Огонь мятежа.

Время на Итаке будто застыло: женихи прижились во дворце, каждый день распивая и съедая все запасы королевской семьи; Пенелопа до последнего ждёт Одиссея, даже не бросая взгляды на остальных; служанки уже успели привыкнуть к вечным рукоприкладствам. И есть Телемах. Принц, застрявший в собственной рутине. Не зависимо от того, как он менял своё расписание, всё сводилось к одному — битвы с женихами матушки и вечные тренировки с Афиной. И не то, чтобы он не мог прижиться с новым распорядком дня. Скорее его всё достало. Эвримах — самый наглый и смелый из женихов — будто заводная игрушка, каждый раз повторял одни и те же шутки про него или Пенелопу. Каждый раз принц ввязывался с ним в драку. Каждый раз выходил из неё побитым, едва ли нанёсшим какой-то урон в ответ. Каждый раз после этого дополнительно становился грушей для битья Афины. Он не видел, но всё чувствовал. Афина медленно разочаровывалась в нём. С каждым разом их тренировки сокращались на несколько минут, пока от двух с лишним часов не осталось чуть больше часа. После каждого падения желание Телемаха заниматься всем этим медленно исчезало, хотя он и пытался это скрыть. Но Афина на то и была богиней мудрости. Она всё знала. Тем не менее, тренировки продолжались. И продолжались, и продолжались, и продолжались… Ещё один порочный круг. Телемах начинал думать, что сходит с ума. Не помогало даже временно избегание всего происходящего: женихи оставались в большом зале, Афина пусть и позволила ему взять пару отгулов от тренировок, но вскоре возобновила их, а Пенелопа всё так же сидела в закрытой комнате, плетя и расплетая саван. Как бы он не бежал, рано или поздно суровая реальность догоняла его. Неудивительно, что принц в один день не выдерживает и сбегает от всего в прямом смысле этого слова. Не из Итаки, нет. Просто куда-нибудь подальше от этого бесконечного ужаса, подстерегающего его на каждом повороте дворца. Так что он идёт туда, куда ведут глаза. Город остаётся позади. Шум женихов медленно стихает. Постепенно знакомые очертания леса сменяются незнакомыми. На мгновение к нему приходит мысль вернуться назад, пока он не потерялся, но принц отбрасывает её подальше почти сразу же: так даже будет лучше. Чистый лес сменяется маленькой поляной, скрытой от яркого солнечного света листвой. Телемах на мгновение останавливается, глубоко вдыхая свежий воздух. И, впервые за долгое время, всё, что он слышит — это тишина. Птицы едва слышно щебечут где-то над ним, ветер беззвучно перебирает листья, где-то вдалеке слышится звонкий детский голос. Судя по всему, он почти дошёл до чьих-то домов у берега. Телемах вновь идёт, но уже медленно, наслаждаясь каждым шагом и мгновением одиночества. Он забывает о том, что он принц. О том, что происходит во дворце. О собственных обязанностях и желаниях, основанных на них. Забывает, забывает и забывает. В голове становится приятно пусто. Он делает ещё несколько шагов, разглядывая кроны деревьев, прежде чем тишину прервёт звонкий шлепок сандаля по плитке. Плитка?.. В лесу?.. Принц недоумённо опускает голову, рассматривая землю, внезапно прерывающуюся и переходящую в камень. Мрамор, если он захочет быть точным. Кому в лесу понадобилось выкладывать землю мрамором? Он поднимает взгляд чуть выше — алтарь, а затем статуя. Не такая большая, какие принц привык видеть в храмах других богов, да и храмом само это место было трудно называть, но на мгновение сердце Телемаха замирает, будто чувствуя божественную ауру вокруг него. Перед ним стоит мужчина, одетый в дорогие, судя по детализации, одежды, с высоко поднятой головой и волчьим оскалом, граничащим с улыбкой. В руке у него длинный меч, выставленный перед собой, а на голове, среди множества дредов, заплетённых множеством различных бусин, шлем, полностью закрывающий его лицо. Это не Арес. Принц очень редко подносил молитвы Богу войны, но его статуи запомнились ему навсегда — его изображали в броне, в отличии от того, что он видел сейчас. На нём почти не было защиты. Только дорого расшитый хитон и плащ с мордой волка. Телемах разглядывает всё это с едва ли не открытым ртом. Он привык к алтарям Афины, дорого обставленным по одному его указу, но это… Что-то новое. Алтарь зарос мхом и лозами. Принц проводит ладонью по камню, ощущая его гладкость даже не смотря на заброшенность. Желание вознести молитву безызвестному Богу вспыхивает внезапно. Настолько внезапно, что он сначала и не признаёт его вовсе. У него ничего с собой нет: ни еды, ни благовоний, ни воды или мёда. Даже меча с собой нет, чтобы поймать какую-нибудь зверушку. Да и начинает темнеть. Пенелопа наверняка его уже обыскалась — обычно после всех дел Телемах заходил к ней, чтобы проверить матушку и поговорить с ней о той или иной мелочи. Но уйти, ничего не сделав, он не хочет. Было что-то притягивающее в безымянном боге, что он не смог найти. Принц решает почти сразу: маленькая прогулка до дома и обратно, а после поймает одного-двух кроликов. Время проходит мимо него. Телемах не замечает, как он быстро возвращается домой, как перекидывается парой слов с матушкой, а после проводит как минимум час в лесу. И, когда солнце начинает медленно заходить за горизонт, на его руках находится толстая тушка кролика, которую он кладёт перед алтарём. Он не знает, что говорить. Он не знает, перед кем говорит. Да даже если бы знал, не смог бы подобрать нужных слов. Может, это и не божество вовсе. И тогда во всём этом нет смысла. Но что-то подсказывало Телемаху, что его слушают без слов. Слушают и слышат. Едва ощутимый ветер, идущий со стороны моря, слабо треплет его волосы. Птицы щебечут прямо над ним. Принц на время теряется во времени, просто сидя пред алтарём. Из мыслей его вырывает заходящий луч солнца, на мгновение ослепивший его. Принц оглядывается, а после медленно встаёт. Пора домой. Всю дорогу обратно ему чудится чей-то взгляд на спине.