Тихий треск

В подъезде пахло сыростью, старыми обоями и чужими обедами. Шелест пакета в руке Кенмы был самым громким звуком в этой бетонной коробке. Хината шагал рядом, как обычно, слишком близко, его рука периодически задевала рукав Кенмы. Они встречались всего две недели, и эта «встречаемость» пока что выражалась в совместных прогулках из школы, пицце у Кенмы дома и в том, что их плечи теперь иногда соприкасались в кинотеатре намеренно. «Заходи», — пробормотал Кенма, толкая скрипучую дверь в квартиру. Родители были на работе — типичная суббота, впереди целый пустой вечер. В прихожей было тесно, как в кабине лифта. Они сняли куртки, пытаясь не столкнуться в узком пространстве, вешая их на один крючок — и это уже было маленьким, привычным ритуалом. Хината, как всегда, двигался резко, с размаху. Когда он повернулся, чтобы сбросить рюкзак, его локоть со всей силой задел полку с ключами и мелочью. Пластиковая коробка с PlayStation, аккуратно стоявшая на самом краю (Кенма всегда ставил ее именно так, лениво), качнулась, полетела вниз и со всего размаху приземлилась ребром прямо на подъем ноги Кенмы. «А-ай!» Боль была острой и мгновенной. Кенма резко согнулся, схватившись за пальцы ноги через тонкий материал кроссовка. Не крик, а скорее сдавленный, обиженный выдох, полный немого укора. «Кенма! Ой, ой, ой, прости!» — завопил Хината, его глаза стали размером с волейбольный мяч. Он метнулся к нему, забыв про рюкзак, который с грохотом упал на пол. «Я нечаянно! Ты как? Очень больно? Давай посмотрим!» «Не надо. Ничего страшного,» — скривился Кенма, стараясь дышать ровнее. Боль пульсировала, обещая приличный синяк. Он отступил на шаг назад, нащупывая спиной старую табуретку для обуви, и тяжело сел на нее. Высота была неудобной, нога с ушибом болталась. «Надо! Я же виноват!» Настойчивость Хинаты была непреодолимой. Он не стал ждать разрешения, а просто опустился перед ним на корточки, так близко, что их колени уперлись друг в друга. Его пальцы, ловкие и быстрые на площадке, сейчас казались неуклюжими, но решительными. «Дай я...» Кенма, завороженный этой настырной заботой, молча кивнул. Хината осторожно взял его за щиколотку, приподнял ногу и поставил себе на колено для удобства. Пальцы Шоë потянулись к шнуркам. Развязать их одной рукой оказалось сложно, он нахмурился, сосредоточенно вытянув губы трубочкой. Кенма наблюдал за этой гримасой сверху, и боль потихоньку отступала перед нарастающей неловкостью и теплом. Наконец шнурок поддался. Хината аккуратно, за задник, стянул кроссовок и отставил его в сторону. Потом так же медленно, за кончики, снял серый спортивный носок. Пальцы ноги уже краснели, намекая на будущий синяк. В комнате было тихо, только слышалось их дыхание — частое у Хинаты, сдавленное у Кенмы. Хината замер, держа в своей теплой, мозолистой ладони бледную, почти белую ступню Кенмы. Прикосновение было неожиданно интимным в этой серой обстановке. Кенма почувствовал, как по спине пробежали мурашки, не от боли, а от чего-то другого. От стыда? От волнения? От того, что Шойо смотрит на его ногу с таким серьезным, почти траурным лицом. «Прости,» — снова выдохнул Хината, но уже тише, глубже. Его большой палец, грубый от мяча, почти нежно, кончиком, провел по ушибленному месту, едва касаясь кожи. «Я всегда так... ломлюсь. Дурак...» Кенма смотрел на его склоненную голову, на оранжевые вихры, торчащие во все стороны. Сердце застучало где-то в горле, громко, нелепо. Ему следовало отдернуть ногу, сказать «ладно, хватит», но тело не слушалось. Ему было тепло и странно спокойно в этой унизительной, на первый взгляд, позе. «Дурак,» — согласился Кенма, но голос прозвучал хрипло и беззлобно, как усталое эхо. Хината поднял на него глаза. И что-то в них изменилось. Озабоченность куда-то смылась, сменившись чем-то сосредоточенным, внимательным. Он все еще не отпускал его ступню, будто забыв, что держит ее. «Кенма...» «Что?» «Ты... ты не толкнешь меня сейчас? За то, что я такой неловкий?» — он произнес это так искренне, будто это был главный вопрос вселенной. Кенма чувствовал, как горит лицо. «Думал об этом. Но, похоже, ты сейчас и так в идеальной позиции для контратаки. Сидишь не устойчиво». Хината фыркнул, слабая улыбка тронула его губы. Но отстраниться не получилось. Наоборот, его пальцы слегка, почти неуловимо сжали пятку. «Хорошо, что не сама PlayStation. Ее бы мне пришлось собирать по кусочкам до ночи». Тишина снова повисла между ними, но теперь она была густой, звонкой, как натянутая струна. Кенма видел, как капля пота скатилась по виску Хинаты. Сам он сидел на жесткой табуретке, застывший, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое «что-то». И тогда Шоë, не отрывая взгляда, медленно, будто проверяя реакцию на каждом сантиметре, наклонился и приложил свои губы к ушибленному пальцу. Прикосновение было быстрым, чуть влажным и обжигающе нежным. Не поцелуй. Скорее инстинктивный жест утешения, как дуют на разбитую коленку. Но губы — это не воздух. Они оба замерли, пораженные. Хината отпрянул, как от огня, наконец выпустив его ногу. Его лицо пылало таким румянцем, что казалось, осветлило весь полутемный коридор. Он повалился назад, сев на пол и отползая к противоположной стене. «Я... это... говорят, помогает...» — он залепетал, уставившись на стопку старых газет у двери, как будто в них была инструкция по спасению из этой ситуации. «От боли... Бабушка всегда...» Кенма ничего не сказал. Он просто сидел на табуретке, чувствуя, как жар от того места, где губы Хинаты коснулись его кожи, расползается по всему телу, затмевая саму боль. В ушах стоял звон. Он медленно, будто во сне, опустил ногу на пол, нащупал носок, натянул его, потом, не глядя, засунул ногу в кроссовок, даже не завязывая шнурков. «И... помогло?» — прошептал Хината с пола, все еще глядя в сторону, на свои собственные растопыренные пальцы. Кенма тяжело поднялся с табуретки. Боль в пальце была теперь лишь глухим, далеким фоном. Все его существо было сосредоточено на странном давлении в груди. «Не знаю,» — честно сказал он, глядя сверху на оранжевую макушку. Его голос звучал чужо. «Данных недостаточно для выводов». Воздух в прихожей стал густым, как кисель. Хината поднял на него взгляд. Его смущение будто растрескалось, и сквозь трещины выглянуло что-то дерзкое, знакомое по площадке, когда он готовился к решающему прыжку. Он поднялся с пола, отряхнул штаны. Не сказав больше ни слова, он шагнул к Кенме, взял его за руку (ладонь была горячей и чуть влажной) и потянул за собой в гостиную, прочь от этой тесной, взрывоопасной прихожей. --- Вечер тянулся странно и нервно. Они играли, отбиваясь от тишины грохотом виртуальных гоночных моторов, сидя на старом диване на почтительном расстоянии друг от друга. Разговор клеился с трудом, сбиваясь на паузы и слишком громкие комментарии к игре. Между ними лежал тот неловкий, теплый поступок, который нельзя было взять назад. Иногда их взгляды встречались и тут же отскакивали, как мячики. Когда за окном совсем стемнело, а на телефоне Кенмы замигал будильник «Час до прихода родителей», Хината отложил джойстик и потянулся, его рука случайно легла на спинку дивана позади Кенмы. «Мне скоро идти,» — сказал он негромко, не убирая руку. «Угу,» — кивнул Кенма, выключая телевизор. Тишина навалилась внезапно и плотно. Он повернул голову и обнаружил, что лицо Хинаты совсем близко. Шоë не отводил взгляда, его глаза в полумраке казались темными и невероятно серьезными. Рука со спинки дивана медленно опустилась на плечо Кенмы. «Насчет тех данных...» — начал Хината, и голос его слегка дрогнул. «Что с ними?» — прошептал Кенма, чувствуя, как учащается его собственный пульс. «Мне кажется, эксперимент нужно... расширить». И прежде чем Кенма успел что-то сообразить, Хината наклонился и прижался губами к его губам. Это был неловкий, угловатый поцелуй — их носы столкнулись, Кенма инстинктивно откинулся назад. От неожиданности он потерял равновесие и повалился на бок, на подушку дивана, потянув за собой не отпускавшего его Хинату. На мгновение возникла неразбериха локтей и коленок. Когда пыль (в переносном смысле) улеглась, Кенма обнаружил, что лежит на спине, а Хината, опершись на локоть, нависает над ним, одной ногой зажав его ногу между своих. Лицо Шойо было так близко, что Кенма видел каждую веснушку, каждую ресницу. Он сам лежал неподвижно, застигнутый врасплох, его руки беспомощно опустились на потертую ткань дивана по бокам от тела. «Прости, я опять... не так,» — выдохнул Хината, но не отстранился. Его дыхание было теплым и неровным. «Ты... никогда не делаешь что-то «так»,» — сказал Кенма, и в его голосе прозвучало не раздражение, а что-то вроде удивленного признания. Его руки медленно поднялись и легли Хинате на спину, на лопатки, чувствуя напряжение мышц под тонкой тканью футболки. Это, кажется, было все, чего ждал Шоë. Он снова опустил голову, на этот раз осторожнее. Их губы встретились снова — мягче, неувереннее, но уже целенаправленнее. Это был первый настоящий поцелуй. Неловкий, прерывистый от слишком частого дыхания, сладкий от вкуса газировки, которую они пили час назад. Кенма забыл про ушибленный палец, про PlayStation на полу в прихожей, про все. Весь мир сузился до веса Хинаты на нем, до шершавой подушки под головой и до этого невероятного, пугающего и волнующего ощущения — поцелуя. Они оторвались, чтобы перевести дыхание. Хината облокотился лбом о его плечо, его волосы щекотали шею Кенмы. «Будильник,» — через силу напомнил Кенма, не отпуская его. «Знаю,» — пробормотал Хината в его футболку. Он приподнялся, снова оказавшись над ним в этой доминирующей, но такой беззащитной позе. «Значит, данные собраны?» Кенма посмотрел на него снизу вверх, на это ожившее солнце, нависшее над ним в полутьме гостиной. Он медленно кивнул. «Предварительные результаты... обнадеживают». Хината рассмеялся, тихо, счастливо, и снова опустился, чтобы поймать его губы в еще одном, более уверенном поцелуе. На этот раз Кенма ответил ему так же, подняв руку и запустив пальцы в его оранжевые волосы. Когда через сорок минут щелкнул замок входной двери, возвещая о возвращении родителей, они уже сидели на диване на почтительном расстоянии, с подозрительно красными ушами и притворно увлеченные экраном телефона. Но подошва кроссовка Кенмы все еще слегка ныла, напоминая о том, с чего все началось. И каждый раз, когда их взгляды пересекались украдкой, в воздухе снова повисал тот самый тихий треск — уже не от падающей приставки, а от чего-то нового, хрупкого и невероятно громкого, что только что родилось в тишине этой самой обычной квартиры.