Постучать туда, куда бы ты вчера полез с отмычкой

Казалось, все разрушительное должно когда-то разрушиться, и не морочить больше голову. Сломаться, как карточный домик, или на худой конец, как то здание на берегу времен революции на прошлой неделе. Громко, пыльно, абсолютно закономерно. У коалиции нет задачи восстанавливать культуру Ревашоля. Так вот, касаемо разрушения... Гарри понятия не имел, почему еще жив. Жан всегда был немного выше его. По воспоминаниям, казавшимся чужими, вложенным ему в голову кем-то третьим, это точно было поводом для подъебов. Редких, ведь Викмар заражался его идиотским юмором нечасто — что достаточно, чтобы убрать из заключения мнимый статус "психическая норма". Хотя Гарри помнил, что подобного статуса у Жана не было никогда. Просто он, занятый самобичеванием, наркотиками и дешёвым вином, этого не замечал. Ведь в сравнении с ним, с Гарри Дюбуа, любой пьянчуга выглядел дееспособным человеком с абсолютно нормальными мозгами. По чужим воспоминаниям Гарри знал, что Жану пришлось чуть ли не напрямую сказать о... об этом. «Это» застывало в воздухе плотным желе. Обвивало шею, будто шарф, и, как острые крылья из местной забегаловки, жгло губы. При взгляде на Жана. Жан наградил его несколькими неделями отстранённости. Не верил в амнезию или не хотел такого Гарри знать? Гарри принял бы оба варианта. А ещё он попросту не мог отвязаться от напарника, чей взгляд напоминал пепелище после дождя. И не мог выбросить из головы все то говно, что между ними было. И было по его, Гарри Дюбуа, вине. Меняется ли человек, если стереть его память? Жан раздражённо качает головой на это. По его мнению, мудацкая сторона рано или поздно вылезет. И будет ещё более разрушительной бомбой, чем до этого. Гарри хочется поцеловать эти сухие губы. Увидеть проблеск в сухих глазах. Но пока что он ерничает, отшучивается неуместно и спускает все на харизме. Жан равнодушно выслушивает пачку комплиментов старушке с гипсом на костылях, а после со вздохом предлагает войти внутрь. И уже опрашивает ее как нормальный коп. В отделе Гарри жалуется на боль. Мол, болит внутри, если Жан рядом, то это приятно, если далеко, то тоскливо. Жан сравнивает его с голодным псом, которого жалко выкинуть на улицу. Гарри добавляет, что легче просто застрелить. Не вслух — про себя. В курилке Гарри скалится, сжимая фильтр между зубов, в ухмылке. Он снова отжал чужую сигарету. Жан со вздохом закатывает глаза. С приглушённым вздохом сексуально закатывает глаза. И привычно соприкасается плечами. Гарри хочется снова сказать о своих чувствах. Как вчера. Как на прошлой неделе. Его интуиция никогда не подводит, и крепкий лед трогается. Но зачем? Гарри не хочет оставлять Жана одного. У них на двоих муторное, выбивающее всю веру в бога дело, с которым мучаются много месяцев десятки офицеров до них. Гарри не хочет вешать все на чужие плечи. А значит, пока берет все в свои руки. Жан пускает его в квартиру без вопросов, и сносит все его действия с невозмутимым терпением. Они странно сидят, без пьяного Дюбуа и зло кричащего Жана квартира кажется замёршей. Ночью Гарри закономерно спит на чужом диване, давя желание удавиться подушкой. Это мерзко по отношению к уставшему и не заслуживающему всего этого дерьма Жану. И когда они вместе приходят в участок, никогда не обращает внимания, будто такое было сотни раз до. Что-то здесь не то. Гарри узнает это совершенно случайно. Тело все делает за него, а странные желания, как потребности, постоянно приковывают его к Жану. Потребность быть ближе. Потребность касаться и спускаться на тон ниже в двусмысленных интонациях. Откуда это? И почему? Жан точно на него поглядывал, Дюбуа ощущал всей шкурой. А после... Гарри просто сделался невыносим. До часотки хотелось узнать этот страшный секрет, от которого все их взаимодействие сводилось к недосказанностям. Миллион вопросов, двусмысленные шутки, вынутые из обрывков воспоминаний, моменты, вплоть до страшно интимных, от чего Викмар бледнел и, кажется, замахивался чем-то тяжёлым. Своим кулаком. И это правда принесло свои плоды. Расцветающее в груди удовлетворение темным удовольствием втекает в мозг. У Гарри — синяк на скуле, над Жаном — рассерженный Ким. Читающий нотации, но настолько проникновенно, что Викмар правда выглядит обессиленно виновато. — ...И хоть я не считаю слова лейтенанта уместными, оскорблений и побуждений к драке здесь не было, а вы грубо нарушили дисциплину. — Да-да, я идиот и непрофессионально сорвался на напарнике. Прошу прощения за защиту личных границ, когда меня вскрывают ржавым ножом без наркоза и вываливают личное, — как-то невольно Жан в краткие сроки проникся к Киму уважением. На фоне Дюбуа уважением проникнешься к любому добропорядочному офицеру. — Гарри, твоему напарнику не нравятся твои приемы, кажется, это нарушает его право на личное пространство, — Ким устало вздыхает. Ему хочется курить, но он умело избегает этого желания. — Прости. Я... — Гарри трет промокшим от талой воды рукавом синяк. — Мне не нужно было о таком говорить вслух. — И уж тем более вопить на весь отдел, — ворчит Викмар. — Мне не нужно было о таком вопить на весь отдел, — поддерживает Гарри. Жан раздражённо фыркает. Ким поправляет очки. — Надеюсь, все недопонимания решились. Удачи. Когда Ким отходит на порядочное расстояние, Жан подло тянет Гарри за галстук, и, плюясь от злости, шипит на ухо: — Да, мы члены этого ебаного гомосексуального подполья, да, мы трахались пару раз, когда ты ещё мог внятно разговаривать по вечерам. На этом все, и не вздумай поднимать эту тему больше. Отталкивает его также грубо, как и схватил, вскидывает подчёркнуто голову. Он и правда на тебя злится. И он врёт, как дышит, так ещё и прекрасно это осознает — психотерапевт научил его разбираться в эмоциях. Он не хочет ещё больших проблем. Никому из вас. Гарри кивает. Не Жану — голосам, и принимается машинально за бумаги. Его хватает ровно на один вечер. На следующий день все полетело в бездну. Во всяком случае, по мнению Викмара.

* * *

Это глупость, но именно подобная глупость, кажется, спасает в очередной раз Гарри. Жан равнодушен. Спокойный взгляд скользит по строкам, край ручки он прикусывает в задумчивости, ровные стопки документов в идеальном порядке разложены на поверхности стола, пронзительный взгляд серых глаз ловит его, отдаётся неудачей в попытке прочитать смысл. Чёрт. Его снова поймали. Наверно, не лучшая идея так усердно и не скрывая сверлить кого-то взглядом, сидя напротив. — Ты красивый, Жан, — ляпает Гарри с душевной простотой. Викмар хмурится сильнее, сглатывая. И это убийственно легко: чувствовать, как чужой желудок сжался, а мышцы шеи напряглись, чтобы не отвернуть голову и сдать себя окончательно. — Займись, блять, отчётом, просроченным в прошлом месяце. А не моей внешностью. — Он правда не считает внешность чем-то значимым. Только у девушек. Но это ему не слишком помогает в жизни из-за специфических предпочтениях в партнёрах. Гарри задумывается. И правда, он любит Жана совсем не за красоту. — Ты красив душевно, — подводит он итог. Жан вздрагивает плечами в хриплом смешке. — Душевно я болен, и на душу уходит слишком много моей зарплаты. — Хочешь я куплю тебе таблетки? Это будет считаться ухаживанием? — предполагает Гарри. Викмар закатывает глаза, окончательно отрываясь от документов. Кажется, он в очередной раз жалеет, что позволил рассказать о вашей связи на эмоциях. — Ты перепутаешь их со спидами, идиот. — Ну-у, Вик. У тебя правда красивая душа. Ты думаешь, от нее ничего не осталось, что она разбита, но это не так, ты все ещё живой и уникальный! — Жан тяжело трёт виски. — Да-да, спасибо за консультацию, мозгоправ, — сухо говорит он. Гарри падает на корточки, кладя голову на чужой стол, ноет: — Как же мне тебе понравиться Жан? — сказал бы ему собственный мозг, зачем, если в планах было только извиниться, но вина все ещё колотит в солнечное сплетение, а та самая, отвечающая за удовольствие, часть, громко диктует, насколько Жан хорош собой и восхитителен в этом пассивном раздражении, и как круто, когда этот взгляд сканирует именно Гарри (он точно представляет тебя без одежды, чувак!). — Заняться ебаной работой. — Это не работает! Тебе не все коллеги нравятся, даже самые трудолюбивые. — Хорошо. Сделать мне кофе и дописать этот проклятый отчёт. Мне мозг ебут которую неделю. Гарри слишком часто кивает. Что-то внутри перещелкивается, он поднимается, мужественно расправляя плечи и массируя мышцу левой руки. Откашливатся и под усталым взглядом, подчеркнутым вздернутыми бровями, ретируется к кофемашине. Руки сами помнят, как делать чей-то кофе. И если Жан удостаивает его кивком, и это приятно, то отчёт пиздит ногами в живот, вынуждая корчиться от боли, сидеть в горячем поту и с трудом сдерживать театральные всхлипы. Когда один просачивается через закусанную ладонь, Жан отрывает глаза от бумаг, и что-то внутри замирает. И хватает внутренности в кулак. Гарри осанится, кашляя в ладонь, и грубо сжимает ручку, выводя очередную кривую строку. Мысли в унисон соглашаются с его неотразимостью и одобрительной дрожью проходятся по телу.

* * *

Тем же вечером его триггерит звон стекла от разбившейся бутылки — сознание без оповещения кидает его в очередное воспоминание. Звон стекла оглушает, и Гарри двигается в другую сторону, пытаясь скрыться с места преступления до прибытия клубной охраны. Когда Жан появляется в проходе туалета, Гарри не успевает отойти, и Викмар со вкусом влетает в его плечо. Облегчённо цедит: «А, это ты». И застегивает последнюю пуговицу рубашки. Гарри оценивающе смотрит на дверь туалета. Женского туалета. Напарник отслеживает его взгляд и раздражённо цыкает: «Голодные шлюхи. За каждым, блять, углом караулят». Будто в доказательство трёт щеку, пытаясь белой рубашкой очистить помаду. Гарри ухмыляется похабно. Викмар сглатывает. Также низко и раздражённо произносит: «Мы не трахались, нехуй скалиться». Понимает, что сделал с белым рукавом и только вздыхает тяжело. Взгляд помутневший, хотя Жан не пил много. Чего не сказать о Дюбуа. Его никогда не шатает, но поведение кричит само за себя. И это был первый раз, когда Викмар потакал подобному. Первый, потому что в тот момент рука заталкивает его в нужную кабинку, разворачивая, и в усталых глазах прорезается изумление. Вик дышит тяжело, моргая, чужие руки скользят по бокам, и большие пальцы остаются у губ. «На тебе шлюшья помада», — невнятно замечает Дюбуа, и Викмар с раздражением понимает, насколько вменяемо тот выглядит. В противовес себе пошевелиться он не может. Не хочет. Ни тогда, когда жирную помаду Гарри стирает до подбородка пальцами, ни тогда, когда делает это влажными губами. Попадая в них со второй попытки, по животному упираясь стояком в чужое бедро. У Жана дрожат руки, как на четвертый день бессонницы. Он врезается пальцами в сальные волосы Дюбуа, стискивая корни, жарко целует, не давая напарнику промахнуться снова. Помада отдает пахучим воском, Гарри — каким-то приторным коктейлем. Гарри сопит, пытаясь взять носом больше воздуха, тяжело перемещает руки с боков до спины, пытаясь пролезть под рубашку и снова терпя неудачу. Но поглаживания слишком приятные, Жан почти не жалеет, что когда-то проинформировал напарника о «гомосексуальном подполье». Выгибаясь, он ощущает лишь давно забытую яркость чувств и затапливающее желание. Пара манипуляций — и чужой ремень ослабляется, рука скользит в белье, стискивая твердый член. Дюбуа надрывно стонет, но тут же пытается вернуть себе мужественность, хмурясь и терпя. Жану нет дела до этих манипуляций. Чувства, как напитанная воздухом кровь, бьют в голову, и он замедляет темп, позволяя себе насладиться видом. Раскрасневшийся Гарри ломает брови, будто просит. Рука неуверенной дрожью вынимает рубашку из штанов и оглаживает уже голую кожу. Он полностью прижимается, почти утыкается в шею, изредка фыркая носом. Жан трётся о бедро и возобновляет прежний темп, наслаждаясь крепкими руками на спине. Пара движений — и Гарри скулит, кусая плечо, на что Жан сильнее стискивает пульсирующий член. Не допускает, чтобы его одежда замазалась. Следы зубов будут бросаться в глаза каждое ебаное утро. Туалетная бумага приходится как нельзя кстати. Гарри отходит тяжело. Проезжает напоследок по его щетине губами. Разворачивается с трудом. И уходит, хлопая дверью кабинки. На выходе в дело идут очередные две таблетки спидов, и память услужливо стирает всю неловкость и желание трахнуть напарника. Электрохимия кричит в пьяном экстазе. Жан оседает на крышку унитаза. Все ещё дышит тяжело. Больно жмурится до белых точек и смотрит в потолок. У него не встал, это нормально, это случается, но запертое внутри неудовлетворение разъедает тело, как душу — уход Дюбуа. Через полчаса усталость будет сбивать с ног, а принимать таблетки не захочется снова. Как после каждого счастливого момента, который заканчивается чем-то ужасным. И всегда отходняк, пройденные мысли о нежелании жить. И он всё-таки выпьет таблетки, на которые уходит ползарплаты, встав у форточки, закурит очередную из начатой второй в день пачки. А Дюбуа позвонит в четыре утра в пьяном бреду, и ночь всё-таки окажется бессонной. И как об этом опыте рассказать психотерапевту?

* * *

Гарри не спит всю ночь. Это кажется привычным, но без алкоголя — убивающим. Во всяком случае мысли были именно такими, кислыми, разъедающими, цвета неоновой рвоты. Своя квартира вгоняет в тоску, исчезнуть хочется как можно скорей, но Жан и дело... Вынуждают незаслуженно доживать мудацкую жизнь. Старушка с гипсом, оказывается, напиздела в половине показаний, и вообще протаскивала в своей ноге наркоту. Когда она внезапно отбросила костыли и побежала от вновь вернувшихся полицейских, Жан, это было видно по глазам, разом вспомнил все те комплименты Гарри этому прекрасно сделанному гипсу (кого он хвалил, врачей?). Когда ее, визжащую, увезла машина в участок, они остались, чтобы теперь уже опросить соседей. Экспертиза должна была помочь с определением способа создания наркотиков и, может, это станет следующей нитью к гроверу. Показания соседей не дали ничего. Гарри не удивлён, он вообще после погони за старухой ещё не вернулся сознанием в свое тело. Жана он слышит с третьего раза, моргая. — Пил, блять, тебя, ублюдка, спрашиваю? — Не-а, — жмёт плечами Гарри, просто глядя в родные глаза. На поверхности высматривается лишь усталость, и в глубине плещется она же, но тянущая на дно невозвратно. Викмар долго смотрит, к счастью, не замечая глубины, а потом вздыхает со странным надрывом. И валится на ближайшую лавку на пустой детской площадке, доставая сигарету. Он тоже не спал всю ночь — подсказывают мысли. Эти воспалённые веки и нервно стучащая нога. Он весь напряжён. — Я тебя не узнаю. И узнаю так явно, будто ничего не поменялось. Блять, — Жан тяжело трет глаза свободной рукой. И затягивается глубоко. — Я сам себя не узнаю, Вик, — соглашается Гарри, роняя себя рядом. Вина удавкой стискивает горло, он сипло выдавливает: — Но я хочу раскрыть дело. И хочу сделать что-нибудь хорошее. Тебе. Викмар невольно морщится, будто эмоции на эту фразу были слишком объемными, что скрыть их оказалось внезапно нелегко. Гарри тянет губы в улыбке, тайно наслаждаясь, и глушит это чувство, напоминая себе все те обрывки воспоминаний с криками, руганью и отвратительными словами. Его словами. После которых Жан мертвел и просто уходил. Из своей квартиры. Это были считанные разы, но после первого — доза таблеток увеличилась. Гарри был умным ублюдком, наблюдательным, и все подмечал. Но та самая Дора костью стояла в горле и он снова пил, снова доводил кого-то до ручки. Спали ли они, как в тот раз хоть раз? Гарри не помнит. Мыслей снова много, выпирающих через черепную коробку, ему физически больно от отголосков тех чувств, но умирать нельзя. Умирать нельзя, поэтому он просто двигается и ложится на чужие колени. — Эй, блять, чего удумал, рабочий день не окончен, Гарри! — слышится раздраженный бас. А в Гарри бьют странные забытые ощущения безопасности и прикрытой спины, вороха пережитого и четкого осознания, что этот человек все ещё готов многим пожертвовать ради него, ради его жизни и — пожалуйста — благополучия. Даже если прошлому Дюбуа на благополучие было насрать. Причастность к чему-то большому, но отсутствие о нем понятия — чувство странное. Но Гарри удивительно твердо уверен, что он сделает ради Жана то же самое. Ужасно, что он может помогать, только когда жив. — Пожалуйста, можно я посплю у тебя сегодня, я разлагаюсь внутренне в своей квартире и ни минуты не смыкаю глаз... — Чего? Ты... Мне похуй, диван к твоим услугам, но давай ты слезешь и... Гарри бурчит что-то неразличимое и устраивается удобнее. Табачный дым щекочет нос, но когда это знакомые сигареты Жана, то шевелиться и просить курить не хочется. Виккмар тяжело вздыхает, Гарри держит пари, что снова закатывает глаза. На удивление, не предпринимает попыток спихнуть голову со своих колен и не шипит раздражённо. Выжидает, красиво куря. Гарри уверен, даже не видя этого. Он и правда почти засыпает на этих жёстких, пахнущих табачным ментолом коленях, пока на голову не ложится теплая рука. И ему до выступивших, даже не пьяных слез приятно.

* * *

— Как ты ещё жив, Дик Маллен? — смеётся Маклейн, толкая плечом при входе в отдел. Дюбуа кривится в подобие ухмылки. Ему закономерно хуево, не только от подобных вопросов, от принимающей его жизни. Но не сообщать же об этом Маклейну? Хотелось бы получать мазохистическое удовлетворение от душевных мук, но пока что самобичевание бьёт только по самооценке. А если он станет жалким копом — наладить отношения с Жаном в ближайшем веку не выйдет. Надо оставаться таким же придурком. Отличный план. Бумажной волокиды удивительно много. Ким разделяет с ним тяжёлую ношу, правда, касаемо своего дела. Выслушивает нытье и лаконично, но мягко утешает. Убедительно подчёркивая, что по сравнению с тем заваленным бумагами столом, сейчас Гарри справляется гораздо лучше. Они пьют кофе вместе, Ким выходит после длительных уговоров в курилку: просто постоять рядом. Ведь Гарри легче, когда кто-то рядом. Если Жана нет. В последний раз они, не сговариваясь, завалились в квартиру Викмара, где Гарри вырубило в считанные секунды. На утро, сухо переговариваясь, они вошли в участок вместе. И не виделись до самого конца дня. Как и сегодня. Как и завтра. И послезавтра... Но послезавтра же?.. Пятница. Пока Жан занят нормальным делами копа, который не подставляет свой отдел и не пьет днями, Гарри, безопасно огражденный от опасных мероприятий, делает за них все бумаги. Про пятницу подсказывает Ким, когда Гарри в пятый раз страдальчески, к слову добавляет, как редко он видит старого друга, когда им столько нужно обсудить. И правда. Пятница — это перед выходными. Пятница это... — Нет, ты, сука, никуда, блять, не пойдешь. Понял меня? Или вышвырну из квартиры до самой твоей хибары в рыбацкой деревне. — Стой, Жан! Да блять, послушай! Жан нетерпеливо встаёт, что Гарри замирает в сантиметре от чужих лопаток. Когда Викмар поворачивается, нетерпеливо постукивая пальцами по предплечью, Гарри мужественно держит расстрояние и даже не косится ниже носа. Настоящий мужик — подсказывает голос в голове, — даже такой горячий напарник не даёт тебе забыть настоящие мужские планы. Жан выжидающе приподнимает брови. Гарри хлопает себя по лбу. — Пойдем в пятницу на свидание? Брови взлетают выше. — Тут классное, просто невероятно крутое кафе рядом. — Гарри, эм... — выбирает выражение помягче. — Если так специфически шутишь, то иди нахуй. Мы никогда не... — Эй-эй! Я могу за нас заплатить, я не снимал денег с зарплатного счета целую сотню лет. — Брось, ты не прожил бы и десяток, — фыркает Жан, сжимая пальцы сильнее и одаривая его тяжёлым взглядом. — С чего бы? — Гарри жмёт плечами и легко улыбается. — Ты без отношений, никаких преград! И мы давно не виделись, напарник! — Напарник... — кривится Жан, закатывая глаза. — Я смогу тебе понравиться, если приглашу в нормальное заведение и закажу вино только тебе?— Гарри доверительно кладет руку на плечо, стоя близко, и вкрадчиво заглядывает в глаза, как умеет только он. Викмар раздражённо дёргается, но дыхание сбивается, а сердце сбоит у них обоих, Гарри уверен в этом почему-то. — Сможешь. Если продержишься трезвым больше двух недель. — Это значит да? — Это значит пиздец тебе, если снова покажешься пьяным. И нашим «нормальным» отношениям пиздец. И твоим с какого-то хуя ночёвкам у меня тоже. — Я буду скидываться на еду, — тянет Гарри жалостливо. — Не в этом дело, блять! — взрывается Жан, тут же останавливая себя и опасно сужая глаза. — Прости, Вик. Я мудак, который над этим ещё и шутит. — Раньше мне заходили эти шутки, — тяжело вздыхает Жан, смотря в сторону. Что-то внутри подсказывает Гарри логику: тогда Вик не знал, как далеко зайдет эта зависимость. Тогда поведение вусмерть пьяного Дюбуа ещё могло быть забавным и не опасным. Укол вины ворует дыхание, и все силы уходят, чтобы не согнуться пополам. Если бы не плечо Жана, Гарри б так и повалился к стене. Душевная боль такая больная. Справедливо больная. Гарри хочется перестать быть эгоистом и, наконец, уйти, и не от пресловутого пистолета, о котором наслышан каждый его знакомый. Кажется, Виккмар может повторить дословно любую из его угроз самоубийства. Осознание этого счастья не добавляло. Пока руку на плече в ответ не сжали — Жан коснулся жесткой ладонью, привлекая внимание, колко следя за чужим лицом. — Ладно. Сходим в твое кафе. Раз уж пятница... Гарри слабо улыбается в ответ. С успехом скрывая слабость ватных ног, размыкает руки, отходя. После пылко прижимается к Викмару, на секунду сжимая на торсе ладони в странном объятии, глубоко вдыхая запах пота и геля после бритья у шеи. И тут же отрывается, шагая мимо, дальше по коридору. Жан ожидаемо не реагирует. Но трещины глубоки и неотвратимы, их грохот заглушает собственные мысли.

* * *

— Почему ты так удивился? Если мы, ну... Вместе были членами подполья. Гарри с интересом следит за напарником, не глядя, протыкает ножом мясо и помещает в рот. Жан не замечает, задумавшись. Когда он думает, то красиво трёт ногтем щетину на подбородке, если есть порезы от бритвы, то их. В целом, Гарри подготовился к этому вечеру. Он досконально расспросил Кима, что делают на свидании. Хотя тот отмахивался, мол, не эксперт, пару советов всё-таки дал. Именно поэтому Жан сейчас нес в кармане какой-то иностранный шоколад с фруктовой начинкой. — Не знаю. Мы не были супружеской парой, к счастью. Таких обязательств не было. — Но это естественно, если ты мне нравился, а я тебе, почему бы... — Блять, Гарри, я не лез в твою черепушку и не разбирался в мотивах, мне хватало работы. А ты — рассадник непредсказуемости. Я знаю основные паттерны твоего поведения, на остальное мне насрать. Он не хотел привязываться, когда ты уже предавал доверие. И не хотел сочувствовать после второго года алкоголизма. И не хотел ночами выискивать тебя по городу. И не хотел слышать имя Доры, когда вы трахались по праздникам, — шипит голос в уши. Гарри кажется, что последнее было явно лишнее. Но последнее объясняло странные автоматизмы. А ещё... Кое-кто знатно приврал в слове «насрать». И в отношении к непредсказуемости. Его это жуть как интриговало. Всегда. — Хватит меня, блять, читать! Я не подозреваемый! — шипит Жан сквозь зубы. Глаза искрятся молниями, рука добела сжалась на вилке. Бедная, развороченная в пюре котлета. — Я не контролирую это! Прости, — шумно вздыхает Гарри, тяжело жуя жесткое мясо. — Но я совершенно не выживу без понимания подтекста твоих слов. Правда, если бы я поверил в это дословно... Вик, я бы умер на месте от сердечного приступа. Я не искуплю вину того Гарри, которого не помню, но всё-таки ещё раз прости меня. Жан дёргается, его щеки еле видно краснеют, а вилка, наконец, доходит до рта. — Я много злюсь на тебя. Сейчас ты не делаешь ничего плохого, это незаслужено, — короткий вздох Виккмара обозначал подтекст: извинение. Гарри считал его невольно. Он лишь театрально подмигнул напарнику. Чем заработал очередное закатывание глаз. Оставшееся время они говорят о работе, как ни странно. О раньше общих, сейчас — Жана, воспоминаниях. Забавных, глупых, совершенно дурацких. Гарри узнает своих коллег с новой стороны (ведь бумажная работа этому, к сожалению, не способствовала). Взамен делится подробностями об общем деле с Кимом. Жан слушает противоречиво. Он раздражён сильнее, чем до этого, но будто одергивает себя, желая честно узнать больше о новом коллеге. Но к концу вечера Викмар становится мягче. Вино расслабляет, как и Дюбуа, тянущий через трубочку сок. Гарри правда рад, что его почти не тянет к бокалу. И к бутылке. Тянет заткнуть себе уши от крика в голове, вопящего ругательства. Там точно кто-то хотел выпить. И чем-то закинуться — Гарри не помнил название тех препаратов. На улице, Жан улыбается на совсем тупую шутку и как-то привычно сталкивается плечом с Дюбуа. У Гарри, наконец, свои сигареты. Не такие вкусные, как у Викмара, но он почему-то решает не наглеть. От Жана тянет вином, но это не так важно, когда от любого запаха напарника Гарри тянет в сторону, где едут крыши и окончательно отбиваются трезвые мысли. Ему не верится, что когда-то получалось так уверенно пренебрегать таким человеком в своем окружении. Жан ежится, и Гарри воспроизводит очередной автоматизм. Это всегда лотерея: слепо поддаешься влечению, когда в голове пустота. И сейчас. Руки сами касаются чужого ворота рабочей рубашки и расправляют его. Викмар фыркает, не глядя, продолжая курить в сторону мусорки. — После такого ты обычно говорил, что я порчу твой ухоженный и выглаженный образ. С каких пор вычурный диско-стиль стал ухоженным? Гарри удивлённо вскидывает брови. Закономерно, полуправда. Иногда ты притягивал его за этот ворот, чтобы поцеловать. Желательно, когда Жан не успел выдохнуть сигаретный дым. Иногда он намерено провоцировал тебя, не делясь сигаретой. Знал, как ты обычно мстишь. Жан вздыхает. Хмуро наблюдает за разгулявшейся рукой, — Гарри тоже следит, затаив дыхание. Проводит скупо пальцем вдоль щеки — у Викмара сложное выражение лица человека, забывшего ласку — РГМ не оставляет права на личную жизнь, если она не работа. Гарри отстраняется поспешно, понимая, что ещё сантиметр, и его сердце остановится, а на красных ушах можно кипятить воду. Жан еле слышно выдыхает. Они идут вместе по темной улице, где фонари работают через один. В голову лезут мысли о смерти — это привычка с прошлой жизни, или дефект этой? Таблетки — совсем скучно. И ненадёжно. Пистолет отметается сразу, это очевидно до неуместного смеха на похоронах. Повеситься, как в том сне? От подобного бегут мурашки по спине. И правда. Такого достойна только крыша. Пусть все видят мудака Гарри Дюбуа, разможженого об камень мостовой, жалкого, который больше никому не принесет вреда. — От тебя разит настроением, будто ты какую-то хуйню удумал и хочешь меня в нее втянуть, — равнодушно произносит Жан. Будто к слову. Гарри поспешно мотает головой. — Приятель, я подбирал слова! Никакой хуйни и никакого втягивания! — Делано высокий тон скатывается, как с горы, вниз. — Я много об этом говорю, но я вкладываю свою душевную искренность в слова! Я... Я знаю, я мудак, Вик, — Жан косится, чуть повернув голову в его сторону. — Мне нет прощения, все дела... Но я правда ужасно раскаиваюсь. Обрывки моих воспоминаний один ужаснее другого. И я говорю со всей душевной честностью, я больше не буду мешать. Обещаю. Прости, — хочется закрыть лицо руками, но Гарри болезненно сжимает их в кулаки. Ему нужно мучиться. Ему нужно страдать, искупляя хоть часть деяний. — Ты идиот, Гарри, хватит пиздеть о прощении, тебя никто не простит, ясно? Просто живи дальше, живи этой вот своей новой трезвой жизнью. Тогда и извиняться не придется, — дёргает плечом Жан. — Что значит, мешать не будешь? Увольняться собрался? Другой работы не найдешь, выкинь эту хуйню из головы. — Ви-ик, — тянет Гарри, пытаясь взглядом выразить хоть часть разрывающих его мыслей. Он раздражён. Разочарован, не хочет с тобой работать, просто жалеет. Он работал с тобой много лет, видел худшие твои годы. Не могу поставить диагноз, но из-за этого он просто так не оставит тебя. Он тебя хочет. Он тронут твоей душераздирающей речью, но из-за недостатка эмоционального интеллекта просто не может ответить тем же. Мы же не будем увольняться правда? Не будем, в планах — крыша здания ближайшей площади. Эй, ребята, это было не на сегодня запланировано, соблюдайте дисциплину. Осенью этого года вы производили арест, где лично Вы, лейтенант, появились поздно, в нетрезвом виде, нарушили все протоколы и сорвали операцию. Ваш напарник клялся всем богам, что перестанет с вами нянчиться и переведется. Той же ночью он помогал вам найти свою квартиру, а потом удобно забыл все обещания. Скажи, что ужасно в нем нуждаешься, громко и четко, и он поверит. Так, стоп, он уже минуту пытается что-то сказать. Органы чувств навострились, особенно после того, как Жан бросил взгляд назад. Хмурясь, он рассерженно щурит глаза. Сокращает расстояние, грубо хватает за цветной галстук и, сталкиваясь зубами, целует. Гарри замирает, пока не чувствует спиной стену. Сжатый кулак выглядит знакомо. Взъерошенный Викмар — сексуально. Гарри раскрывает рот, продолжая глубокий, жадный поцелуй. Это жарко и болезненно неожиданно, Жан не контролирует силы, когда сдавливает кулаком гортань из-за сжатого галстука. Он спешит и не может насытиться, будто что-то потерял, но теперь обрёл вновь. Горькие губы выбивают любые мысли, и стучащая сердцем тишина звенит в ушах. Отрываясь, Жан слизывает паутинку слюны с красных губ и восстанавливает дыхание. Резко отпускает галстук, будто бросая, отходит, смотря с высоты своего роста. Передумывает, тянется к чужим губам и скупо собирает ногтем выступившую бусину крови треснутой губы. — Тебе не приходило в голову, что целующиеся люди ужасно похожи на животных? — подмечает Гарри, на что Жан закатывает глаза. И продолжает путь вдоль улицы. Гарри догоняет через десяток секунд. Все произошедшее — как мини амнезия, отключающая воспоминания об управлении своим телом. — Не пизди лишнего, Гарри. Пока ты трезвый и работаешь по мере сил, отдел тебя не вышвырнет. Нетрезвым тебя не вышвыривали из-за него. Он прикрывал тебя. Даже когда все было очевидно. — Я не не хочу слушать твои извинения, я считаю их бессмысленными, ведь ты даже не помнишь, за что просишь простить. Перекрывай их поступками, а не пиздобольством. И... Идея со свиданием оказалась не так плоха. Ясно тебе? Гарри часто кивает. Думает, имеет ли право также целовать Жана, если захочется. И может ли рассказать ему о непонимании, как он все ещё живёт на этом свете. Ответ находится лишь на один вопрос, когда в квартире Викмара Гарри ловит в зеркале на себе случайный взгляд поджатых губ и еле видно изломанных бровей. Сомнений не остаётся, когда он мягко разворачивается и, ведя ладонью по коротким волосам, примыкает к закушенным губам. В ответе.

* * *

Все разрушительное должно когда-то разрушиться, чтобы перестать разрушать чужую жизнь. Дюбуа не знал, говорит в нем сейчас та самая жалкость, или всё-таки логика после эмпатии. Мучения напарника всегда болезненным ударом каблука били в солнечное сплетение. Унизительно. Системно. И так, что воздуха не хватало полминуты. Он должен перестать разрушать чужую жизнь. Прямо сейчас оборвать порочный круг с этой восхитительной многоэтажки, одной из немногих целых, выживших, как он сам. В лучах затухшего заката, пока плащ бьётся на ветру, выжимая остатки давнего запаха алкоголя. Сохранить честь, облегчить кому-то жизнь, окончательно предать себя и Ревашоль. Но Жан в мыслях с замахом бьёт кулаком в нос и, шипя, выплёвывает: «Кто тебе сказал, что я мучаюсь?» Жан в мыслях терпеть не может, когда за него решают другие. Дело заканчивается внезапно. Это, как нож под лопатку, просто резко выбивает из-под ног почву. Часть дела о наркотиках раскрыта, газеты гремят их именами, хотя большую часть времени Гарри просто корпел над бумагами. На последней операции он чуть не получает пулю в лоб, за что позже получает от Жана — кулак под ребра. Как-то не обидно, не больно. Но облегчение от закрытия дела греет душу, ведь Викмар улыбается больше двух раз в день. Гарри улыбается в сотый раз в ответ. На душе — ветренная степь, и даже мысли затихли, позволяя проститься с миром в безмолвии. Жан больше не улыбается, глядя на него слишком часто. Гарри просто отмахивается, что не может дождаться конца дня. Чувство скручивает внутренности и требует исполнить план раньше. Тошно. Ким помогает ему в туалете не запачкать новый галстук, когда Гарри рвет от нервов обеденным сэндвичем. В тему, он благодарит Кима за советы для свиданий. Обеспокоенный взгляд сменяется на спокойный. Ким улыбается кончиками губ. За двадцать минут до конца дня Гарри решает уйти пораньше. Но жизнь не ебет его право на мнение. Жан, не спрашивая, хлопает папкой прямо перед носом. Листы почти разлетаются, но, придавленные пластиком, лишь высовывают уголки. — Дело. Наш источник сообщает, что подозреваемый готов с вещами покинуть квартиру. Если не задержим сейчас... Дрожащие руки. Глубокие морщины. Злость. Трогательная, живая, вперемешку с липкой боязнью. Ты разочаровываешь его. Снова. Ты пугаешь его. Всего-то! Убеди, что все под контролем. Как вчера вечером, помнишь? Вчера вы толкали языки друг другу в рты, где здесь убеждение? Я не хочу умирать, расскажи все Жану и попроси запереть тебя в психушке, пока эти мысли не пройдут! Мужик отвечает за слова. Сигай с крыши. Последнее, как последняя капля, переливающаяся через край. С успехом Гарри загоняет нервозность обратно в глотку. И улыбается. — Преступникам не писаны рабочие часы полицейских, верно? Жан медленно кивает. На выходе из участка он хватает за рукав, притягивая, и сквозь зубы выдавливает: — И чтоб ни на шаг от меня, понял? И взгляд, выворачивающе тяжёлый, нуждающийся, просачивается в подкорковые структуры, что даже самые стойкие мысли о планах качаются и жалко скрипят. Гарри вспоминает ту краткую безмятежность в выжженном взгляде, которая появлялась после их долгих поцелуев вечерами. Это так исчерпывающе. Гарри изламывает жалостливо брови. Жану этого хватает. Встречает их общажная дверь нараспашку. За углом мелькает тень, и Жан, крича, бросается за подозреваемым. Гарри устремляется следом, гораздо медленнее, тяжело дыша и потея. По грязным ступеням с разбитыми осколками и пустыми шприцами, он грузно, как не умеющая летать птица, взбирается, держась за поручень. Спина Жана мелькает вдалеке, Гарри прибавляет ходу. Вот бы не напороться рукой на острое. Это будет самая долгая и нелепая смерть. Проход на чердак распахнут, Гарри заторможено лезет вверх. Чихая от взметнувшихся перьев, выбегает на крышу окончательно. Жан, уже поваливший молодого парня, отвлекается на шатающегося Гарри. Тотчас подозреваемый вырывается, оставив в руке разворошенную сумку, кажется, с документами и наркотой. Выступ прямо перед его зелёными носками сапог. Дыхание тяжело рвется из груди, и основная цель так близко, что хочется закричать — чувства как на конце ножа, скопились в массивную черную дыру, мыслей не слышно, желаний нет, только далёкая мостовая с единицами людей внизу. Пора с этим завязывать. В спину стреляет больным жжением. Гарри на гребаных инстинктах оборачивается. Подозреваемый с разбега прыгает, чудом долетая до ближайшей крыши. Жан хочет прыгать следом. Хочет, но... Обращает пылающий взгляд в его сторону. Прибивающий сотней гвоздей к месту. Напоследок, бросая тоскливый взгляд вслед удаляющейся спине, Жан подходит и становится рядом. Гарри отмирает. Но дыхание перехватывает. Все старания направлены на подлый шаг, все старания оборачиваются тревожным «замри». Жан бесстрастно смотрит на разгорающийся, кусающий холодом, закат. Яркий, будто в последний раз, кровавый — к завтрашнему морозу. Завтрашнему. Нет. Он должен перестать разрушать чужую жизнь. Прямо сейчас оборвать порочный круг с этой восхитительной многоэтажки, одной из немногих целых, выживших, как он сам. В лучах истекающего кровью заката, пока плащ бьётся на ветру, выжимая остатки давнего запаха алкоголя. Сохранить честь, облегчить кому-то жизнь, окончательно предать себя и Ревашоль. Но Жан в реальности кротко прижимается плечом. Потом ладонью. Потом переплетенными с безвольно висящей рукой пальцами. Это ощущается недостойным теплом, жёсткостью формы и холодом кожи ремня. Жан прижимается, говоря не словами. И Гарри сдается. По инерции склоняется, касаясь губами чужого виска. Так знакомо и привычно. По-родному. И порыв отступает. Освобождая клетку за клеткой, отступает вглубь разноцветной, будто стекло калейдоскопа, души. Он, Гарри Дюбуа, конечно, омерзительно ужасен. Но он ещё поживет. Пару дней поживет. Пока хмурящийся Жан скупо давит на шею, обращая лицо к себе, утягивая в глубокий поцелуй, Гарри не может думать о плохом. И приносить кому-то ещё больше зла и страданий своими самоповреждающими действиями. И хоть сегодняшний день безвозвратно проебан, преступник скрылся в неизвестном направлении и упущен с этой самой крыши, разглаживающиеся морщины Жана и короткий вздох счастья — его лучшая награда за всю эту бесконечно долгую и сумасшедшую жизнь.