cypher 6

За год до сайфера.

В его рту металлический вкус крови, выступившей на разодранных до мяса губах, кислота рвоты и запах перегара, такой проспиртованный, едкий, до боли в висках, до ломоты в затылке, явный. Чимин цепляется трясущимися, плохо сгибающимися пальцами за влажную керамику унитаза, они соскальзывают по гладкой поверхности и оставляют нечеткие багровые следы. «Я не хочу тебя знать» - бьется в голове застрявшая там кинутая фраза. Она не заставляет задавать тупые, никому ненужные вопросы, не переворачивает мир, а всего лишь опустошает, выключает внутри что-то светлое, едва трепещущее, но уже до конца, до самого края. У Чимина теперь под веками выбито, выжжено лицо Чонгука – теперь шестого, такое до дрожи холодное, нечитаемое, никакое, только вот жаль, что еще и настолько же любимое и родное. Как парень не забудет его лицо, так из его головы не выйдут теплые, иногда жаркие поцелуи, касание мягких рук и вечера, когда закат накрывал Ашвилл, а тело Чона - его. Он не чувствует тяжелую руку на своем плече, как и ничего другого, в один момент его просто тянут вверх, пока он еще содрогается в очередном приступе тошноты, желтые капли желчи падают на кафельный грязный пол, с разбитыми плитками. Чимина трясет, жесткий свитер впивается воротом в нежную кожу у горла, по подбородку течет липко-горькая слюна, окрашенная кровью. — Поднимайся, — слышит Пак сиплый рычащий голос, просачивающийся сквозь плотный шум в ушах, — ссать хочу, — и отпускает Чимина, чтобы загреметь замком на джинсах и цепью, болтавшейся на них. Парень моргает несколько раз, пытаясь согнать пелену слез, выступившую на глаза, и давится собственным всхлипом. Перед ним, возвышаясь, стоит первый - глава ебанной банды, забравшей, если не все, то очень важную, до боли в разодранной теперь груди, часть жизни. Шуга до отвращения расслаблен и до дрожащих рук пьян, в его мятных немытых волосах застряли мятые хлопья конфети, разбросанных по полу собравшейся здесь для удовлетворения самых низменных потребностей компанией. — Тебе вообще заебись? — спрашивает первый, когда звякает собачка замка, — выглядишь ебать каким бухим, — у Шуги зубы кривые и улыбка злая скалящаяся, Чимин икает от ее вида, проглатывая новый ком подступившей рвоты. В дверь с обратной стороны громко стучат несколько раз, оттуда слышна музыка и почти нечеловеческие крики, — завалились там, — рычит первый. — Я не бухой, — Чимин не узнает собственный голос, надорванный и хрипящий. — А, да, — тянет Шуга, оборачиваясь, подошва его тяжелых дешевых ботинок скрипит по кафелю, — а твоя блевотина мне мерещится? — Думай, что хочешь, мне похуй. Шуга кивает, слипшиеся пряди падают на глаза, задевая длинные ресницы, за которыми скрыты красные белки с полопавшимися капиллярами. Он смотрит несколько долгих, наполненных чужим шумом секунд, а потом вытягивает из кармана коричневую самокрутку, из которой хлопьями на грязную порванную у швов футболку падает марихуана. У Чимина нос заложен от плача, но, даже так, когда первый поджигает ее, он слышит горький запах горящей травы. — Дашь попробовать? — снова хрипит он разодранным горлом, вытягивая вперед дрожащую руку с липкими от слюны и крови пальцами. — Ну дам, — Шуга протягивает косяк Паку, выпуская дым кольцами к посеревшему от времени потолку, — как в цирке, посмотрю на твое окончательно разъебанное травой лицо. Чимин не кашляет, когда затягивается, не ощущает никакого вкуса на щиплящем языке, он просто теряет окончательную связь с реальностью. Воздух вдруг становится осязаемым, когда легкий наркотик через горящие лёгкие попадает в кровь, а ванная, бывшая серой до этого, лишается всех цветов. Из парня вышибает воздух одна эмоция – боль, теперь пропитавшая его, как спирт первого, а в голове бескрылой бабочкой о черепную коробку бьется одиночество. Шуга опускается на заблеванный пол рядом и тихо смеется: — Нравится? — Нет. Чимин хочет не помнить день, когда впервые попробовал траву.