Замёрзнешь

Утро декаберского дня не радовало желаемым теплом. За долгое время в Хэнфорте градусник показывал минус тридцать шесть градусов! А ведь ещё вчера значок ели доходил до отметки минус десять. Такой перепад температуры никого не радовал, из-за чего многие жители не решались высовываться из своих домов и тёплых кроватей. Кроме одной персоны. Он, Джон, делал абсолютно наоборот, ставя будильник на шесть утра, надеясь, что тот случайно не разбудит Лололошку, который раньше десяти не встаёт. Парень тихо выбрался из-под одеяла, стараясь не скрипеть пружинами кровати. Холодный воздух тут же ухватился за его кожу, заставив содрогнуться. Джон натянул на себя грубый свитер и самые толстые носки, которые нашёл. Внизу, на кухне, было немного, но теплее. Он растопил печь, терпеливо дожидаясь, когда пламя начнёт отдавать первый жар, и поставил на плиту заварочный чайник, который когда-то подарил ему голубоглазый. За окном, в сине-лиловой предрассветной мгле, мир казался застывшим и безжизненным. Иней рисовал причудливые фрактальные узоры на стёклах, а фонари бросали на снег длинные, неподвижные тени. Джон налил себе чаю, грея о кружку закоченевшие пальцы, и принялся читать новости города. Сказать что Джону они были безразличны — ничего не сказать. Парень давно перестал особо углубляться в тексты и заголовки объявлений, смотря только для вида занятости. На первый взгляд абсолютно бесполезное дело, но такое помогающие! Как минимум Молли никогда не лезет, а это уже что-то. Вот только почему он это делает сейчас — навсегда останется загадкой, ответ которой, не хочется думать ближайшие часы. Прочитав пару заметок о ценах на ёлки и новом расписании поездов, Джон машинально потянулся к связке ключей, висевшей на гвоздике у двери. Холодный металл брелогов — маленьких фигурок, выточенных из сосны, — отозвался в пальцах знакомым, почти родным шероховатым ощущением. Один — медвежонок, другой — совёнок. Он сжал их в кулаке, как делал всегда перед выходом, и только тогда надел пальто, шапку-ушанку и меховые рукавицы. Но и не успел он и шагу сделать, как услышал знакомый голос сзади. — Джон? — прозвучал сонный голос, а после послышалось шаги. — Ты куда так рано? Джон замер на месте, будто пойманный на месте преступления. Он медленно обернулся, стараясь, чтобы на лице появилась обычная, спокойная улыбка. — Не спится. Решил пройтись, подышать воздухом, да и в магазин надо бы сходить, Рождество сегодня — ответил он, делая вид, что поправляет шапку. — А ты чего встал? Я разбудил тебя? Извини. Лололошка подошёл ближе, его глаза, обычно яркие и смеющиеся, сейчас были подёрнуты дымкой сна и лёгким беспокойством. Он внимательно посмотрел на Джона, потом на его одежду, на ключи, зажатые в рукавице. — В такую-то погоду? Пройтись? — Голос его звучал недоверчиво, но мягко. Он перевёл взгляд на окно, где за морозными узорами клубилась ледяная мгла. — Да и ещё так легко оделся! Лололошка перевёл взгляд обратно на Джона. В его взгляде читалась не просто усталость, а что-то более глубокое — привычная, настороженная забота. — Холодно сегодня, ага, — пробормотал Джон, избегая прямого взгляда. — Но я быстро. Ло скрестил руки на груди, в тонкой домашней футболке, и поежился от сквозняка, идущего от прихожей. — В шесть утра. В минус тридцать шесть градусов. Джон, ты же ненавидишь холод. Это была не просьба объясниться, а констатация факта. Они оба это знали. Джон почувствовал, как под грубым свитером по спине пробежали мурашки, совсем не от мороза. — Просто... голова гудит. Прогулка поможет, — он сделал шаг к двери, но его рука с ключами опустилась. — Я так и подумал. Лололошка подошёл к шкафу, ищя в нем что-то. Спустя мгновение, он вытянул оттуда одежду, что была немного объёмней, чем у Джона. — Раздевайся. — Так сразу? — Джон. Джон колебался секунду, но упрямый, проницательный взгляд Ло не оставлял пространства для манёвра. Он покорно снял пальто, затем и грубый свитер, ощутив новый приступ холода. Лололошка протянул ему тёплый, мягкий джемпер из непонятной шерсти, пахнущий лавандой и домашним уютом. — Этот теплее, — просто сказал Ло, помогая ему натянуть джемпер через голову. Его пальцы на мгновение коснулись шеи Джона, и то были тёплые, сонные прикосновения, резко контрастирующие с ледяным воздухом прихожей. — И шарф. И шапку мою возьми, у неё подкладка лучше. Твоя уже вся поношенная. — Ладно, ладно, мамочка, — буркнул Джон. — Именно, — Ло усмехнулся, но тут же зевнул, прикрыв рот ладонью. — Только мамочка, которой сейчас очень хочется обратно в кровать. Но которая пойдёт заваривать себе чай и будет ждать, пока её... ненормальныйпарень не вернётся с утренней гулянки. Он произнёс это легко, но в последнем слове снова закралась та самая, едва уловимая тревога. Он смотрел, как Джон, теперь похожий на эскимоса, снова закутывается в пальто и наматывает шарф. — Но мне кажется, что все это лишние. — Понял, сейчас принесу и твой шарф. — Молчу! Шерсть действительно была невероятно теплой и мягкой, а в шарфе и шапке Ло пахло его шампунем и чем-то неуловимо родным. Эта забота, такая настойчивая и нежная, одновременно согревала и вызывала мучительный приступ стыда. — Спасибо, — тихо сказал он, уже глядя на дверь. — Через час, Джон, — голос Лололошки снова стал сонным, но в нём звучало твёрдое условие. — Иначе я пойду искать, а когда найду — дальнейшее тебе точно не понравится. — Через час, — поклялся Джон, и наконец вышел в ледяной ад. Дверь захлопнулась, отрезав тёплый мир кухни с запахом чая. Мороз ударил в лицо, как твёрдой, шершавой рукавицей, вышибая дыхание. Воздух обжигал лёгкие, и каждый выдох превращался в густое, непрозрачное облако, которое тут же застывало инеем на шарфе. Джон нахлобучил шапку и, опустив голову, зашагал по снежной целине тротуара. Снег скрипел под сапогами с таким звуком, будто ломались хрупкие кости. *** Лололошка потянулся, ещё раз зевнув во всю ширь рта, и потёр сонные глаза. Кухня постепенно наполнялась теплом от печи. Он подошёл к окну, растёр небольшое пятнышко на заиндевевшем стекле и попытался разглядеть в сизой предрассветной мгле удаляющуюся фигуру. Джон уже почти растворился в вихре снежной пыли, поднятой порывистым ветром. — Ненормальный, — прошептал Ло, но в голосе не было раздражения, только знакомая, щемящая тревога. Он вздохнул и повернулся к шкафчикам. Раз уж он встал, можно начать готовиться. Сегодня Рождество. Их первое Рождество вместе в этом доме, в этой заснеженном городе. Мысль об этом слегка согрела изнутри. Он достал муку, яйца, банку с корицей и засахаренным имбирём. Пахучий тёмный мёд. Если начать сейчас, к возвращению Джона тесто как раз подойдёт. Испечь пряничный домик, смешной и кривоватый, как в прошлом году. Тогда у них не было даже нормальной духовки, и они пытались сушить пряники на батарее, получились странные, липкие лепёшки. Сейчас всё будет иначе. Будет тепло, пахнущее корицей и апельсиновой цедрой, будет мерцание гирлянд и, возможно, даже подарок, который он тщательно прятал на верхней полке в кладовке. Ло замешивал тесто, машинально следя за консистенцией, а мысли его снова и снова возвращались к Джону. К тому, как он сжал в руке те самые брелки. К его слишком спокойному, натянутому голосу. К этой странной, фанатичной потребности выходить на мороз в самые стылые дни, будто пытаясь что-то заморозить внутри себя, что-то усмирить. Тесто, мягкое и послушное, отправилось в миску под полотенце в самое тёплое место у печки. Лололошка вымыл руки и снова подошёл к окну. Рассвет лишь слегка размыл тьму, окрасив небо в грязно-сиреневый оттенок. Фонари ещё горели, отбрасывая на искрящийся снег длинные, синие тени. На улице не было ни души. Весь Хэнфорд, казалось, замер в ледяном оцепенении, спрятался и затаил дыхание. — Через час, — повторил Ло условие себе под нос, поймав собственное тревожное отражение в тёмном стекле. Он включил радио, тихий голос диктора зачитал прогноз погоды: «…рекордно низкие температуры сохранятся в течение дня, возможна метель к вечеру…» Он выключил. Тишина снова навалилась, теперь уже тревожной, звенящей тяжестью. Лололошка взял кружку с остывшим чаем Джона, поднёс к губам, но не пил, просто глядя на тёмную жидкость. Он ждал. И это ожидание было гуще и холоднее, чем мороз за окном. *** Джон шёл, не разбирая дороги. Ноги сами несли его по знакомому маршруту — мимо спящих, заиндевелых домов, мимо почты с потухшими витринами, через пустынную площадь, где ветер гулял между голых ветвей огромной новогодней ели, украшенной ещё вчера. Огни гирлянд на ней не горели, вероятно, замёрзли провода или отключили электричество. Монументальная, обсыпанная снегом и сосульками, она напоминала ледяного исполина, забытого в этой ледяной пустыне. Его цель была на окраине, там, где городской порядок улиц сходил на нет, упираясь в железную изгородь и дальше — в белое, бесконечное поле, сливавшееся с небом. Старое кладбище. В такую погоду сторож тоже наверняка сидел в своей тёплой будке, и Джон без проблем прошёл через калитку, скрипнувшую на сиротливой, пронзительной ноте. Здесь было ещё тише. Снег лежал на могильных плитах и памятниках ровными, нетронутыми шапками, сглаживая углы, стирая буквы. Казалось, смерть здесь окончательно победила память, укутав всё в стерильный, безмолвный белый саван. Но Джон не сбился с пути. Его ноги, будто снабжённые внутренним компасом, чётко вывели его к одному из участков, к невысокому черному камню, почти полностью скрытому сугробом. Он остановился, переводя дыхание. Каждый выдох вырывался с хрипом. Он наклонился и голыми рукавицами, отбросив толстый слой снега, расчистил надпись. Пальцы моментально онемели, но он не останавливался, пока не проступили буквы: «Александра» и даты. Короткая жизнь. Слишком короткая. Джон выпрямился. Он не молился. Не говорил вслух. Он просто стоял, вглядываясь в черную гладь камня, чувствуя, как холод просачивается сквозь все слои тёплой одежды, и добирается до самого сердца, до той вечной мерзлоты, что жила в нём с того дня. Этот холод был единственным, что могло хоть как-то заглушить жгучую, стыдную боль, чувство вины, которое не ослабевало с годами. Оно лишь обрастало новыми слоями, как лёд на реке. — Ты бы сказала, что я идиот, — наконец прошептал он, и слова застыли в воздухе ледяной пылью. — Что глупо мёрзнуть здесь, когда дома… тепло. Дом. Слово обожгло изнутри. Ло. Его тёплый джемпер, его тревожные, сонные глаза, его условие. Через час. Джон взглянул на часы. Прошло уже сорок минут. Он сунул окоченевшую руку в карман, нащупал деревянные брелоки — медвежонка и совёнка. Сестра вырезала их в тот последний летний лагерь. «Держи, Джонни, на счастье», — сказала она тогда, улыбаясь. Джон сжал фигурки так сильно, что дерево впилось в ладонь. — Прости, — выдохнул он, и это было обращено не только к черному камню. Это было и к тому, кто ждал его сейчас в тепле, замешивая тесто с корицей. Он повернулся и зашагал обратно, почти бегом, пытаясь согреться движением, пытаясь убежать от давящей тишины кладбища. Обратный путь всегда казался короче. Уже виднелись огни первых домов, жёлтые и размытые в метели, которая действительно начинала набирать силу. Ветер усилился, завывая в проводах, снег бил в лицо колючей крупой. Джон прибавил шагу. Мысли путались: ледяной камень, тёплые руки Ло, помогавшие натянуть джемпер, цифры на градуснике, смех Саши, который он уже начал забывать, твёрдый голос Ло: «Иначе я пойду искать». Он свернул на свою улицу, почти выбежал к знакомому дому. Из трубы валил густой дым — печь топили вовсю. В окне кухни, сквозь протёртое пятно, горел свет. Там его ждали. Джон, запыхавшийся, облепленный снегом, остановился у калитки, чтобы перевести дух. И в этот момент он увидел его. В окне. Лололошка стоял, прижав лоб к стеклу, вглядываясь в метель. Его лицо было бледным, а в широко раскрытых глазах читался такой немой, животный страх, что у Джона сжалось всё внутри. Они увидели друг друга одновременно. Лицо Ло исказилось. Страх сменился волной облегчения, а затем — яркой, безудержной яростью. Он исчез из окна. Джон бросился к двери, отдирая примерзшую рукавицу, чтобы сунуть ключ в замок. Но дверь распахнулась изнутри прежде, чем он успел это сделать. Лололошка стоял на пороге. Он был босиком, в одних тонких спортивных штанах. На лице не осталось и следа от сна или мягкой заботы. — Ты, — его голос дрожал, но не от холода. — Ты… Час и семнадцать минут, Джон. Час и семнадцать! — Ло, я… — Молчи! — Ло вцепился ему в рукав и втянул внутрь, захлопнув дверь с такой силой, что звенели стёкла в боковом окне. — Ты промёрз насквозь! Где ты был?! Джон попытался отвести взгляд, но Ло схватил его за подбородок, заставив посмотреть на себя. Его пальцы тоже были ледяными — он стоял у окна, ждал. — На кладбище, — тихо, без сил солгал Джон. — Просто… прошёлся мимо. Лололошка замер. Глаза его сузились. Он дышал часто и неровно. Он видел всё: и ложь в глазах, и остатки той мучительной, замёрзшей боли, которую Джон пытался оставить там, у чёрного камня. — Мимо, — безжалостно повторил Ло. Он отпустил Джон, отшатнулся назад, провёл руками по лицу. Когда он снова заговорил, гнева в голосе уже не было. Была только ледяная, всепонимающая усталость. — Хорошо. Не говори. Я устал вытаскивать тебя оттуда, Джон. Ты понимаешь? Я не могу… я не могу каждый раз бояться, что ты не вернёшься. Что ты заледенеешь где-нибудь в сугробе, пытаясь заморозить то, что уже давно мёртво. Джон стоял, опустив голову, чувствуя, как с него капает талый снег, образуя лужу на половике. Стыд был горячее любого огня. — Прости, — прохрипел он. — Мне не нужно «прости»! — вдруг крикнул Ло, и голос его сорвался. — Мне нужно, чтобы ты был здесь! Живой и тёплый! Чтобы наше Рождество было про нас, а не про призраков! — Он замолчал, сглотнув комок в горле. Потом тише, сдавленно добавил: — Сними мокрое. Иди к печке. Джон покорно стал раздеваться, дрожащими пальцами стягивая сапоги, пальто, тот самый тёплый джемпер. Ло молча подошёл, взял его вещи и развесил на стульях у печи. Потом принёс большое махровое полотенце и набросил Джону на плечи. — Я… я испортил всё, да? — тихо спросил Джон, не поднимая глаз. Лололошка не ответил сразу. Он подошёл к столу, где уже подошло тесто, пахнущее мёдом и имбирём. Он сильно сжал край стола, так что костяшки пальцев побелели. — Нет, — наконец сказал он, и в голосе появилась знакомая, уставшая нежность. — Не испортил. — Он обернулся. Его глаза были яркими и влажными. Он подошёл, отёр полотенцем мокрые волосы Джона, грубо, но бережно. — Больше никогда так не пугай меня. Или твой подарок — этот самый пряничный домик — съем один, весь, до последней крошки. Понял? Джон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он потянулся и обнял Ло, прижался к его тёплой, живой груди, чувствуя, как дрожь медленно покидает его тело. За окном метель разыгрывалась не на шутку, заваливая снегом и город, и кладбище на его окраине. Но здесь, в тесной кухне, пахло хвоей, корицей и обещанием тепла. И пока часы отсчитывали время до Рождества, один медленно оттаивал, а другой — терпеливо согревал, понимая, что некоторым холодам нужна не одна зима, чтобы отступить.