. Он снова встает, огибает стол и оказывается рядом со мной в мгновение ока. Я вспоминаю о том, что он не просто военный, он — разведчик, быстрый и стремительный, как стрела. Он привык ускользать от смерти, и что могу ему сделать я — обмякшее и дрожащее тело? Мне хочется искусать свои губы до крови, настолько сильно из меня рвутся слова. Он берет меня за подбородок и резко дергает вверх. — Ты не в том положении, конечно, но все же... Если бы я тебе заплатил, то что бы ты готов был сделать? — нежно говорит он. — Отвечай. Мой рот наполняется слюной, и кажется, скоро она начнет стекать из уголков по подбородку. Я представляю эту картину: он медленно тянется в карман за кошельком, достает оттуда пару монет и бросает мне в лицо. Я почти чувствую их удар, чувствую, как я пытаюсь их поймать одними губами. Они падают к моим ногам, и у меня не остается выбора. Он вырывает меня из моих фантазий и тянет вверх за волосы и откидывает голову назад, будто хочет рассмотреть получше мое лицо. Но ему и так все прекрасно видно. Мне больно. Еще чуть-чуть — и он выдернет с корнем несколько прядей. В глазах собираются слезы. — Мне не нужны... деньги, — сквозь силу говорю я. — А что тогда тебе нужно? Что тебя разговорит? — насмешливо спрашивает он. Он сгибает ногу и кладет ее мне на колени, склоняется ко мне ближе. Тяжесть и тепло. — Что нужно, чтобы ты открыл свой рот и начал со мной беседовать, Леви? Мои руки дрожат, я не смею пошевелиться. Его взгляд — властный и одновременно любопытный — пригвождает меня к месту. Он касается пальцем моих губ, и я смыкаю их, и если бы можно было закрыть рот на замок, то я бы это сделал. Он даже не пытается надавить на кожу, просто проводит пальцем, и мой рот предательски приоткрывается. Он не спешит, замирает, продолжая смотреть мне в глаза. Что он хочет в них увидеть — я не знаю. Что в них отражается сейчас — я тоже не знаю. Его палец чуть подается вперед, упираясь в зубы. У меня нет никакого намерения пускать его дальше, но расстояние между челюстями стремительно увеличивается. Он ощупывает каждый зуб, будто проверяет какой можно вырвать, наполнив мой рот кровью. Я чувствую себя животным, которое должно сопротивляться, но я даже не думаю его укусить. Я хочу впустить его дальше. Его палец пробирается глубже, касается кончика моего языка, и я слегка дергаюсь, язык невольно двигается назад. Он тянет мои зубы вниз, широко раскрывает мой рот, а я все еще продолжаю ему повиноваться. Его палец скользит по языку, залезает за щеку, оттягивает уголок рта. Он продолжает смотреть мне в глаза, словно все, что ему от меня нужно, — это реакция, словно для него самого это лишь способ исследования моего терпения. Но я все еще не издаю ни звука. Палец ложится ровно на середину языка, надавливает, и его ноготь впивается во влажную поверхность. Я резко вдыхаю, и звук, с которым воздух влетает в мой рот, звучит отвратительно. Это дыхание загнанного животного. Один из уголков его рта приподнимается. Он добился, чего хотел. Но останавливаться на сделанном он не собирается. Он засовывает палец так глубоко, что меня почти начинает тошнить. Мои руки продолжают безвольно лежать на подлокотниках. — Опять молчишь, — издевательски говорит он, — Хочешь, чтобы я продолжил? Тогда назови еще одно имя. Он достает изо рта пальцы. Я почти готов зацепиться за них зубами, проглотить их без остатка. — Брайан Джонсон. Он вытирает стекающую с губ слюну большим пальцем, и в его движении ощущается даже что-то похожее на нежность. Я выдыхаю, и в этот выдох просачивается звук — отчаянный и тихий. От стыда меня будто окатывает кипятком. Он аккуратно вытирает пальцы о мой жилет. Его запястье так близко, что мне хочется впиться в него зубами, пока из толстых вен не хлынет кровь и смешается с моей слюной. — Еще? — спрашивает он, и я тут же додумываю смысл. Но он всего лишь требует следующее имя. Я снова молчу. Мой непослушный мозг уже разработал стратегию, и, как бы мне ни было гадко, я хочу ей следовать. Он разочарованно вздыхает. — Попробуем еще раз. Я скажу тебе, что ты хочешь услышать, а ты назовешь мне имя. Откуда он знает, что я хочу услышать? Но все тело начинает гореть, я почти тянусь к нему, ожидая неизвестной награды. Это тоже сделка? Что он даст мне и что я должен дать ему взамен? — Не заставляй меня ждать. Его шепот — ласковая угроза, зависшая в нескольких мгновениях от удара рука. — Я твой командир, Леви. — говорит он, взывая неизвестную часть меня к послушанию. — Ты должен слушаться моих приказов. — Да... сэр, — слова срываются с моего языка — как рвота, и я почти чувствую, как мой желудок опустошается, чувствую, как все другие признания вытекают наружу. — Лиам Андер. Я перестал ограничиваться пешками и перешел к самому сладкому для него — тем, кто стоит на самых верхах преступных цепей. Его глаза расширяются. Еще одна эмоция, которую я смог из него вытянуть. Он упирается ладонями в спинку стула, склоняется надо мной. Я прошу его одним взглядом, потому что эта просьба никогда не сорвется с моих губ. — Хороший мальчик, — наконец шепчет он. Из моих легких выскальзывает вздох облегчения. Все это было не зря. Ему нравится, что я говорю. Его нога соскальзывает с моего бедра и опускается между моих ног. Он улыбается, довольный тем, что он там находит. Ни нотки удивления в его голубых глазах. Он прекрасно знает, что он со мной делает. Его тяжелое колено придавливает меня к деревянной поверхности стула. Мне больно, но я не издаю ни звука. Губы упрямо собираются в тонкую линию, взгляд не отрывается от его зрачков. Мой член бьется об широкую кость — судорожные толчки, выдающие обманчивое спокойствие моего лица. Он медленно пододвигает колено к моему животу и движется обратно, почти упираясь в сиденье стула. Он повторяет движение, и с каждым разом мой член становится все тверже. Никто из нас не произносит ни слова. Он обещал, что пытки не будет, но тогда что это такое? Еще одна тактика жестокого допроса? Но я не чувствую себя униженным. Я рад тому, что происходит. Наконец-то он говорит на привычном мне языке. Все могло бы закончится очень просто: он раздевает меня, кладет на стол и делает со мной все, что хочет. Но я с ужасом осознаю, что ему это неинтересно. Он склоняет голову набок, касается пальцем моих губ и слегка постукивает по ним. Я узнаю этот взгляд. Так я смотрел на драгоценности, пытаясь понять, подделка ли это. Одним взглядом он сдирает с меня кожу, смотрит, скрывается ли под ней долгожданное золото. Он слегка отодвигается, колено плавно соскальзывает со стула. Я неосознанно тянусь вперед, пытаясь коснуться промежностью ткани его брюк. Все, что мне сейчас нужно, — кусочек гладкой ткани. Его брови ползут вверх. Он улыбается. Меня словно обливают ледяной водой, тело дергается, и если бы я был опутан веревками, то непременно бы попытался из них вырваться. Но веревок нет, и поэтому я послушно остаюсь сидеть на стуле. Он наклоняется еще ближе. Из идеальной укладки выбивается тонкая прядь, но он этого не замечает. Мой взгляд прикован к этой пряди, она выводит меня из себя — мелочь, нарушающая его совершенный образ. Мне хочется вырвать ее с корнем. Он поднимает руку и примеряется, внимательно оглядывая мое лицо. Я жду. Ему не нужно мое подтверждение. Он резко хлопает меня по щеке, и моя голова поворачивается в сторону. Звук заполняет пустоту между нами, будто проводит мостик. Кожу начинает жечь. Я слышу его смешок, чувствую, как он гладит пальцем покрасневшую щеку. Еще один удар — моя голова поворачивается в другую сторону. На глазах выступают слезы. Он совсем не жалеет силы. Я не хочу, чтобы он сдерживался. Удар за ударом — мою голову мотает из стороны в сторону, слезы катятся по щекам. Я нисколько не сопротивляюсь. Все годы бунтарства, все мое неповиновение исчезает за пару мгновений. Когда меня били, я всегда давал сдачи. Когда мне пытались вспороть живот, я вонзался в тела сияющим лезвием. Если бы он сейчас возжелал вспороть мое брюхо, я безо всяких сомнений разрешил бы ему это сделать. Нет времени подумать, почему это происходит, нет времени на мысли о том, почему я позволяю ему так обращаться со мной. Все, что у меня остается, — это ожидание удара. Я забываю об именах, которые он спрашивал. Он забывает об именах, которые он спрашивал. Мне кажется, он сам не ожидал этого от себя. Мне кажется, он не знает, что он делает. Он продолжит допрашивать меня как оправдание, но за его словами я буду видеть совсем другие намерения. Я решаюсь взглянуть на него, сталкиваюсь с непроницаемым взглядом ледяных глаз. Раздается глухой стук, и пол уходит из-под моих ног. Несколько секунд я цепляюсь за воздух, отскакиваю в сторону, приземляясь на четвереньки. Сердце стучит, ногти впиваются в каменный пол. Он нависает надо мной с тем же непроницаемым взглядом. Рядом лежит опрокинутый стул. — Кто разрешил тебе смотреть мне в лицо? Встань, — приказывает он. Что унизительнее: стоять перед ним на четвереньках, как ощетинившийся пес или послушаться его приказа? Я уже прошел порог унижения, а что за ним скрывается, я все еще пока не знаю. Он глыбой возвышается надо мной, титан, заметивший желанную жертву. Что будет дальше — он заставит меня лизать его ботинки? Страшно думать о том, что мне бы это понравилось. Я, со своей чистоплотностью, с удовольствием наклоняюсь, высовываю язык и облизываю гладкую поверхность. Моя слюна стекает на пол, и я кончаю, когда добираюсь до шнурков. Я надеюсь, что он не прочитает мои мысли. — Подними стул, — жестко говорит он. — Сядь и раздвинь ноги. Мысли он мои не читает, но знает, что нужно сделать, чтобы я снова почувствовал себя послушным механизмом в чужих руках. Может, он снова меня коснется, может, он сядет на меня и раздавит своими огромными бедрами. Я поднимаю стул, ставлю его как можно ближе к нему, подползаю на дрожащих ногах. Я сажусь и раздвигаю ноги, и ткань штанов плотно обтягивает мой пах. Мне кажется, что это происходит не со мной. Его взгляд, мое послушание, эта тихая комната. Слышит ли кто-то снаружи то, что здесь происходит? Прижав ухо к двери, слушает его команды и мое молчание. Остановило бы меня осознание, что кто-то слушает наш разговор и наблюдает сквозь замочную скважину? Я знаю, что нет. Он подходит, широко расставляет ноги и складывает руки за спиной. Он не может оторвать взгляд от моего члена, обтянутого тканью штанов. Будто любуется своим творением. Мое дыхание становится прерывистым, словно все это время я бежал от него, и он наконец-то сровнялся со мной. Но он все это время был на шаг впереди. Быстро, все происходит слишком быстро. Мне кажется, что я знаю его много лет, служу ему уже много лет. Он поднимает руку и ослабляет галстук — еще одна слабость. Наверное, сейчас он давит на его кожу змеиными кольцами. Я кидаю на него осторожные взгляды — краду черты его лица, чувствуя, как они ускользают сквозь пальцы. Они никогда не будут мне принадлежать, сколько бы я не пытался дотянуться до них своими дрожащими пальцами. Он берет меня за шею, сдавливает. Я издаю судорожный вздох, почти поднимаю руки, но потом безвольно опускаю их. Я знаю, что от его пальцев останутся синяки. — Имя. — Бертрам... Керн, — хрипло отвечаю я. Я не узнаю свой голос. Он мотает головой, как родитель, расстроенный своим ребенком. Я не угадал, он уже знает это имя. Как мне вернуть его доверие? Как сделать так, чтобы он не отрывал свою руку от моей шеи? — Кто ты? — внезапно спрашивает он. — Леви, — выдыхаю я. — Неправильно. Кто ты? — Твой слуга. Он поглаживает меня по волосам. Я чувствую, как частички грязи остаются в его пальцах. — Имя, — требует он. — Фридрих... Вальцман. — Продолжай. У тебя такой талантливый рот, — говорит он, будто насмехаясь, и подходит ближе. Он снова касается моего рта, грубо раздвигает губы и сует вглубь два пальца. Язык не прячется назад, я жадно их облизываю Язык проникает между ними, пробуя на вкус. Они все еще пахнут табаком. — Если хочешь награду, то назови еще одно имя, — требует он, но ему уже все равно на имена. Я это чувствую. Сейчас мне кажется, что я мог бы назвать ему любое имя, и его бы удовлетворил этот ответ. Больше не будет недовольства, больше не будет желания добиться от меня то, чего от него требует начальство. Им овладевают совсем другие желания. — Джон Пирс. Я не знаю, что за награда. Знаю только, что имя срывается с моих губ еще раньше, чем он успевает сказать, что он мне за это даст. — Закрой глаза, — приказывает он. Голые команды, лишенные эмоций. Но мы оба знаем, что он давно вышел за пределы проверки моего послушания. Он проверяет себя: даст ли он что-то больше безличных приказов? — Расстегни ремень. Он протягивает руку, требует его, как законный владелец. Руки меня не слушаются, я мучаюсь с пряжкой, в один момент теряю всю свою ловкость. Он не собирается ждать, резко дергает за ремень, вырывает его, отбрасывая в сторону. Пряжка звонко стучит по полу. Мне кажется, что он лишает меня куска тела. Я начинаю дрожать. — Встань, — требует он. Я вскакиваю со стула, будто только и ждал этой его команды. Ноги трясутся, руки вытянуты вдоль тела. Я не смею на него посмотреть, мои глаза опущены. Я замечаю трещины на полу, следы моих грязных ботинок. Его взгляд я буквально ощущаю кожей. Раздаются шаги. Он встает ко мне так близко, что я чувствую запах его одеколона. Ботинки начищены до блеска, на брюках ровные стрелки. По сравнению с ним я — замаранное и побитое животное. — Видимо, с тобой нужно вести разговор по-другому, — он наклоняется и шепчет мне в ухо. Я не успеваю ничего сообразить, не успеваю ответить — он толкает меня, и я спотыкаюсь, еле удерживаю равновесие. Куда делась моя ловкость? — Спиной ко мне. Подойди к стене. Я слушаюсь. Он будто ведет меня на расстрел, а я только и рад, я покорно жду, когда пули вопьются мне в спину. Рубашка прилипает к спине. Я почти чувствую, как ружье прислоняется ко мне, как его холодное дуло касается моей рубашки. Но никакого ружья нет, есть только ледяной взгляд за моей спиной. — Встань на цыпочки. Даже не думай опускаться вниз. Я снова слушаюсь, вытягиваюсь, становлюсь выше, но это не дает мне превосходства. Наоборот, я ощущаю себя беззащитным, колеблюсь, как маятник из стороны в сторону, отмеряю срок, когда я совсем потеряю контроль. Я слышу стук его ботинок. Он медленно подходит, затягивает свою прогулку по комнате, выжидает, чтобы броситься вперед. Он опять оказывается рядом со мной в одно мгновение, и я ощущаю затылком его дыхание. Он такой высокий, что даже на цыпочках я еле достаю до его подбородка. — Я могу раздавить твои ребра прямо сейчас, и ты не издашь ни звука. Да же, Леви? — наконец-то подает голос он. Он проводит пальцами по животу, поднимается вверх, ощупывает каждую кость. — Где твой нож, Леви? Меня обыскали, но слишком небрежно — я все еще прячу во внутреннем кармане кинжал. Мне даже было обидно — неужели они настолько не боятся меня, что не стали проверять, как следует? Рука опускается вниз, шарит в карманах. Он проводит ладонью по моей груди, пальцы тщательно ощупывают каждый участок. Он находит то, что искал, достает мой кинжал, снимет с него ножны. — Неплохая вещь. У кого ты это украл? Мне хочется признаться ему. Хочется рассказать об известном торговце, о том, как я ловко смахнул кинжал с лотка, как я поглаживал его в руках, ощупывая резную рукоятку. — Я не помню, — шепчу я. Я чувствую, как он замирает. Я жду наказания, и оно приходит: холод забирается ко мне под жилет и рубашку, лезвие касается позвонков. Я резко вдыхаю. Мне не больно, кровь не льется, пачкая белую ткань рубашки. Он осторожен — я понимаю, что он не будет меня резать. Ему достаточно только скользить по мне холодной поверхностью лезвия, он не собирается касаться меня руками. Я не знаю, сколько между нами пространства, не вижу выражение его лица. — Заведи одну руку за спину, — медленно произносит он. Я слушаюсь его. — Другой спусти с себя штаны. Я расстегиваю пуговицу и ширинку, стягиваю штаны вниз, и они падают на пол. Он молчит, я слышу только его ровное дыхание. Я рад, что стою к нему спиной. Ему не нужно подходить ближе, чтобы понять, что со мной происходит. Холод исчезает из-под рубашки — он делает шаг назад. Кажется, что ему становится противно от такой близости. Но я знаю, что на самом деле ему все равно. Ему важна лишь моя реакция. — Так тебе проще?— спрашивает он тем же бесстрастным голосом. — Когда тебя буквально прижимают к стене, не оставляя выбора? Так ты будешь меня слушаться? Желание растет — горячее, уродливое, доводящее до звона в ушах. Я ничего не отвечаю. Мне хочется, чтобы он меня заставил. — Хочешь, чтобы я растянул это на подольше? — спрашивает он с усмешкой в голосе. — Чтобы ты выл, просил лишь об одном моем касании? Я молчу. Непослушание — ключ к тому, что я хочу получить. — Потрогай себя, — вырывается у него. Эта фраза вылетает из его рта против воли, и это знаем мы оба. Он хочет, чтобы я стоял так часами, пока ноги не задрожат, пока я не буду молить его о пощаде. Но он сам не выдержал, и меня оглушает это понимание. — Дай мне руку, — требует он, пока я еще не успел ничего сделать. Я поднимаю руку, не поворачиваясь. Я боюсь, что кончу от одного взгляда на его лицо. Он берет мою ладонь в свою, плотно сжимает, почти выворачивая мне руку, и плюет в нее. Меня должно было вырвать от отвращения, но во рту не возникает гадкий привкус, только желание прижать ладонь к губам и слизать всю слюну с кожи. Я не могу себе этого позволить. Он хочет, чтобы я сделал что-то другое. — Продолжай, — командует он. Я слышу легкую дрожь в его голосе, и от этого осознания у меня начинает кружиться голова. Что бы я отдал за то, чтобы он развернул меня к себе и сжал меня в своих пальцах. Но он не запачкает моим членом свои руки. Он не даст мне такой привилегии. Я начинаю двигать рукой, медленно распределяю слюну по всей длине. С губ срывается вздох, почти готовый обернуться очередным именем. Он не просит меня ничего сказать, но я готов, готов сдать всех, кого он прикажет. Я плотно прислоняюсь к голой стене, скольжу по ней, пока мне не становится больно, но я не смею опустить руку. Моя слюна стекает по камню. Я двигаюсь все быстрее, подчиняюсь его взгляду, который ощущаю всей поверхностью кожи. Он тяжело дышит мне в затылок, каждый вдох совпадает с движениями моей руки. Он все еще не касается меня. Ему достаточно только смотреть. Мне осталось совсем недолго, но я не могу себе позволить кончить без команды. Я сдерживаюсь, кусаю губу почти до крови. Я прошу его одним движением, слегка отрываюсь от стены, задирая голову, пытаясь увидеть его лицо. Он чувствует мою мольбу, слегка усмехается. — Назови меня «сэр». — Сэр, — отвечаю я, даже не задумываясь. Он проглатывает это слово, смакует его, издавая странный звук. — Знаешь, что мне нравится в таких, как ты? — Что? — спрашиваю я, хотя я почти потерял способность говорить. — Мне нравится, как вы, такие стойкие и несгибаемые, раскалываетесь от того, что кто-то вас погладит по головке и прикажет расколоть свою скорлупу. Как вы начинаете стонать от одного звука приказов. Он прислоняется ко мне, и я чувствую его член — твердый и пульсирующий. Он поднимает мою рубашку, касается моей спины, и влага ползет по позвоночнику. Его пальцы хватают меня за волосы, он задирает мне голову — так, чтобы я видел его глаза, горящие холодным пламенем. Я жду, что он потребует очередное имя, но его губы плотно сомкнуты. И тут меня озаряет. Ему нужно подтверждение своей власти. Его непроницаемая маска начинает трескаться. Я вижу проблеск очередной слабости: ему надо знать, что его слушаются, что он внушает беспрекословное повиновение. — Давай, — шепчет он, продолжая двигаться в такт с моим телом. Я кончаю, судорожно вздыхая. Капли стекают по стене. Какое-то время он двигается, задирает голову, чтобы я не видел его взгляда. Он кончает беззвучно, только резкие пульсации распространяются по моему телу. Он отшатывается от меня, почти спотыкается — я слышу стук его ботинок. Я не рискую поворачивать голову, ведь он еще не позволил мне это сделать. Мне нужно быть вне себя от ярости, вырвать у него кинжал, срезать с него кожу — по кусочку за каждый вздох, который он заставил меня издать. Но мне хочется только скулить, прося о продолжении. Я слышу звон — он бросает кинжал на пол. — Повернись, — говорит он. Я повинуюсь, встаю к нему лицом — наполовину обнаженный, запачканный, опустивший голову, как провинившийся ребенок. — Посмотри на меня, — повелевает он. Я сталкиваюсь с его взглядом — он кажется равнодушным, смотрящим на меня исключительно с целью оценить результат своих действий. Но я все еще вижу трещину на его лице. Я невольно улыбаюсь. Меня не ждет наказание за мою улыбку. Я добился, чего хотел. Он добился, чего хотел, — я прохожу его проверку. Он достает из кармана платок и кидает его мне. — Приведи себя в порядок. На сегодня все. Его слова зарождают во мне надежду. Если на сегодня все, то значит, это произойдет еще не раз. И больше не будет никаких имен. На его руках я вижу грязь. Он даже не думает ее стирать.