Реинкарнация чувств

      Влажный, тяжелый воздух пещеры, пахнущий сыростью камней и древней пылью, вобрал в себя звук его шагов. Он вошел незваной тенью, нарушив хрупкое спокойствие этого места. — Я знал, что найду тебя именно здесь, Суйрен.       Голос Индры, низкий и обожженный яростью, пронзал тишину, отскакивая от каменных стен. Он приближался медленно, неотвратимо, как хищник, знающий, что добыча в ловушке. Его тень, отброшенная тусклым светом светящихся мхов, накрыла ее, еще не дойдя до нее физически.       Суйрен не обернулась. Казалось, она была частью пещеры — застывшая, безмолвная статуя. Ее пальцы, белые от напряжения, сжимали старый кулон. — Есть какая-то горькая ирония в том, что все закончится там, где началось, — его тон смягчился, но в этой мягкости таилась опасность. Он остановился в двух шагах, его дыхание почти касалось ее волос. — Видимо, так было суждено. С самого начала. Ты была испытанием, посланным, чтобы проверить мою сталь. Но оказалось, что ты — всего лишь трещина в ней. Слаба, как и все остальные.       Его слова висели в воздухе, ожидая ответа, который, казалось, никогда не последует. — Слаб ты, — ее шепот был едва слышен. — Слаб, раз отказываешься видеть силу уз, что мы создали. Твои глаза сильны, но они слепы к правде. Я никогда не предавала тебя, Индра. Даже сейчас… все, что я делаю, — ради тебя. Ради нас. — Ты лжешь! — его сдержанность лопнула, и гнев вырвался наружу, эхом прокатившись по стенам пещеры. Он шагнул вперед, его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Ты связалась с моим братом! Выкрала нашего сына! Бежала, как вор в ночи! И у тебя хватает наглости стоять здесь и говорить о верности? Ты знаешь мою цену за предательство. Помнишь? В этой самой пещере, много лет назад, я говорил тебе, что случится, если ты пойдешь против меня. И теперь… теперь скажи мне, Суйрен. Сожалеешь ли ты о том, что тогда пошла со мной?       Он ждал. Весь мир в этой пещере сжался до пространства между ними, до тикающего сердца тишины, готового разорваться от напряжения.       После этих слов Суйрен вздрогнула — не от страха, а будто от прикосновения к раскаленному металлу воспоминаний. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, она повернулась к нему лицом. Сократив дистанцию до пары шагов, она бесстрашно подняла взгляд на его пылающие шаринган. В ее глазах не было и тени страха — лишь бесконечная нежность, пронзенная горечью. — Нет, — ее голос прозвучал тихо, но с несокрушимой твердостью. — Благодаря тебе я познала, что такое быть связанной с кем-то душой. Я любила и была любима. У нас есть сын… самый замечательный ребенок, что ходил по этой земле. И даже если сегодня моей жизни суждено оборваться здесь… я умру счастливой. Ибо приму смерть от твоей руки, храня в сердце ту самую любовь, что ты когда-то мне подарил. Мои чувства к тебе не изменились. Они стали лишь сильнее. — Где наш сын? — его вопрос прозвучал резко. — Он в безопасности, — не моргнув глазом, ответила Суйрен. — Но ты его больше не увидишь. Он заслуживает узнать другой мир. Мир, где не сила и ненависть правят, а сострадание и любовь… — Глупая женщина! — Индра взорвался, его чакра закипела вокруг него малиновым ореолом. Воздух затрепетал от мощи его гнева. — Твоей жертвенности нет предела! Решила сгубить себя, и Томоэ за собой в пропасть тянешь? Этот мир — джунгли, где слабых пожирают! Если он не будет сильным, его разорвут на части! Ты называешь это любовью? Материнской заботой? Это слепота и эгоизм! Такого будущего ты для него желаешь? Быть растоптанным, как червь?!       Суйрен не отступила ни на шаг. Вместо ответа на ее губах расцвела легкая, почти призрачная усмешка. В ней не было ни злобы, ни торжества. Лишь бездонная, всепонимающая печаль. — Возможно, ты и прав, и я — всего лишь глупая женщина, — ее голос обрел новую, стальную твердость. — Но в одном ты ошибаешься наверняка. Я еще никогда не чувствовала себя сильнее, чем сейчас. Когда на кону стоит то, что дороже собственной жизни. — Ты правда считаешь, что защищаешь Томоэ, оградив его от меня? — Индра истерично рассмеялся. Его сжатые кулаки тряслись, бессилие перед ее тихим бесстрашием разъедало его изнутри. — Что за вздор! — Я говорю вовсе не о нем, — отрезала Суйрен, и в ее глазах вспыхнуло странное прозрение. — Я защищаю тебя. От тебя самого… От того монстра, в которого ты так яростно пытаешься превратиться, лишь бы не чувствовать боль.       Слова повисли в воздухе, достигнув цели. Индра замер, его гнев на миг отступил перед внезапным недоумением. Он смотрел на жену, будто видя ее впервые. — Я готова, Индра! — Суйрен выпрямилась во весь рост. Ее тень, истончившаяся и хрупкая, легла на холодный камень между ними. — Сделай то, что должен.       И тогда выражение его лица дрогнуло. Та маска всепоглощающей ярости, что не сходила с него месяцами, дала трещину. И сквозь нее, как луч света сквозь грозовую тучу, проглянуло что-то иное — мгновенное, дикое, неподдельное волнение. Ту самую искру, которую Суйрен и не надеялась увидеть.       И этого оказалось достаточно. Предательские слезы, которые она тщетно пыталась сдержать, наконец хлынули по ее бледным щекам, оставляя на них влажные, сверкающие дорожки.       Медленно, почти ритуально, Индра сделал шаг вперед. Свист стали, покидающей ножны, прорезал воздух. Лезвие меча, холодное и безжалостное, отразило мерцающий свет пещеры. Его взгляд стал пустым и отрешенным, будто он смотрел куда-то сквозь нее, в далекое, безвозвратное прошлое. — Мне правда жаль, — его голос был глух и безжизнен, — что все вышло именно так. — Ничего… — ее шепот был похож на ласку, последнее прикосновение. Она смотрела на него с бездонной нежностью, впитывая каждый штрих его лица. — Это ничего…       Взгляд Индры, прежде отрешенный и пустой, наконец дрогнул. Он видел, как она стояла перед ним — смиренная, но не сломленная; беззащитная, но исполненная несокрушимой внутренней силы. И эта сила заставила его собственную дрогнуть. — Ты и впрямь стала моим помутнением рассудка, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а изможденная горечь. — Помнишь, при нашей первой встрече? Ты была так дерзка. Никто не позволял себе подобного… разве что мой братец. — На его губах промелькнула кривая, почти ностальгическая усмешка. — Возможно, уже тогда ты напомнила мне его. Этой своей… неукротимостью.       Он замолчал, подбирая слова, пытаясь назвать то, что всегда ускользало от его понимания. — Я не знаю, как назвать эти чувства. Но подобного я не испытывал ни с кем. Я всегда знал, что ты не разделяешь моих убеждений. И все же… мне отчего-то хотелось видеть тебя рядом. Ты стала моей слабостью, Суйрен. Тем, что я презирал в других, но впустил в собственное сердце. И я больше не намерен этому поддаваться. Если твоя смерть положит этому конец… что ж, так тому и быть.       Острие меча, холодное и неумолимое, уперлось ей в грудь, прямо в сердце. Рука, сжимавшая рукоять, была тверда, как скала. Но взгляд… Взгляд, который он изо всех сил пытался удержать стальным, выдавал его с головой. В его багровых глазах, за привычной маской гнева, бушевала бездонная, неприкаянная боль — предчувствие пустоты, которая должна была наступить вслед за этим ударом.       И тогда Суйрен медленно, нежно протянула руку и коснулась его пальцев, сведенных судорогой на рукояти меча. Ее прикосновение было легким, но Индра вздрогнул всем телом, будто от удара током. Он не отдернул руку, лишь сильнее впился взглядом в ее лицо, пытаясь найти в нем хоть тень страха, раскаяния, лжи. Но нашел лишь безграничную нежность и прощение, от которых что-то острое и жгучее сжалось у него в горле. — Год за годом я наблюдала, как ты погружаешься во тьму, — ее голос был тихим, словно исповедью, предназначенной только для него. — И для меня это было невыносимее любой казни. Тебе не о чем жалеть, Индра. Ты лишь положишь конец моим мучениям. По сравнению с твоей, моя боль продлится лишь мгновение. Но тебе предстоит жить дальше… и столкнуться с последствиями твоего выбора лицом к лицу. Так будь же смелее. Я правда готова, любимый.       Ее пальцы все так же нежно гладили его руку, этот легкий, успокаивающий жест был полной противоположностью острию меча, все еще направленному на нее.       И тогда рука Индры, державшая клинок, дрогнула. Лезвие отшатнулось, описав в воздухе короткую, неуверенную дугу. Он часто заморгал, словно пытаясь стряхнуть с себя чары гнева и одержимости, сквозь которые вдруг пробился ясный луч осознания. Его взгляд, уставший и протрезвевший, встретился с ее взглядом. — Нет, — вырвалось у него, и голос его сорвался, звуча с непривычной поспешностью. — Нет. Видимо, я все-таки… такой же слабак. Я заберу тебя. Запру на десять замков в самом дальнем покое, откуда невозможно выбраться. А потом… потом я разыщу нашего сына. Ты не умрешь. Я… я не смогу.       Суйрен улыбнулась. Но это была не та горькая или печальная улыбка, что была прежде. Это было сияние. Счастливая, почти неуместная в этом мрачном месте улыбка, потому что перед ней стоял тот самый Индра, чью потерянную душу она и не надеялась уже увидеть. Она мягко отстранилась, давая ему пространство, и снова заглянула ему в глаза, поймав его растерянный взгляд. — Спасибо тебе за этот момент... не кори себя за слабость... лишь сейчас я увидела, насколько ты действительно силен... не переживай, я помогу тебе. — Что ты задумала?.. — начал Индра, но мысль не успела оформиться.       В следующее мгновение Суйрен, собрав всю свою силу, сама бросилась на его меч. Резкий, влажный звук рассекаемой плоти оглушил его. Удар был так силен, что острие вышло у нее из спины, позволив ей вплотную, в последнем порыве, прижаться к его груди. Ее рука дрожащей ладонью коснулась его щеки, а губы на миг, прикоснулись к его губам в прощальном поцелуе. Затем из ее рта хлынула алая струя, обагряя его одежду. Индра застыл, не в силах осознать произошедшее. Его взгляд упал на рукоять меча, которую он все еще сжимал, и которая теперь торчала из тела его жены. — Нет... — его шепот был полон неверия. Он обхватил ее, медленно опускаясь с ней на колени. Ее тело безвольно обмякло в его руках. — Нет! Глупая! Зачем?! — он тряс ее за плечи, его голос сорвался в оглушительный, животный рев, в котором смешались ярость, отчаяние и невыносимая боль.       Ее веки медленно приподнялись. Взгляд уже был мутным, уходящим в вечность. Но в нем, сквозь пелену смерти, все еще горела любовь. — Я... люблю тебя... — каждый слог давался ей невероятным усилием. — Позаботься... о нашем сыне...       Ее глаза закрылись. Тишина, что воцарилась после ее последнего вздоха, была оглушительнее любого грома.       И тогда Индра взревел. Это был нечеловеческий крик, рвущийся из самой глубины растерзанной души. Звук, от которого, казалось, содрогнулись древние стены пещеры и задрожала земля. Он прижимал к себе бездыханное тело, чувствуя, как по его щекам текут горячие слезы — первые за многие годы. Его глаза, пылали неистовой силой, но впервые за всю жизнь эта сила казалась ему проклятием, даром, данным лишь для того, чтобы навеки запечатлеть в памяти этот умиротворенный лик. Ее лицо было прекрасно и спокойно, даже в смерти.       Именно поэтому он совсем не заметил, как кулон на ее шее, тот самый, что она сжимала в самом начале, вспыхнул коротким алым светом, вобрав в себя каплю ее крови с кончика меча.       Прошло всего несколько мгновений. Эхо его собственного крика еще не успело стихнуть, как по пещере разнесся другой звук — пронзительный, чистый, полный жизни и беспомощности. Детский плач. — Мама!

***

      Томоэ сидел, вжавшись в холодную нишу пещеры, в которой его оставила мать. Мелкая дрожь, противная и неконтролируемая, пробегала по его спине и сковывала пальцы. Он замирал, стараясь не дышать, но внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Он чувствовал — нутром, сердцем, каждой клеточкой — что должно случиться что-то плохое. Что-то необратимое и ужасное. «Но ведь мама обещала… Она сказала, что все будет хорошо. Она никогда меня не обманывала», — отчаянно твердил он про себя, впиваясь ногтями в колени. Но накатывающая волна паники то и дело захлестывала эту хрупкую уверенность, рвалась наружу предательским стуком сердца в ушах.       Из глубины пещеры донеслись приглушенные голоса. И хотя он не разбирал слов, неведомым, животным чутьем он сразу понял — это отец. Он нашел их. И сейчас он там, с мамой. — Он не сделает ей ничего плохого… Не сделает… — мальчик шептал самому себе, пытаясь заглушить внутренний голос ужаса. — Отец любит маму. Каким бы строгим он ни был… он не причинит нам вреда. Так ведь? Так мама сказала…       Но «так мама сказала» уже не помогало. Противные, горячие слезы страха и беспомощности выступили на глазах, застилая тусклый свет пещеры. Сидя в своем укрытии, он чувствовал, как время будто сгустилось и остановилось, превратившись в пытку ожидания. И вдруг этот покой был разорван.       По каменным сводам прокатился оглушительный, срывающийся мужской крик — крик, в котором было столько боли и ярости, что Томоэ на мгновение показалось, будто земля содрогнулась. Этот звук стал последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Все запреты, все обещания были сметены одним этим воплем.       Вопреки наказу, вопреки страху, мальчик сорвался с места и пустился бежать навстречу эху, в темноту. «Что-то случилось, я чувствую это, лишь бы успеть..»       Сердце колотилось где-то в горле, захлебываясь короткими, хриплыми вздохами. Преодолевая последний поворот, Томоэ вылетел в центральный грот и замер, как вкопанный. Воздух вырвался из его легких тихим, свистящим звуком.       Картина, открывшаяся ему, заставила кровь в жилах не просто похолодеть, а превратиться в ледяную струю. В центре пещеры, на коленях, сидел его отец. Он прижимал к себе тело его матери. Ее шелковистые волосы ниспадали на его руку безжизненными прядями, а с кончиков ее пальцев и из уголка губ медленно сочилась алая, неумолимая краска, пачкая темные одежды Индры. Лицо Суйрен было бледным, как лунный камень, и невероятно спокойным, но эта неестественная неподвижность была страшнее любой гримасы боли. — Мама!       Крик, вырвавшийся из груди Томоэ, был не детским — пронзительным, полным такого отчаяния, что, казалось, сам камень содрогнулся. Это был звук разбивающегося мира.       Индра, до этого момента застывший в своем немом горе, медленно, будто против своей воли, повернулся к сыну. Его глаза, все еще горели багровым светом, но в них не было ни силы, ни гнева — лишь пустота, глубже и чернее самой ночи. Он смотрел на Томоэ, не видя его, будто пробираясь сквозь густой туман. — Томоэ? — его голос был хриплым, чужим. Он моргнул, пытаясь осознать реальность происходящего. — Что... что ты здесь делаешь?       Весь леденящий страх, что всю жизнь заставлял Томоэ робеть и съеживаться в присутствии отца, в ту же секунду испарился. Его сменило нечто иное — слепое, всепоглощающее цунами горя и ярости. С тихим, звериным всхлипом мальчик рванулся вперед, к отцу, прижимавшему к себе его мать. Внутри все клокотало, сердце выстукивало яростную дробь, заглушающую разум.       Он преодолел разделявшие их несколько шагов за одно мгновение и, собрав всю силу своего маленького тела, изо всех сил толкнул Индру в плечо.       Тот, не ожидавший ни малейшего сопротивления, тем более — столь яростного выпада от всегда послушного сына, не успел среагировать. Руки его разжались, выпустив бездыханное тело Суйрен. Он отшатнулся, ошарашенно уставившись на сына. — Томоэ... твои глаза... — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а тревога. — Ты должен успокоиться!       Глаза мальчика, всегда такие ясные и кроткие, теперь пылали. В их глубине мерцали кроваво-алые узоры, выстраиваясь в форму пятиконечной звезды. Он понимал: в таком состоянии, на гребне только что пробудившейся силы, Томоэ, сам того не ведая, мог натворить что угодно.       Мальчик стремительно бросил взгляд на лужу воды у своих ног. В темной поверхности мелькнуло его собственное искаженное болью отражение с этими новыми, чужими глазами. Но он едва ли обратил на это внимание. Это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме неподвижной фигуры матери на камнях и человека, который стоял над ней. Снова подняв взгляд, он уставился на отца. В его новом, пламенеющем взоре не осталось и тени страха — лишь чистая, обжигающая ненависть. — Ты посмел поднять на нее руку! — голос Томоэ был чужим — низким, хриплым, пропитанным такой ледяной ненавистью, что она казалась не по годам его телу. Это был голос его крови, пробудившийся вместе с проклятыми глазами. — Она всегда любила тебя! Больше всего на свете! А ты… ты отнял ее у нас! Единственное светлое, что было в этом жестоком мире, ты уничтожил! Я ненавижу тебя, отец! — Томоэ, успокойся! — Индра повысил голос, но это был не привычный гневный окрик, а отчаянная попытка достучаться. — Я не убивал ее! — Лжец! — закричал мальчик, его грудь судорожно вздымалась. — Я верил тебе! Она верила тебе до самого конца! Она клялась, что ты не причинишь нам вреда! — его голос сорвался в рыдании, смешанном с яростью. — Вы оба обманули меня. Лучше убей и меня тоже! Прямо сейчас! Или… или я поклянусь… я буду преследовать тебя до конца твоих дней, пока не отомщу!       Глаза Индры расширились. Эти слова, полные смертельной решимости, звучали так чудовищно и несообразно из уст ребенка, что на миг выбили его из колеи. Он выдохнул, и его взгляд бессильно скользнул к лежащей между ними Суйрен. Безмолвный упрек. На мгновение в его сознании мелькнула безумная надежда, что вот она откроет глаза и все это окажется кошмарным сном.       Его взгляд упал на рану, и тогда он впервые по-настоящему разглядел кулон на ее шее. Тот самый, старый кулон. Он светился ровным, зловещим алым светом, будто вобрав в себя последнюю каплю ее жизни. Инстинкт, сильнее отцовского горя, заставил его склониться, чтобы забрать его.       Но Томоэ был быстрее. Увидев движение отца, он с рыком бросился вперед, яростно оттолкнув его руку. — Не прикасайся к ней! — его голос снова стал пронзительным, детским, полным неподдельного ужаса и защиты.       Мальчик с силой сорвал кулон с шеи матери, сжимая его в своей ладони так, что металл впился в кожу. Он стоял над телом матери, как страж, его новообретенные глаза пылали вызовом, смешиваясь со слезами, которые он теперь даже не пытался скрыть.       Взгляд Индры, полный мгновенной тревоги, упал на сына, и его собственные глаза расширились не от гнева, а от чистого ужаса. Глаза Томоэ, только что пробудившиеся, закрутились с бешеной, неконтролируемой скоростью. И тут алая аура, исходившая от кулона, сжатого в его ладони, ожила. Она не просто светилась — она хлынула наружу, как кровавый прилив, с жутким шипением окутывая его тело, поглощая контуры в багровом мареве. — Томоэ! Что ты делаешь?! Остановись, сию же секунду! — крик Индры был сорванным, в нем звучала не привычная команда, а отчаянная мольба.       Но Томоэ уже не управлял собой. Охваченный яростью, он отдался во власть инстинкта, не понимая природы силы, что сжигала его изнутри. И когда странная энергия стала обжигать его кожу и вытягивать из него воздух, ярость в один миг сменилась животным страхом. Он с ужасом посмотрел на отца, и в его пламенеющих глазах появилась детская, беспомощная растерянность. — Отец?.. Что со мной происходит?.. — его голосок стал тонким и испуганным. — Брось кулон! Немедленно! — Индра рванулся вперед, его рука протянулась к сыну, чтобы вырвать проклятый артефакт. Но было уже поздно.       Алая чакра с гулким всплеском поглотила мальчика с головой, превратив его в размытый силуэт в центре клокочущего красного вихря. Энергия с ревом расползалась по пещере, выжигая воздух и заставляя камни под ногами вибрировать. — ОТЕЦ!       Этот крик был полным, чистым, первобытным ужасом. И последнее, что увидел Томоэ, прежде чем красная дымка сомкнулась перед его глазами навсегда, — была рука Индры. Рука отца, тянущаяся к нему сквозь багровый хаос, так и не успевшая дотянуться.

***

      Резко вынырнув из ледяной воды, Сакура закашлялась, судорожно глотая ртом воздух. Грудь пылала огнем, а в ушах все еще стоял отголосок детского крика. Когда зрение наконец прояснилось, она с облегчением и одновременно ужасом осознала, что находится в той же самой пещере. Все, что она видела, было похоже на жестокий, насыщенный сон. Но Сакура знала — это не было сном. Это была память. Боль, отчаяние и любовь, вписанные в самый камень этого места, которые ей позволила увидеть Суйрен.       Подняв глаза, она увидела, что жрица по-прежнему стоит на своем месте. Но выражение ее лица изменилось — вечная печаль на нем стала еще глубже, еще бездоннее, словно она заново пережила каждую секунду той трагедии вместе с Сакурой.       Выбираясь на каменный пол, Сакура первая нарушила тягостное молчание, ее голос дрожал от переполнявших ее эмоций: — Я все видела... Мне так жаль... Все, что произошло с тобой, с Томоэ... это ужасно.       Суйрен лишь слегка скривила губы в подобии улыбки — полной безмерной усталости и принятия. — Это пыль минувших столетий. Теперь это всего лишь история, а я — ее бледная тень. Того, что случилось, не исправить. Но будущее... твое будущее, Сакура... его еще можно изменить. Наверняка у тебя остались вопросы. Теперь я готова ответить. — Да... Получается, Индра не убивал тебя? — слова вырывались у Сакуры стремительно. — Ты сама... бросилась на его меч? Но зачем? Зачем идти на такое?! — Верно. В последний миг его воля дрогнула. Он не смог бы этого сделать, — голос Суйрен звучал ровно, но в нем слышалась древняя, незаживающая боль. — Но моя смерть была неизбежной платой. Платой за технику запечатывания, способную обуздать и запечатать его силу. Ритуал крови моего клана... — ее взгляд на мгновение стал отрешенным. — Именно он и дал нам имя — Клан Кровавой Луны. Тот, кто проводит этот ритуал, должен принести в жертву свою жизнь, чтобы его печать обрела силу. Я лишь... выбрала момент и форму своей жертвы. Я надеялась, что моя смерть от его руки станет для него искуплением... и последним уроком. Но оказалась, что все-таки любовь в нем сильнее. Но я не могла рисковать и оставить все как есть, отняв его силу, я надеялась, что рано или поздно он обретет покой, и больше не будет нести собой разрушения.       Сакура на мгновение задумалась. После Четвертой Мировой Войны Шиноби она узнала всю правду о пути Индры — о многовековой ненависти, что привела к стольким страданиям. И с этой точки зрения, жертва Суйрен казалась... почти напрасной. Ее смерть не остановила цикл ненависти, а лишь стала в нем очередной главой. Но, взглянув на призрачные черты жрицы, искаженные вечной печалью, Сакура поняла: добавлять к ее ранам горечь этого осознания было бы бесчеловечно. Она сжала губы и задала следующий вопрос, выжигавший ее изнутри. — Но тогда почему... почему в моих видениях, и в видениях Саске, все всегда указывало на Индру как на твоего убийцу? Этот навязчивый шепот, который твердил мне опасаться его, потому что он повторит судьбу Индры и убьет меня? Все эти кровавые сны... Почему мы видели именно это?       Губы Суйрен дрогнули. Казалось, сам воздух вокруг нее сжался от невыносимой тяжести этого вопроса. Тень настоящей, физической боли скользнула по ее лицу, и она на миг закрыла глаза, словно пытаясь собраться с силами. — Сакура, ты помнишь последнее, что увидела перед тем, как очнуться?       В памяти Сакуры всплыла та душераздирающая сцена: мальчик с пылающими, только что пробудившимися глазами, его ярость, сменяющаяся ужасом, и алая дымка, поглотившая все вокруг. Из всего, что ей показали, это мгновение казалось самым трагичным — не просто смерть, а крушение всей вселенной маленького ребенка. — Да, — почему-то прошептала Сакура, словно боясь потревожить хрупкую тишину прошлого. — Томоэ... увидев тебя, он пробудил Мангекё Шаринган. Потом была ссора с Индрой... он сорвал твой кулон, и все... все заволокло красной дымкой. — Верно, — на выдохе произнесла Суйрен, и в ее голосе звучала тяжесть. — Но то, что вы видели... это не воспоминания. Это — интерпретация моего сына. Искаженная версия, рожденная в самый травмирующий миг его жизни, не имеющая ничего общего с реальностью. — Но как такое возможно?! — вырвалось у Сакуры, ее разум отказывался принимать это. — Мы видели все так ясно! Как воспоминание, как факт!       Суйрен отвела взгляд в сторону, так что Сакура больше не видела ее лица, и заговорила полушепотом, словно опасаясь, что сами стены подслушают: — Все дело в даре моего сына. Ты еще не поняла, где находишься?       Сакура вновь оглядела пещеру — ту самую и в то же время совершенно иную. Она беспомощно покачала головой: — Совсем нет. — Понимаешь, Сакура... это место существует и не существует одновременно. Пережив то потрясение, Томоэ пробудил силу своих глаз. Но в его жилах течет не только чакра Индры, но и моя. А значит, он унаследовал и способность к запечатыванию. Кулон, что ты носишь, — тот самый. Именно в него я вложила всю свою чакру и жизнь, надеясь обуздать Шаринган Индры. Но все пошло прахом с появлением Томоэ. Он не должен был трогать его... Он и сам не понял тогда, что натворил. — Что же он сделал, Суйрен? Что в тот миг произошло? — Сила его глаз очень мощная. Он может манипулировать разумом, стирать память, внушать видения и ложные воспоминания — именно это он проделывал с тобой и Саске. Но его величайшая сила... — голос Суйрен дрогнул, но, собрав волю в кулак, она продолжила, — в способности делать сознание материальным. В тот миг, объятый горем и яростью, он активировал кулон. И в сочетании с моей техникой запечатывания, силой его глаз и моей чакрой, что живет в нем... случилось непоправимое. Томоэ запечатал сам себя. Но не в обычном смысле. Он буквально соткал из своего подсознания целый мир. Мир где даже время остановилось. Эту реальность. Свой собственный, личный ад, где он — и пленник, и повелитель. И поскольку этот мир держится лишь на его чакре и не принадлежит ни одному из измерений... никто, кроме него, не может войти сюда по своей воле. — Но как же тогда мы с Саске оказались здесь? — Сакура с трудом переваривала услышанное. Каждое новое слово обрушивало на нее груз, заставляя чувствовать себя лишь марионеткой в чужой, давно разыгранной трагедии.       Суйрен улыбнулась, и на этот раз в ее улыбке была не только печаль, но и теплота, и тень надежды. — Сакура, все мы — продолжения своих предков. Ровно как в тебе есть половина от каждого из твоих родителей, так и в Томоэ есть половина меня и половина Индры. А значит, в нем течет и моя, и его чакра. Саске, как мы знаем, — последняя реинкарнация души Индры. А ты, дитя моё... ты — носительница моей. Наша с тобой чакра — одна и та же. И поскольку в вас обоих, как в далеких эхах, звучат отголоски чакры Томоэ... вы тоже получили ключ от этой тюрьмы.       Она сделала паузу, позволяя Сакуре осознать масштаб этого замысла. — Привести вас сюда было нелегко. Томоэ потребовались столетия... века терпеливого ожидания, чтобы звезды сошлись и нити судьбы сплелись в нужный узор. Но вот... вы здесь. Томоэ и реинкарнации его родителей. Последний акт нашей старой пьесы, для которой, я молюсь, будет написан новый финал. — Но зачем? Зачем Томоэ понадобилось приводить именно нас? Пусть мы и ваши реинкарнации, но мы — не вы! Мы другие люди, со своими жизнями! Он же должен это понимать! Для чего мы ему?! — Сакура чувствовала, как ее сердце колотится в такт нарастающей панике. Они подобрались к самому главному вопросу, терзавшему ее с самого первого дня в этом проклятом месте.       Суйрен вздохнула, и в ее глазах мелькнуло сострадание, смешанное с собственной беспомощностью. — Томоэ хочет свободы. Он жаждет выбраться из этой тюрьмы, что сам для себя создал. Но печать, наложенная силой моего ритуала, не позволяет ему сделать это в одиночку. И именно ты, Сакура, как носительница моей сущности, должна сыграть в этом ключевую роль. Только твоя чакра может взаимодействовать с печатью. — И в чем же моя роль? — голос Сакуры дрогнул. — И какая во всем этом роль Саске? — Этого... я не знаю. Но догадываюсь, — прошептала Суйрен, и в ее тоне прозвучала неподдельная тревога. — Скажи мне! Если есть хоть малейшая догадка, скажи! — Сакура сделала шаг вперед, ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Неизвестность, таившаяся в будущем, сводила ее с ума куда больше, чем любая прямая угроза. — Боюсь, Сакура... наше время истекло... — взгляд Суйрен внезапно стал пустым и отрешенным, устремившись куда-то за спину Сакуры. Ледяной ужас пробежал по позвоночнику Сакуры. Она застыла, и в наступившей тишине услышала знакомый, ледяной и безжалостный голос, прозвучавший прямо у нее за спиной. — Я знал, что найду тебя именно здесь, Сакура. Иллюстрации к главе: https://i.pinimg.com/736x/a2/d5/18/a2d518b05748e98f9ec651346f3b82bc.jpg https://i.pinimg.com/1200x/1f/35/5a/1f355a43377e5f7cf4182ccceb4fc53b.jpg