Сквозь ненависть

Комната тонула в тишине, нарушаемой лишь тиканьем дешёвых настенных часов — мерный, монотонный звук, отбивающий секунды его рушащейся жизни. Хонджун сидел на краю узкой кровати, сгорбившись, втянув голову в плечи, будто пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть. В его тонких, бледных от постоянного недосыпа пальцах был зажат крошечный белый пластиковый тест. Две розовые полоски упрямо горели в тусклом свете лампы под потолком, словно зловещие неоновые вывески, освещающие путь в тупик. Насмешка. Над всеми его надеждами, над годами борьбы, над тихими молитвами, которые он шептал в темноте, засыпая за учебниками. Он не мог отвести взгляда. Казалось, если он будет смотреть достаточно долго, линии растворятся, окажутся галлюцинацией, порождённой стресса и усталости. Он моргал — быстро, судорожно, как бы смывая кошмар. Но каждый раз, когда веки поднимались, они всё ещё были там. Чёткие. Непреложные. Абсолютные. Не символ жизни, а приговор. Горло сжалось болезненным спазмом, воздух со свистом прошёл через сузившуюся щель, и с губ сорвался хриплый, беззвучный смешок, больше похожий на предсмертный хрип. — Нет… — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим, доносящимся из глубины колодца. — Не может быть… Это ошибка. Но руки дрожали так сильно, что пластиковая полоска выскользнула из непослушных пальцев и упала на потертое одеяло, такое же блеклое и безнадёжное, как и всё в этой каморке. Хонджун закрыл лицо ладонями, чувствуя, как под кожей стучит паника, как сжимаются лёгкие, отказываясь принимать воздух. В ушах зазвенело — высоко, пронзительно, заглушая тиканье часов. Все мечты. Все планы. Всё, ради чего он жил эти годы, — рушилось в одно мгновение, обрушиваясь на него тяжёлыми, холодными обломками. Учиться. Работать. Наконец-то вырваться из бесконечной, липкой нищеты, которая преследовала его с детства, как тень. Доказать всем — матери, одноклассникам, самому себе — что он не просто «уродливая омега-задрота», как называли его в школе, громко, чтобы слышали все. Его лицо, обычное, без выдающихся черт, его тихий голос, его привычка сливаться со стеной — всё это делало его невидимкой, мишенью для насмешек или, что ещё хуже, для полного игнорирования. Дизайн был его единственным шансом. Его священным Граалем. Когда он брал в руки карандаш и проводил линии на бумаге, мир преображался. Он создавал красоту из хаоса, порядок из пустоты. Эскизы одежды, интерьеров, логотипов — в них он был Богом. Он мечтал, что однажды на него будут смотреть не сверху вниз, а с интересом, с уважением. Что его имя — Ким Хонджун — будет ассоциироваться не с жалким омегой из трущоб, а с талантом. Но теперь… В груди закрутилась настоящая паника, живая, когтистая тварь, рвущаяся наружу. Он представил лицо матери — измождённое, с глубокими морщинами вокруг глаз, которые казались слишком усталыми, чтобы выражать что-либо, кроме покорности судьбе. Простая работяга, которая тянула их вдвоём на копейки от двух работ. Она и так была измотана бесконечными сменами, чтобы оплатить его обучение в университете и эту крошечную комнату в общежитии для малоимущих студентов. Каждый вон отсроченный платёж, каждая сэкономленная на еде тысяча вон — всё это было каплей в море её жертв. А теперь — ребёнок? Омега без пары, без поддержки альфа-родителя, без денег, без будущего? Он снова станет для неё обузой. Тяжёлым, позорным грузом. Хонджун с трудом поднял взгляд. Тест лежал на одеяле, как обвинительный акт. Полоски не исчезли. Беременен. Слово отдалось в сознании тяжёлым, тупым ударом. И тогда память, коварная и безжалостная, набросилась на него, обрушив кадры той ночи. Он сопротивлялся, пытался отогнать их, но они ворвались с силой прибоя. Слишком яркий, мигающий свет диско-шара, режущий глаза. Давящий, густой запах дешёвого алкоголя, сладких духов и пота, смешанный с клубным дымом. Музыка, настолько громкая, что её не слышно, а чувствуешь — вибрацией в грудине, в зубах. Он ненавидел такие вечеринки. Его омежья природа, и без того гиперчувствительная, кричала от перегрузки — чужие феромоны, агрессивные, пьяные, смешанные в невыносимый коктейль, били в нос, вызывая лёгкую тошноту и желание бежать. Но одногруппник , бета по имени Минсок, уговорил: «Ты слишком много работаешь, Хонджун, ты сгоришь. Расслабься хоть раз. Хотя бы на час». И он, измученный трёмя подработками за неделю и дедлайном по проекту, сдался. Ошибка. Потом всё завертелось слишком быстро, как в дурном сне. Кто-то подлил ему в напиток что-то крепкое. Горло обожгло, в голове поплыло. Он пытался найти Минсока в толпе, но тот куда-то исчез. И тогда он почувствовал его. Сначала просто волну чужого присутствия — доминантного, тяжёлого. Потом запах. О, Боги, этот запах. Не похожий на вульгарную феромональную атаку других альф. Это был насыщенный, тёплый, сложный аромат, в котором угадывались ноты дорогого выдержанного виски, тёмного шоколада, сандала и чего-то острого, пряного, почти опасного. Он пробился сквозь клубную вонь и обвёл Хонджуна, словно невидимая рука. Хонджун замер, инстинктивно втянув голову в плечи, как черепаха. Он хотел уйти, но ноги не слушались. И тогда альфа появился в поле зрения. Высокий, с идеальной осанкой, в дорогой, безупречно сидящей рубашке. Даже в полутьме и хаосе он выглядел как король, случайно зашедший в кабак. Чон Уён. Хонджун знал его, как и весь университет. Знал по фотографиям в студенческой газете, по слухам, по тому, как все вокруг него расступались. Уён не заметил его, его взгляд был остекленевшим, диким. Гон. Признаки были налицо — расширенные зрачки, лёгкая испарина на лбу, напряжение во всей фигуре, будто стальная пружина, сжатая до предела. Он выглядел и величественно, и жутко одновременно. Хонджун попытался проскользнуть мимо, к выходу, но сильная рука вдруг сомкнулась на его запястье. Горячее, почти обжигающее прикосновение. — Отстань, — прошептал Хонджун, пытаясь вырваться. Его сердце колотилось где-то в горле. Уён не ответил. Его взгляд скользнул по лицу Хонджуна, не видя его, видя лишь омегу. Он притянул его ближе, и Хонджун почувствовал, как тот самый запах обволакивает его, проникает под кожу, пьянит сильнее любого алкоголя. Губы прикоснулись к его шее, к месту, где пульсировала жила, и по спине пробежала ледяная дрожь страха, смешанная с чем-то тёмным, древним, инстинктивным. — Прекрати! — Хонджун выкрикнул, упираясь ладонями в широкую грудь альфы. Его ногти, коротко остриженные, впились в дорогую ткань, царапая кожу под ней. — Я сказал, нет! Но альфа в гоне — это сила природы, слепая и безжалостная. Феромоны Уёна ударили с новой, подавляющей силой, густой волной, от которой у Хонджуна потемнело в глазах. Сильные руки обхватили его, подняли почти что на весу, сжали так, что захрустели рёбра. Хонджун задыхался, паника затмила разум. Он бился, царапался, но это было как бороться со стальной ловушкой. А потом… потом его собственное тело, его предательская омежья природа, откликнулась. Волна тепла разлилась по низу живота, слабость подкосила колени. Его внутренняя омега, та самая, которую он годами запирал в самой дальней клетке своего сознания, проснулась и взвыла в ответ на зов сильнейшего альфы. Сопротивление стало бесполезным, бессмысленным. Слёзы выступили на глазах — от унижения, от страха, от этого неконтролируемого отклика. Его руки, ещё секунду назад царапавшие грудь альфы в отчаянной попытке освободиться, вдруг обвились вокруг его шеи. Ногти впились не в ткань, а в кожу сильной спины, но уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, удержаться в этом водовороте инстинкта, который уносил его прочь от самого себя. Он не назвал имени. Не успел. Или не решился. Всё смешалось — боль, стыд, неожиданные всплески грубого, животного удовольствия, запах того самого виски-шоколада-сандала, который теперь навсегда впился в его память. А утром он очнулся один. В разгромленном номере отеля, который явно стоил больше, чем его годовой бюджет. Тело болело так, будто его переехал грузовик. На простынях — следы борьбы и не только.Сначала Хонджун даже не понял, кто это был. Пока не услышал, уже вернувшись в общежитие, обрывки разговоров в коридоре: «Чон Уён вчера просто неистовствовал на той вечеринке… его гон снова начался, бедняга едва держался, пришлось увозить… Говорят, наутро ничего не помнил…» — и всё встало на свои роковые места. Чон Уён. Солнечный принц кампуса. Объект желаний и зависти. Тот, кто никогда, никогда не опустил бы взгляд на такого, как Ким Хонджун. Если бы не гон. Роковое стечение обстоятельств. И именно от него теперь билось под его сердцем новое, крошечное, нежеланное сердце. Хонджун зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Он представлял реакцию Уёна с пугающей чёткостью: равнодушный, слегка скучающий взгляд, скользящий по нему, как по неодушевлённому предмету. Холодная, кривая усмешка в уголке идеальных губ. В лучшем случае — не поверит, счтя это глупой шуткой или попыткой шантажа. В худшем — обозвёт его лгуном, грязной аферисткой, решит, что он специально подстроил всё, чтобы зацепиться за богатого наследника. И всё же. Выбора не было. Морального, жалкого, глупого выбора — сказать. Взять на себя ответственность, которую тот, второй, наверняка сбросит с себя, как надоедливую муху. Пальцы, холодные и одеревеневшие, до боли сжали пластиковый тест, и омега, прижав его к губам, прошептал в гнетущую тишину комнаты: — Я должен ему сказать. Должен. --- На следующий день он стоял у главного корпуса факультета искусств, похожий на призрак. Осенний ветер гонял по асфальту жёлтые листья, цеплялся за его старую, поношенную куртку, пробирался под одежду. Он сжимал в кармане комок из пластика и бумаги — тот самый тест и справку из дешёвой клиники, где врач-бета посмотрел на него с безразличной жалостью и кивнул: «Да, беременность, 4-5 недель. Поздравляю». Никаких поздравлений не было. Только ледяная пустота внутри. Ноги дрожали так сильно, что он вынужден был прислониться к холодной кирпичной стене, чтобы не упасть. Перед глазами плыло. Студенческая толпа кипела вокруг — смех, болтовня, планы на вечер, споры о проектах. Жизнь. Обычная, бурлящая, не подозревающая о его личной катастрофе. И в центре этого водоворота, как всегда, был Он. Чон Уён стоял на ступенях, окружённый свитой из таких же ярких, уверенных в себе альф и преданных бет. Он о чём-то говорил, жестикулируя изящной рукой, и все вокруг ловили каждое его слово, каждую улыбку. Высокий. Безупречно одетый в тёмно-серое пальто, которое сидело на нём так, будто было сшито прямо на его широких плечах. Волосы, тёмные и идеально уложенные, оттеняли белизну кожи и резкие, поистине аристократические черты лица. Он сиял. Буквально. Казалось, солнце, пробивающееся сквозь осенние тучи, выбирало именно его, чтобы подчеркнуть его превосходство. Хонджун сглотнул ком, вставший в горле. Его сердце колотилось где-то в районе кадыка, дико, неровно, грозя выпрыгнуть. Каждая клетка тела кричала: «Развернись! Убеги! Сделай вид, что это сон!» Он даже сделал полшага назад, к спасительной тени арки. Но тут в животе, глубоко внутри, словно эхо, дрогнуло что-то неуловимое. Не движение — его ещё не могло быть. Так, тень ощущения. Напоминание. О двух полосках. О будущем, которое уже пустило в нём корни. И он, подчиняясь не мысли, а какому-то слепому, отчаянному долгу, сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Пробивался сквозь толпу, не видя лиц, не слыша голосов. — Чон Уён! — его собственный голос сорвался с губ слишком громко, резко, грубо нарушая гармонию окружающего мира. Тот, как по мановению волшебной палочки, обернулся. Приподнял одну идеально очерченную бровь. В его карих глазах, обычно тёплых и насмешливых, мелькнуло нечто холодное — лёгкое раздражение, что его окликнули так фамильярно, без разрешения. Рядом с ним стоящие друзья замерли, с интересом уставившись на Хонджуна, как на диковинное насекомое. — Ты… — Уён прищурился, изучая его. — Ким Хонджун, да? С курса промышленного дизайна. — В его голосе скользнуло не столько узнавание, сколько констатация факта, вычитанного где-то в глубинах памяти. Он едва помнил его лицо. Просто ещё один бледный омега-заучка среди сотен таких же. — Нам нужно поговорить, — выдавил из себя Хонджун. Слова дались с таким трудом, будто каждое было вырезано ножом из его плоти. Уён хмыкнул, лениво сунул руки в карманы дорогих брюк. Поза полного, снисходительного спокойствия. — О чём? — его тон говорил: «У меня есть пять секунд. Удиви меня». Хонджун огляделся. Слишком много глаз. Слишком много ушей. Воздух вокруг Уёна был насыщен его феромонами — сегодня спокойными, фоновыми, но всё равно давящими. Хонджуну стало трудно дышать, в висках застучало. — Не здесь, — прошептал он. — Пожалуйста. «Пожалуйста». Унизительное, мелкое слово. Мольба. Альфа прищурился ещё сильнее. Взгляд его стал пристальным, оценивающим. Он, казалось, взвешивал: стоит ли тратить время на эту странную просьбу? В конце концов, он слегка пожал плечами — жест, полный превосходства, — и кивнул в сторону бокового выхода. — Ладно. Пойдём. Он не пошёл за Хонджуном. Он пошёл впереди, давая понять, кто здесь ведёт. Хонджун покорно последовал, чувствуя, как на него смотрят спины друзей Уёна — любопытно, насмешливо. Они оказались в пустом, длинном коридоре, который использовался редко. Здесь пахло пылью, старыми книгами и дезинфектантом. Тишина была гулкой, давящей, будто само пространство затаило дыхае. Стены, выкрашенные в унылый зелёный цвет, казались слишком близкими, готовыми сомкнуться. Хонджун остановился, прислонившись спиной к холодным кафельным плиткам. Его пальцы в кармане так дрожали, что он с трудом нащупал свёрнутый в трубочку тест и справку. Он достал их, и этот простой动作 показался ему вечностью. Потом протянул дрожащей рукой Уёну. — Это… от тебя, — голос сорвался на полуслове. Уён нахмурился, с лёгким недоумением взял предметы. Сначала он посмотрел на справку, пробежал глазами по строчкам. Его лицо оставалось непроницаемым. Потом его взгляд упал на тест. На две розовые полоски. Мир замер. Хонджун видел, как меняется лицо альфы. Сначала — полное непонимание. Потом медленное, леденящее душу осознание. Брови сдвинулись, губы сжались в тонкую, белую от напряжения линию. И тогда его глаза — эти обычно тёплые, насмешливые глаза — вспыхнули. Не огнём, а холодным, синим пламенем чистого, неподдельного гнева. — Ты шутишь? — спросил Уён. Его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал громче любого крика. Он был гладким, как лезвие, и холодным, как лёд. — Нет… — Хонджун опустил взгляд, не в силах выдержать этот взгляд. Его собственный голос казался ему жалким, булькающим, как вода в засорившемся стоке. — Я… это случилось на той вечеринке. Ты был в гоне. Помнишь? Месяц назад, в «Эклипсе»… — В гоне я был, — перебил его Уён, сделав шаг вперёд. Его тень накрыла Хонджуна, и тому показалось, что температура в коридоре упала на десять градусов. Голос альфы стал резким, низким, в нём зазвучали металлические, рычащие нотки. — Но ты всерьёз думаешь, что я поверю, будто это от меня? Что я, идиот? Хонджун сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль, острая и ясная, на миг прояснила сознание. — Я не с кем больше… — он запнулся, чувствуя, как предательские слёзы подступают к глазам, жгут веки. Он отчаянно глотал их, давясь. — Ты был единственным. За всю… За всю жизнь. — Последние слова вырвались шёпотом, полным стыда. Уён рассмеялся. Коротко, сухо. Этот звук был похож на треск ломающейся кости. — Ах, вот как? — он склонил голову набок, и в его взгляде появилось что-то хищное, ядовитое. — Значит, я теперь должен поверить на слово каждому невзрачному омеге, который притащит мне палку с полосками, купленную в ближайшей аптеке? Думаешь, я настолько наивен, чтобы попасться на такую дешёвую удочку? Что ты хочешь, а? Денег? Положения? Или, может, тебе кажется, что я женюсь на тебе из-за этого плода? — Он презрительно ткнул пальцем в сторону теста. Каждое слово было ударом хлыста. Хонджун чувствовал, как под его ударами рушится последние остатки его достоинства. Он поднял голову, и в его тёмных, широко распахнутых глазах, наконец, брызнули слёзы — не тихие, а горькие, обжигающие. — Я пришёл, потому что это правильно! — выкрикнул он, и голос его на миг окреп от отчаяния. — Не для денег! Не для чего-то ещё! Я просто… — голос снова дрогнул, сломался. Он вцепился в рукав своей старой куртки, будто ища опоры. — Ты должен знать. Ты имеешь право знать. Я не прошу тебя ничего. Ничего! Уён ещё несколько секунд молча смотрел на него. Его взгляд скользил по лицу Хонджуна, по его дрожащим плечам, по дешёвой одежде, словно пытаясь найти ложь, игру, расчёт. И, видимо, не найдя ничего, кроме паники и отчаяния, он разозлился ещё больше. Возможно, его бесила именно эта искренность, эта глупая, нелепая попытка поступить «правильно». Молниеносным движением он сжал тест в своей крупной ладони. Пластик треснул с тихим, но отчётливым звуком. Затем Уён с силой швырнул его в стену. Тест отскочил и упал на пол, разлетевшись на несколько частей. — Исчезни, — прошипел альфа. Его голос был полон такой ледяной ненависти, что Хонджун физически отпрянул. — И больше никогда. Слышишь? Никогда не смей втягивать меня в свои грязные, дешёвые игры. Ты для меня — ничто. Понимаешь? Ничто и никогда не был. Хонджун замер. Всё внутри него оборвалось. Сердце будто остановилось, а потом упало куда-то в бездонную, холодную пустоту под ногами. Воздух перестал поступать в лёгкие. Он просто стоял, глядя на обломки теста на грязном полу. На две полоски, теперь разорванные. Уён развернулся на каблуках — резко, энергично. И ушёл. Не оглядываясь. Его шаги отдавались в пустом коридоре гулким, окончательным эхом. Дверь в конце коридора захлопнулась. Тишина вернулась, но теперь она была иной. Не просто отсутствием звука, а присутствием чего-то тяжёлого, ядовитого, оставленного после ухода альфы. Запах его феромонов — уже не тёплый и сложный, а острый, агрессивный, как уксус — ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и отчаяния. Хонджун медленно, как очень старый человек, сполз по стене на пол. Колени подкосились. Он прижал к груди справку из клиники, смятую теперь в его пальцах. Бумага шелестела, единственный звук в кромешной тишине. И тогда, прижавшись лбом к холодным коленям, он позволил себе то, чего не делал годами. Не со времён детских обид, не со времён похорон отца, который просто ушёл и не вернулся. Он позволил себе расплакаться. Не тихо, не сдерживаясь. Громко, надрывно, с рыданиями, которые рвали грудь, с содроганиями всего тела. Слёзы текли по его лицу, капали на грязный пол, смешиваясь с пылью. Он плакал о своих разбитых мечтах. О будущем, которое только что было растоптано. О ребёнке внутри, которого уже не любил, но за которого уже было безумно, до боли страшно. О себе. О своём одиночестве, которое теперь стало абсолютным, окончательным. Он сидел так, не зная, сколько прошло времени. Пока рыдания не перешли в тихую, бесконечную икоту. Пока глаза не опухли, а голова не стала тяжёлой и пустой. В коридоре стемнело. Из окон исчез дневной свет. Хонджун поднялся. Ноги почти не слушались. Он подошёл к тому месту, где лежали обломки теста. Наклонился, подобрал их. Две полоски, теперь разъединённые. Он положил их в карман вместе со справкой. Потом вытер лицо рукавом куртки, оставив грязные разводы. Сделал глубокий, прерывистый вдох. И пошёл. Прочь из коридора. Прочь от места, где только что умерла последняя надежда на понимание. Впереди была только непроглядная тьма, и ему предстояло идти в неё одному. А в кармане, рядом с разбитым тестом, беззвучно стучало крошечное, неумолимое будущее.