Ella. Ell. Ells.

Квартира погружена в полумрак — за окном уже сгустились зимние сумерки, а единственный источник света, настольная лампа, отбрасывает дрожащие тени на стены. В воздухе висит тяжёлый запах остывшего ужина и едва уловимый аромат духов Ангелины — сладкий, с нотками ванили. Она медленно подходит к Максиму, который сидит на диване, уткнувшись в телевизор. Его лицо бесстрастно, пальцы нервно постукивают по подлокотнику.       — Милый, ну какое‑то разнообразие должно ведь быть, — произносит она, стараясь вложить в голос как можно больше нежности. Усталость от тяжёлого живота даёт о себе знать — спина ноет, ноги едва держат, но она улыбается.       — Ну некрасиво ведь выглядит, когда одни цветы шариков стоят рядом, — её ладони, всегда горячие, словно согретые внутренним огнём, ложатся на его плечи. Мужчина резко дёргается, словно его ударили током. Телевизор продолжает бубнить что-то невнятное, но он уже не слышит. В глазах вспыхивает злоба, губы кривятся.       — Блять, да как же ты заебала! — рычит он, вскакивая с дивана. Движение настолько резкое, что кружка с недопитым чаем опрокидывается, и тёмная лужица растекается по деревянному полу. Не раздумывая, он замахивается и бьёт её по щеке. Звук удара гулко разносится по комнате. Затем хватает за горло, пальцы впиваются в кожу, словно клещи.       — Вечно тебя что‑то не устраивает! Не нравится — ебашь сама, сука!       — Максим… — шепчет, голос срывается в хрип. Она пытается ухватиться за его руку, но силы быстро уходят. — Макс… Её лицо стремительно меняется: сначала багровеет, потом приобретает синеватый оттенок. На шее проступают вены, глаза широко раскрываются, зрачки расширяются до невероятных размеров. Она хватает ртом воздух, но каждый вдох сопровождается хрипом и судорожным кашлем. Руки дрожат, пальцы скрючиваются, будто пытаются ухватиться за невидимую нить спасения. На лбу выступают капли пота, кожа становится холодной и липкой, словно покрывается инеем. Через несколько секунд тело обмякает, веки опускаются, и она безвольно повисает в его руках. Максим отпускает её. Ангелина падает на пол, словно сломанная кукла. Он смотрит на неё пару секунд, затем разворачивается и идёт к двери. Шаги тяжёлые, размеренные. Хлопок — и тишина. Только тиканье часов на стене нарушает мёртвую неподвижность.

1 января 2007 года

Больница.

Длинный коридор, выкрашенный в унылый бежевый цвет, пахнет антисептиком и чем‑то неуловимо горьким. Свет люминесцентных ламп режет глаза, а звуки — шарканье обуви, приглушённые разговоры, писк аппаратуры — сливаются в монотонный гул. Ангелина сидит на жёсткой скамейке у палаты, обхватив себя руками. Её плечи подрагивают, но она не плачет — слёзы, кажется, закончились ещё вчера.       — Доченька, всё будет хорошо, не переживай, — раздаётся рядом голос матери. Елена садится рядом, берёт её за руку. Пальцы матери тёплые, но Ангелина не чувствует тепла. Ей кажется, что она находится где‑то далеко — будто в турбине самолёта, где шум заглушает все звуки, а мир размывается в сером вихре.       — Угу, — только и может ответить она. Глаза стеклянные, лицо — худое и бледное, словно вырезанное из воска. Под глазами тёмные круги, а губы пересохли и потрескались.       — Я пойду, — произносит совсем тихо и встаёт. Ноги едва держат, но она делает шаг, потом ещё один. Елена смотрит ей вслед, сердце сжимается от боли. Она хочет окликнуть, обнять, сказать что-то утешительное, но понимает — слова сейчас бесполезны. Вместо этого она глубоко вздыхает, пытаясь сдержать слёзы, и шепчет:       — Держись, моя девочка… Изосимова бредёт по коридору, не замечая ничего вокруг. Её мысли — хаотичный вихрь образов и звуков: смех Максима, его руки на её плечах, удар, удушающая хватка, тишина. Она останавливается у окна. За стеклом — заснеженный двор, голые деревья, одинокая скамейка. Всё кажется таким чужим, таким далёким. В этот момент из палаты выходит врач. Его лицо серьёзное, взгляд усталый. Он подходит к Ангелине, и она инстинктивно сжимается, предчувствуя недоброе.       — К сожалению, не удалось сохранить ребёнка. Он мёртв, — произносит он ровным, почти безэмоциональным голосом. Мир рушится. Женщина чувствует, как земля уходит из‑под ног, а воздух становится густым и непроницаемым. Она пытается что‑то сказать, но губы не слушаются. Перед глазами мелькают вспышки — то ли воспоминания, то ли галлюцинации. Она начинает падать, но врач успевает подхватить её, достаёт нашатырный спирт и подносит к носу. Резкий запах пробивается сквозь пелену отчаяния, и она на секунду приходит в себя.       — Дышите, — говорит врач, поддерживая её. — Постарайтесь дышать. Изосимова делает глубокий вдох, но слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец прорываются наружу. Они текут по её лицу, оставляя холодные дорожки на коже. Она не плачет — она рыдает, беззвучно, судорожно, словно её душа разрывается на части.