Кто-то особенный

По его шее все еще стекает кровь. Рана не глубокая, но болезненная, и в ней еще слышны отголоски ледяного прикосновения металла к горлу. На счастье Ганнибала, локоть этой свиньи оказался прискорбно слаб и сломать его было так же легко, как сосульку в солнечный день. В порезе нет ничего опасного. А боль... Боль преходяща. На самом деле болит не только порез. Сейчас, когда Ганнибал медленно бредёт обратно к угнанной им машине, все его травмы понемногу дают о себе знать. Ребра тупо ноют от ударов ногами, а средний и безымянный пальцы на правой руке опухли и, вероятно, сломаны. Помимо прочего, этот ублюдок исхитрился вонзить нож в его левую ногу чуть ниже колена, и Ганнибалу пришлось наложить жгут из собственного ремня, чтобы не оставлять за собою кровавых следов. Еще совсем немного... Корень дерева, полностью скрытый под снегом, остается незамеченным, пока Ганнибал об него не спотыкается, заставляя его с болезненным ворчанием рухнуть на колени. Ладони ныряют в ледяное белое одеяло, и от этого по плечам мгновенно пробегает дрожь, а штаны напитываются влагой. Ганнибал сдавленно чертыхается по-литовски. Намокать на таком холоде опасно. Он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Нервы и злость точно не принесут ему пользы. Слабый ветерок обдувает его замёрзшие щеки, и Ганнибал инстинктивно нахохливается, пряча подбородок в воротник, чтобы не допустить попадания холодного воздуха за шиворот. Осталось совсем немного. Нужно вставать и идти дальше. Еще только секунда передышки... Еще один вдох. Этот вдох потрясает его до глубины души, и ему приходится торопливо вдохнуть ещё раз, поглубже, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Но нет, он не мог ошибиться, это слишком специфический запах, и Ганнибал знает его очень хорошо. Почти так же хорошо, как свое собственное имя. Ваниль и немецкие ирисы из сада. Их сада. Его сердце колотится все быстрее, и Ганнибал резко вскидывает голову и осматривает лес перед собой. Через мгновение его взгляд выхватывает из унылого лесного пейзажа крошечную фигурку, частично скрытую деревом, и Ганнибал видит золотистые волосы, синее платьице с белой каймой и такими же пуговицами, видит измазанные землей маленькие ступни. Она всегда ненавидела обувь. В груди словно что-то лопается, начиная сочиться болью. Он часто видит ее во сне, но так – еще никогда. Она выглядит такой же прекрасной, какой он ее помнит, невинной, чистой и любящей, и Ганнибалу почти хочется торопливо прикрыться, чтобы она не успела увидеть, кем он теперь стал. Не успела понять, во что превратила его ее потеря. Если бы он только смог оторвать от нее взгляд... Заметив, что ее обнаружили, Миша покидает тень дерева и делает несколько шагов вперед. Она не кажется рассерженной, или, того хуже, испуганной. Миша выглядит... опечаленной, и почему-то это еще страшнее. — Ганни… — ее тихий шепот доносится до него через поляну, заставляя слезы навернуться ему на глаза. – Миша, – выдыхает он.  На свое имя она реагирует знакомой кривой улыбкой, демонстрирующей отсутствие молочных зубов. Трещины паутинкой разбегаются по сердцу Ганнибала. Он так сильно по ней скучал.  От боли или от стыда, но он опускает голову, тут же утыкаясь взглядом в собственную рубашку, по-прежнему измазанную кровью той бесполезной свиньи. Господи, он выглядит как чудовище... Последние воспоминания Миши и без того наполнены ужасом и болью, а теперь еще и он стоит перед ней, словно воплощенная жестокость. Горькое, тошнотворное чувство цементом сковывает грудь. Вина.  – Прости меня, — неуверенно произносит он. Она должна знать. — Я... я пытался, Миша.  Ее ответная улыбка светлая и грустная.  – Я знаю. Ты не виноват.  Ганнибал качает головой. Она так сильно ошибается.  — Я должен был защитить тебя, но я… я не смог. Я… я потерпел неудачу. И они… теперь ты… Они.. Ты хоть знаешь, что они с тобой сделали? Помнишь, ли ты, как они тебя убивали? Успела ли ты осознать хоть что-то, или они проявили милосердие и сделали это быстро? Они сказали тебе, что собираются с тобой сделать? Видела ли ты, как я жадно грыз тот первый кусок, уже почти обезумев от голода и настолько благодарный, что не понимал ничего, пока не стало слишком поздно?.. Глубокий стон срывается с его губ. – Прости меня, Миша.. Я так… – Я прощаю тебя, – раздается в ответ ее чудесный голос, уже куда ближе, чем прежде. Ганнибал чувствует мягкое прикосновение ее губ к своей макушке. – Ты такой глупый. А я себя - нет. Я никогда себя не прощу. Не прощу, пока мы снова не будем вместе, пока мы не будем там, где я всегда смогу тебя защитить. – Мы скоро увидимся, – тихо, но решительно произносит он. Какое-то время она молчит, а затем произносит: – Нет. Мы еще долго не увидимся, братик.   – Скоро, – он поднимает голову так, чтобы она смогла заглянуть ему в глаза, чтобы поняла, что на этот раз его обещание будет что-то значить. Что он сдержит его, чего бы это ему ни стоило. — Как только я достану последнего, я… я тоже смогу уйти.   Глаза Миши расширяются от ужаса.  – Нет. Ты не должен этого делать! Ему хочется стиснуть зубы и следом заорать, что нет никакого смысла торчать на Земле, если ее больше не будет рядом, но что-то в ее выражении ее нежного личика заставляет его сдержаться.  – Почему?! Почему нет? – Потому что тебя кое-кто ждет.  Ганнибал недоуменно моргает. – Кто меня ждет? – Не знаю, — она легко пожимает плечами. – Кто-то особенный. Это ты была особенной. Ты всегда была особенной.  – Я не понимаю, что это значит. – Это значит, что ты должен жить, несмотря ни на что, – серьезно отвечает она, и в ее нежном голосе прорезается нотка властности. – Потому что он… – Он..? — Потому что он так же одинок, как и ты. И ты нужен ему. Это звучит раздражающе и нелепо – разве она не понимает, что его это не волнует? Почему Ганнибала вообще должен заботить кто-то, кого он еще даже не встретил? Он качает головой. – Мне все равно. – Это пройдет, – убеждённо отвечает Миша. – Тебе придется долго ждать, Ганнибал, очень, очень долго. Но ты обязательно должен его дождаться. – Почему? – Потому что и он тебе нужен тоже. Она приседает, касаясь коленями снега, и Ганнибал почти готов отругать ее за то, что она сейчас промокнет на холоде. Но следом Миша протягивает к нему свою крошечную, холодную, полупрозрачную ладошку, и он с тошнотворной ясностью вспоминает, что это больше не проблема для его сестры. Ей больше никогда не будет ни холодно, ни тепло. Никогда больше ей не будет тепло. Маленькие пальчики Миши касаются его щеки, и она внимательно смотрит ему в глаза. – Пообещай мне. – Миша… – Ты должен пообещать мне, что будешь жить, Ганнибал. Пожалуйста. Как? Как он может пообещать ей это? Зачем ему клясться, что он дождется этого безымянного человека, который будет что-то значить для той его версии, что еще даже не существует?! Вся эта любовь, что он испытывает к ней, вся нерастраченная нежность... и... просто ждать? Ждать, чтобы отдать ее другому, когда она по праву принадлежит лишь Мише? Невозможно... И все же… И все же, когда Миша смотрит на него вот так, со слезами на глазах и с таким упрямым выражением на лице, он не может сказать ей "нет'. В конце концов, это единственное, что он еще может ей дать… – Я обещаю, – сдается он. И он намерен сдержать обещание. Если это то, чего хочет Миша – он сделает что угодно. Счастливая, знакомая улыбка расцветает на ее губах. – Я люблю тебя, братик. Ее слова, в которых он ясно слышит прощание, рвут ему сердце, но в этот раз они хотя бы успеют сказать это друг другу. – Я тоже люблю тебя, Миша. Его отважная маленькая Миша снова целует его в щеку, стирая с нее его невольные слезы, и поднимается на ноги. Ганнибал остаётся лишь молча смотреть, взглядом умоляя ее остаться, но точно зная, что это невозможно. – Не бойся, – с улыбкой шепчет она на прощание, и затем исчезает.

***

Январь 1994 г.

Ганнибал вздрагивает, просыпается и рывком садится в постели. Реальность медленно возвращается в привычное русло: заснеженные деревья российской глубинки сменяются стенами его университетской квартиры и шкафами, полными книг, а покрывало колючего снега – жестким бежевым ковром, что часто кусает его за босые ноги. Он не в лесу. Уже нет. Ганнибал осматривает себя на предмет травм и, как и ожидалось, ничего не находит. Его руки все еще подрагивают, но это не из-за мнимых травм. Это из-за нее. Миша. Она пришла к нему во сне. Это не первый раз, когда она ему снится, но зачастую его сны – это воспоминания или все те "а что, если?", что долгие годы терзают Дворец его памяти. Что, если бы он не потерял ее? Что, если бы они смогли сбежать?… Этот же сон был совсем другим. Призрачная фигурка Миши в ее любимом синем платьице кажется выжженой на внутренней стороне его век. Она пришла к нему призраком, признавшим свою смерть покорным кивком. И простила его. Тебя кое-кто ждет, - сказала она. – Кто-то... особенный. Ганнибал издает горький смешок. Он жив и одинок уже так долго, гораздо дольше, чем он изначально планировал, дав себе срок только до того момента, когда последний негодяй из числа убийц его сестры будет мертв. Но ублюдок все еще жив, накрепко запертый в камере замка, под охраной суровой Чийо, до тех пор, пока она сама не решит, что это больше того не стоит. И Ганнибал сказал себе, что как только Чийо сломается, наступит и его время. В данный же момент он уже достиг определённых высот, успев подняться по карьерной лестнице и сделав себе имя в профессиональном мире. Он выбрал жизнь, полную удовольствий и осознания того, что он выше остальных, и иногда, когда позволяет время, он даже приносит домой добычу и творит из ее частей кулинарные шедевры. Они утоляют спазмы в желудке, но не в силах заполнить дыру в его груди. Дыру, где была Миша. Где она до сих пор есть. Должна быть. ...Тебя кое-кто ждет... Как же она ошиблась... ...Он так же одинок, как и ты. Ты нужен ему. И он тебе нужен тоже... Одиночество – основа его образа жизни. У его маски есть друзья и свой круг общения, но то существо, что скрывается под ней, все так же чудовищно одиноко. Люди по природе своей не обладают способностью к принятию, хотя ему бы этого хотелось, поэтому неважно, ждет ли его этот предполагаемый человек. Даже если предсказание Миши реально, сама природа Ганнибала уничтожит малейший намек на такую возможность. Да и вообще – было ли это предсказанием? Сны часто демонстрируют скрытые от самого себя мечты и чаяния, а Ганнибал одинок, и каждый его следующий день скучнее предыдущего. Скорее всего, подсознание просто пытается примирить его с однообразием толпы, частью которой он вынужден себя изображать, и придумало для него вызов. Да, наверное так и есть. Но... он обещал. Пусть даже это все было лишь сном, он все равно сделает то, о чем просила его Миша. Если все, что он может ей дать – это жить ради нее, он готов это сделать. Все остальное не так уж и важно. Он стряхивает с себя остатки видения и снова засыпает. С утра ему на работу.

***

ноябрь 2019 г.

Тихий звук шагов его мужа, идущего по коридору к их общей спальне, всегда вызывает улыбку на лице Ганнибала. Он поднимает взгляд, стоит только Уиллу показаться в дверях, и не может удержаться от смешка, увидев его раздраженно насупленные брови. – Это чертово окно снова нужно чинить, – ворчит Уилл и сердито плюхается на Ганнибала сверху, утыкаясь лицом ему в живот. – Я не понимаю, почему оно продолжает открываться само по себе! Этот прекрасный дом на севере Швейцарии был свадебным подарком от Уилла. В полном соответствии вкусам Ганнибала, он весьма элегантен, и, что важно для самого Уилла, достаточно уединен. Впрочем, это все не отменяет того, что иногда в нем возникают те или иные проблемы, решать которые приходится в основном Уиллу. Окно в коридоре на втором этаже загадочным образом часто слетает с защёлки и порой само по себе открывается на дюйм-два. Странная и раздражающая, но далеко не самая большая проблема из тех, с которыми им пришлось столкнуться за последний год. Их травмы, вероятно, были самой серьезной из них, с тех пор как они вместе выползли на песок в полосе прибоя и, раненые и обессиленные, отправились далеко-далеко. Большую часть первых месяцев они провели на Кубе, где солнце исцеляло их израненные тела. Но куда чудеснее было другое. То, что наконец проросло между ними, было куда большим, чем когда-либо мог надеяться Ганнибал. Ничто не могло сравниться с возможностью наконец быть с Уиллом – не только как с партнёром, другом или даже любовником, но как со своим законным мужем. Когда Уилл впервые поцеловал его, Ганнибалу по-детски захотелось себя ущипнуть, чтобы убедиться в том, что это не сон, и даже сейчас у него порой бывают моменты, когда он боится, что однажды проснется в одиночестве. Впрочем, Уилл не позволяет ему рефлексировать слишком долго – уловив его настроение, он усаживается Ганнибалу на колени, обнимает его и сцеловывает эти глупые мысли с его губ. Ганнибал с любовью проводит пальцами по кудрям Уилла, наслаждаясь его ответным благодарным урчанием. – Это старый дом, любовь моя. А чем старше что-то, тем больше в нем индивидуальности. – О, так вот почему ты такой странный! А я-то все грешил на каннибализм... — Ты ранишь меня, любимый, – Ганнибал ухмыляется. Его мангуст никогда не позволяет забыть о своих острых зубах. — А как с тобой иначе? – Уилл в ответ приподнимается и звучно чмокает его в губы прежде чем с ленивой улыбкой растянуться на своей половине кровати. – Слушай, а может это привидение? Это было бы интересно – монстр, которого ты не смог бы убить ради меня. Ганнибал с ухмылкой прищуривается, намекая, что Уилл сильно ошибается, считая его неспособным провести обряд экзорцизма. – А ты вообще веришь в призраков? — спрашивает он, мысленно отмечая, что действительно многого не знает об Уилле. – Угумс.., – Грэм подвигается ближе и нежно трется кончиком носа о щеку Лектера. – Как не верить, когда мой муж – один из них? Навязчивый ублюдок, таскался за мной буквально годами... Ганнибал не может не закатить глаза. – Я смотрю, у кого-то сегодня настроение поострить, мм? Уилл смеется и склоняется ближе ради еще одного поцелуя, который Ганнибал с радостью приветствует. Его руки скользят по прекрасному телу мужа, словно заново изучая изгибы бедер, а язык пробует губы Уилла на вкус. Их близость всегда ощущается так интенсивно, что у Ганнибала порой кружится от этого голова. Его Уилл. Его возлюбленный. Его муж. Это слово никогда ему не прискучит. – И да, возвращаясь к твоему вопросу – я верю в призраков, если тебе действительно интересно, — отвечает в итоге Уилл, когда они наконец переводят дыхание и укладываются рядом. – Мне интересно. Ты никогда особо не рассказывал мне о своих детстве и юности. Впрочем, Новый Орлеан всегда полнился рассказами о духах и прочими суевериями, поэтому я не удивлен, что ты веришь в подобное. – Вся эта пролитая кровь что-то оставляет после себя, – кивает Уилл, а затем какое-то время задумчиво молчит, словно собираясь с мыслями. – Хочешь, я расскажу тебе одну историю? Ганнибал улыбается. — Очень хочу. – Мне было шестнадцать, когда мы переехали в Гринвилл, где отец снял нам старый дом рядом с верфью. Это было не особо хорошее место для жизни, на стене в гостиной буйно цвела плесень, а в моей комнате всегда было очень холодно... Картинка разворачивается перед мысленным взором Ганнибала, и ему даже не нужно закрывать для этого глаза. Ему не нравится мысль о том, что его мужу приходилось терпеть такие лишения в юности, а понимание того, что его Уилл вырос практически в нищете, всегда до заставляет его внутренне содрогаться от жалости. Впрочем, Уиллу он этого никогда не демонстрирует. К тому же, ему хочется дослушать рассказ. Уилл продолжает: – В этом доме жило настоящее привидение. Когда мы только переехали, ее или там не было, или она просто не хотела показываться нам так сразу. Я не знаю точно. — Ты видел ее? – Да, несколько раз. Она обычно мелькала или в конце коридора, или у окна, если я был снаружи. И она точно не была из местных. Я не знаю, откуда она приехала и где жила при жизни, но это точно была не Северная Каролина. Однажды я спросил ее, не заблудилась ли она, но она только засмеялась в ответ. И, знаешь, это было вовсе не страшно, совсем не так, как смеются призраки в фильмах ужасов. Ее смех был очень милым. Словно перезвон золотых колокольчиков на полях. Мечтательные нотки хрипловатого голоса Уилла звучат почти гипнотически, а его голубые глаза слегка затуманиваются, словно их фокус потерялся где-то в пелене этих давних воспоминаний. – Всякий раз, когда я видел ее, она улыбалась мне так загадочно, словно знала обо мне что-то такое, чего не знал я сам. Я не думаю, что она желала нам зла, хоть поначалу и побаивался ее немного. Сперва мне казалось, что я схожу с ума, потому что мой отец не мог ее видеть, но потом это прошло. Она не ощущалась... плохо. Это скорее было похоже на то, что она присматривает за мной. Этот год был для меня и моего отца очень тяжёлым. После того, как мы уехали оттуда, я больше никогда ее не видел. Что-то в словах Уилла вызывает мурашки по спине у Ганнибала. ...словно она знала обо мне что-то такое, чего не знал я сам... ....было похоже, что она присматривает за мной... И период времени… В 1994 году Уиллу было как раз шестнадцать. ...Тебя кое-кто ждет. Кто-то особенный... Тот его сон.... Иллюзия, которую Ганнибал отверг, но никогда не забывал окончательно. Это воспоминание долгое время было надёжно заперто в том крыле его Дворца памяти, куда он редко осмеливался забредать, но после их первой встречи с Уиллом он все чаще и чаще возвращался к нему, невольно задаваясь вопросом – могли ли слова его сестры быть чем-то большим, чем просто сном? И чем дольше продолжались их с Уиллом ухаживания, тем больше мысль о судьбе и предназначении, о ком-то, написанном во времени и пространстве специально для него, влекла его. Но это всегда оставалось не более, чем просто его мыслями. Потому что это было невозможно. Миша была лишь сном. Это не могло быть реально. Но вопреки всем этим рациональным мыслям Ганнибал все же не в силах удержаться от вопроса: – Как она выглядела? Собственный голос наждачной бумагой царапает горло. Уилл задумывается, и Ганнибалу требуется вся его сила воли, чтобы не торопить его с ответом. – Она была совсем маленькой, лет шести или, может, семи. Светло-русые волосы. Я думаю, ее глаза были ореховыми или, может быть, карими. Нет... – На ней было красивое сине-белое платье, но почему-то она… Она всегда ненавидела обувь... – ... всегда была босиком. Ганнибал чувствует себя так, словно его только что оглушили прикладом, словно пуля Дракона снова влетела в окно вместе с дротиком от Мэтью Брауна. Это невозможно, неслыханно, но все же… Его руки дрожат, и он знает, что на глазах у него слезы. Сердце сбивается с ритма и грохочет в груди так громко, что его заглушает лишь собственное прерывистое дыхание. Миша. Его Миша и его Уилл. – Эй... – из пелены доносится мягкий голос Уилла. Следом сильные мозолистые пальцы нежно касаются его лица, и только тогда Ганнибал понимает, что зажмурил глаза. Он открывает их и видит, как муж смотрит на него с тревогой, ясно различимой в его озадаченном взгляде. – Что-то не так? Что случилось, любовь моя? Он произносит это так нежно... Такой добрый, такой обеспокоенный, такой любящий. И все, что Ганнибал может сейчас сделать, это просто смотреть. – Это ты. Уилл приподнимает одну бровь, и его ладонь замирает. – Что? — Она сказала мне, что ты придешь, — произносит Ганнибал с тихим трепетом. Его муж выглядит растерянно и встревоженно, явно не понимая, чем вызван этот внезапный натиск эмоций и загадочные слова Ганнибала. – Миша... – Ганнибал пытается сформулировать ответ, но все слова кроме ее имени застревают у него в горле. — Хорошо… — большой палец Уилла поглаживает его скулу в попытке успокоить. В его ласковом голосе явно слышна тревога, но Уилл знает его слишком хорошо, чтобы сомневаться в нем или его словах. — Может ты сможешь рассказать мне больше? Я не понимаю, милый. Использование этого ласкового прозвища, вкупе с грубоватой южной протяжностью, прорезавшейся в голосе Уилла, возвращает Ганнибала в реальность, и он берет руку мужа и целует его костяшки, извиняясь за то, что заставил его волноваться. Это вызывает у Уилла улыбку, и тихое облегчение озаряет его прекрасные голубые глаза. Ганнибал так сильно его любит. Настолько сильно, что это поглощает его целиком, и заставляет мучаться тревогой и ожиданием всякий раз, когда им приходится расставаться. ...Он одинок, Ганнибал, как и ты, и ты нужен ему... И он тебе нужен тоже. Его невозможная сестра... Миша знала это, уже тогда знала, что судьбе ее брата суждено было переплестись с судьбой Уилла Грэма. За десятилетия до того, как они вообще смогли познакомиться… Это стирает все прошлые сомнения Ганнибала. Им всегда суждено было оказаться вот здесь, вот так, Ганнибалу Лектеру и Уиллу Грэму. Ганнибалу и Уиллу. Сейчас, когда настоящее доказательство прямо перед ним, каким бы фантастическим происходящее ему ни казалось, Ганнибал не может поверить, что когда-то вообще мог в этом сомневаться. Уилл терпеливо ждёт, пока Ганнибал придет в себя, мягко сжимая его дрожащую руку. Это не попытка поторопить, лишь простое напоминание о том, что он всегда рядом, пока Ганнибал не почувствует, что готов говорить. Ганнибал тяжело сглатывает комок в горле и начинает рассказывать собственную историю. – Много лет назад мне приснился один сон… Он все рассказывает Уиллу – о холоде леса в российской глубинке, о том, как он упал, обессиленный, словно специально для того, чтобы Миша сумела его найти. Он рассказывает мужу о ее синем платье и о том, как она ненавидела туфли, потому что они не позволяли ей чувствовать себя свободно, о том, какую ярость он чувствовал, когда Миша сказала, что ему нельзя умирать, и как сильно он хотел поступить иначе, но не смог ее огорчить. Он повторяет ее слова о своем особенном человеке дословно, пристально глядя в глаза Уиллу и видит, как на его ресницах набухают слезы, а дыхание начинает частить и срываться. Ганнибал чувствует себя не лучше – он едва в силах закончить рассказ, не расклеившись окончательно, и знает, что Уилл сейчас чувствует тоже самое. Это потрясающее чувство – быть увиденным. Когда Ганнибал заканчивает свою историю, Уилл одаривает его дразнящей, пусть и дрожащей улыбкой и запускает пальцы в волосы у него на затылке. — Так говоришь, кто-то особенный..? — нежно шепчет он, ласково дергая за одну из прядей. Ганнибал не может не улыбнуться в ответ. Его муж часто разрешает крайне эмоциональные ситуации юмором, чтобы не перегружать себя. Прежде это часто становилось причиной того, что друзья и прошлые партнёры Уилла считали его бессердечным или несерьезным. Но не Ганнибал. Поддразнивания мужа его утешают, потому что Уилл пытается заставить его улыбнуться. Он любит Ганнибала так, как умеет, и это единственный способ, которым Ганнибал хочет, чтобы его любили. Это способ Уилла. Способ его мужа. И все это время Миша знала. С самого начала. – В тот момент, когда я встретил тебя, я вспомнил об этом сне, и боялся, что это все было лишь иллюзией. Я убеждал себя, что это должен быть ты. Я думал, что это ты, но.., — Ганнибал обрывает фразу. Ему не хватает воздуха, а сердце горит сладкой болью. Ему так много нужно сказать, но он не может найти слов, и все, что он в силах произнести – это имя Уилла, вкупе с приглушенным всхлипом, который он не успевает сдержать. Уилл тянется к нему в ту же секунду, и его руки крепко сплетаются вокруг его тела. – Я знаю. Боже, детка, я знаю, я люблю тебя, — шепчет он ему в волосы, пока Ганнибал зарывается лицом в его шею и обнимает так крепко, словно хочет навеки соединить их воедино. Миша была права. Ганнибалу пришлось очень, очень долго ждать. Долгие годы, а затем еще несколько лет – потому что у них была игра, в которую можно было играть. Игра, которая могла несколько раз привести их к гибели, игра, за которую ни один из них никогда не сможет полностью искупить свою вину. Ганнибал подталкивал Уилла, и Уилл толкнул его в ответ, прямо в объятия моря, но каждый шаг на их совместном пути того стоил. Потому что это привело их сюда, друг к другу, в этот дом, который они делят, в кровать, на которой они занимаются любовью, в нежное сплетение рук с кольцами на безымянных пальцах. – Ti amo tanto, – шепчет Ганнибал в губы мужа. – Mio amato. Il mio cuore... ti ho aspettato così tanto. И Уилл слышит его. Он переворачивает их так, что Ганнибал оказывается на спине, прикрытый его горячим телом, жадно прижимается к его губам и натягивает на них обоих одеяло.

***

Уилл не уверен, что именно заставляет его проснуться. Возможно, шум или какое-то ощущение, но он открывает глаза среди ночи с чувством глубокого умиротворения. Его муж все еще спит, прижавшись головой к его плечу и слишком крепко обнимая его за талию. Потребовалось немало времени, чтобы успокоить Ганнибала, даже после того, как Уилл взял на себя инициативу и стер ласками его отчаяние, поэтому сейчас его не волнует, что муж все еще немного прилипчив. Он осторожно высвобождается из рук Ганнибала, параллельно тихо шепча ему, что просто идет за водой на кухню. Ганнибал в ответ что-то недовольно ворчит, не открывая глаз, и Уилл примирительно целует его в щеку, а затем на цыпочках выходит из спальни и сворачивает в коридор. Чертово окно снова открыто. Уилл раздраженно вздыхает, закрывая упрямую створку так тихо, как только может, плотно запирает защелку и снова невольно задаётся вопросом, не живёт ли у них шкодливое привидение. Он спускается вниз и выпивает стакан воды из под крана, уже снова ощущая сонливость. В доме прохладно, и все, чего ему сейчас хочется, — это свернуться калачиком под боком у мужа в их теплой постели. Уилл ставит стакан в раковину, чтобы вымыть его утром, а затем поворачивается и направляется наверх. И тут он слышит этот звук. Он слабый, слишком тихий, чтобы Ганнибал мог его услышать, но Уилл слышит его очень ясно – детский смех, нежный и переливчатый. Словно перезвон золотых колокольчиков на полях... Уилл оборачивается, и его взгляд тут же выхватывает из полумрака крошечный силуэт в дверном проеме между кухней и столовой. У него слабеют ноги. Маленькая девочка из их дома в Северной Каролине. Сестра Ганнибала. Миша. Теперь, когда Уилл знает, кто она, он ясно может увидеть их сходство в разрезе глаз и нежных изгибах скул под трогательным детским жирком, и стоять сейчас здесь, перед ней, ощущается практически честью. Миша — единственный человек, которого когда-либо любил Ганнибал Лектер, и она была первой, кто тронул его сердце. Какое-то мгновение все, что они делают, это смотрят друг на друга. Губы Уилла слегка приоткрыты от шока, а юная Миша просто хитро улыбается ему, как и прежде в прошлом. Эта понимающая улыбка настолько похожа на улыбку Ганнибала, что невозможно понять, как Уилл никогда прежде не осознавал этого сходства. Внезапно ему становится понятно, кто шалил в доме. Черт возьми, он даже не ошибся. Уилл медленно опускается на колени, не сводя глаз с ее лица и не в силах сдержать улыбку, зная теперь, что она сделала для него. Для них обоих. — Я все думал, ты ли это, — шепчет ей Уилл. — Ты продолжаешь открывать окно. Шаловливое выражение на очаровательном личике Миши Лектер в ответ расцветает в потрясающую улыбку, своей нежностью почти выбивающую воздух из легких Уилла. Она подходит ближе и шепчет ему на ухо с таким обожанием, что ему на глаза наворачиваются слезы: — Я всегда знала, что ты особенный. А затем исчезает.