Система боли

Ин Хо считал, что у него нет родственной души. Ну, потому что невозможно за всю жизнь ни разу не причинить никому физической боли. Ощущал ли он что-то в детстве, Хван не помнил. Но даже если нет, мужчину это не расстраивало. Поэтому он без угрызений совести поступил на службу в полицию. И потом, когда встретил свою жену, совсем не переживал, что ей будет мучительно больно в моменты, когда он вынужден стрелять в подозреваемых. Но всё же он старался делать это редко. Ещё реже — на поражение. Боль от связи была для него чем-то абстрактным, чужим. Он жил с этим убеждением долго. Достаточно, чтобы перестать задаваться вопросами. Иногда, в редкие ночи его будили судороги в пальцах или тупая ломота под рёбрами. Он списывал это на усталость, старую травму, недосып. Ин Хо вообще был склонен давать вещам рациональные имена. Боль без причины — это просто особенности организма, а не знак. И уж точно не чьё-то чужое решение, отозвавшееся в нём эхом. Когда он потерял работу, когда долги начали сжимать горло, идея о родственной душе окончательно стала чем-то из разряда детских мифов. В мире, где всё измеряется деньгами и выбором, не остаётся места предопределённости. И потому, когда он впервые увидел Сон Ки Хуна среди игроков, внутри не произошло ничего. По крайней мере, так ему показалось. Ни вспышки. Ни осознания. Когда это произошло в первый раз, Ин Хо даже не понял, в чём дело. И было ему совсем не до этого. Короткий укол под рёбрами, будто свело мышцу. Неприятно, но терпимо. Он поморщился, задержал дыхание, списал всё на напряжение. Остров, бессонные ночи, постоянный контроль. Тело иногда даёт сбои. Ничего необычного. Ки Хун привлёк его внимание не тем, что Хван вдруг понял: вот она, родственная душа. Нет. Ничего подобного. Он выделился тем, как отчаянно, почти безумно пытался доказать, что всё происходящее бесчеловечно. Прошлый Ин Хо, тот, что верил в справедливость, возможно, прислушался бы. Может быть, даже согласился. Но его нынешняя версия лишь усмехнулась. И почти не придала этим словам значения. В этом месте у человечности не было веса, а у протеста — смысла. Окончательное осознание накрыло Ин Хо только на финальной игре. Мужчина не сразу понял, почему мир вдруг сузился до одной-единственной точки: происходящего за стеклом и рваного болезненного дыхания в собственной груди. Боль обрушилась резко, без предупреждения. Кожа горела, мышцы сводило, суставы ломило так, будто тело пытались разорвать изнутри. Это была не та боль, что приходила раньше. Не короткий укол, не фоновая ломота. Это было что-то пульсирующее в такт каждому движению игроков. Хван наблюдал, как Ки Хун дерётся с Сан Ву и в этот момент всё наконец сложилось. Слишком точно. Слишком синхронно. Каждый удар, каждый захват отзывался внутри Ин Хо новой вспышкой боли, и между импульсом и картинкой не оставалось зазора. Он больше не мог притворяться, что это совпадение. Не мог назвать это усталостью или стрессом. Связь была реальной: жестокой, неоспоримой. Он поймал себя на том, что жадно следит за происходящим по ту сторону стекла. Внимательно, почти хищно. Как будто от этого зависело что-то большее, чем исход игры. Как будто, глядя, он мог удержать боль под контролем. Ин Хо не верил, что Сон способен победить. Для него Ки Хун был жалким слабаком. Трусом, который привык убегать от проблем. Человеком, который слишком много говорит и слишком мало действует. С каждой секундой чужая боль рвала изнутри, будто он сам находился там, на холодном песке, под чужими руками. Сон Ки Хун был его родственной душой. И Ин Хо расплачивался за каждое его действие. Ин Хо ушёл из ложи до того, как игра подошла к своему завершению. Он не хотел, чтобы ВИПы заметили, как его трясёт. Не хотел лишних взглядов и вопросов. Ничего, что могло бы выдать сбой в идеально выстроенном образе. Коридоры встретили его тишиной. С каждым пройденным шагом боль ослабевала, дрожь уходила, будто кто-то внезапно и без объяснений отключил функцию, отвечающую за способность чувствовать. Осталась только пустота. Ин Хо остановился у дверей своих апартаментов и задержал руку на панели. Всё закончилось слишком резко. Он знал эту логику: боль прекращается, когда прекращается насилие. Или когда кто-то из соперников больше не способен чувствовать вовсе. Холодная мысль возникла сама собой: Чо избавился от Сона. На короткое мгновение Хван поймал себя на том, что боится узнать итог. Если Сон мёртв, значит, связь оборвалась. Навсегда. Можно продолжать жить, как раньше, но теперь точно зная, что соулмейта нет. Но почему-то от этих мыслей становилось горько. Но Ки Хун смог удивить Ин Хо. Когда Хван узнал итог игры и то, что Ки Хун хотел покинуть остров вместе с другом детства, даже без денег, внутри шевельнулось чувство, которому он не сразу нашёл название. Любопытство, приправленное раздражением. Какой дурак откажется от такой суммы во имя дружбы. Тем более от той дружбы, которая была между Сан Ву и Соном, осталось одно лишь слово. Ин Хо привык мыслить категориями выгоды и выживания. Он видел, как люди ломаются, как продают друг друга за куда меньшие деньги. И на фоне всего этого выбор Ки Хуна выглядел абсурдным. И всё же цепляющим. Он долго рассматривал Ки Хуна, когда они оказались в одном пространстве лимузина. Сон выглядел измотанным и жалким. Ин Хо надеялся, что они больше никогда не увидятся. Ему было плевать, как в Соне отзываются его решения. По крайней мере, Хван убеждал себя именно в этом. Почему он вообще должен заботиться о чьей-то жизни? Почему должен переживать за незнакомого человека, которого не выбирал и о существовании которого предпочёл бы не знать? Он не просил ни о связи, ни о последствиях. Эта связь была навязана. Ин Хо хотелось верить, что Ки Хун продолжит существовать так же, как и до острова. Где-то вне его поля зрения. Своей серой унылой жизнью, полной ошибок. Лишь бы подальше. Лишь бы не становился источником нового сбоя. Это было эгоистично. Но Ин Хо больше не хотел испытывать боль от связи. Он привык контролировать последствия своих решений. А эта связь лишала его главного — комфорта. Выкидывая бессознательного Сона из лимузина, Ин Хо, к своему раздражению, не почувствовал ожидаемого облегчения. Вместо этого внутри осела странная тяжесть. Это чувство не имело чёткой формы, а потому он сразу же отказался придавать ему значение. И вообще, он сделал всё, что должен был. Дальше Ин Хо на несколько месяцев забыл о существовании Ки Хуна. Мир снова стал чётким и упорядоченным, без вспышек боли и необъяснимых откликов в теле. Связь молчала. А значит, Сон где-то там, снаружи, продолжал жить тихо и незаметно. Именно так, как Хван и рассчитывал. Потом всё же пришлось узнать, как у него обстоят дела. Ки Хун существовал, словно на автомате. Передвигался по городу без цели, выполнял бытовые действия механически, будто забыв, зачем они вообще нужны. Он не притрагивался к деньгам. Огромная сумма лежала нетронутой, превращаясь из награды в тяжёлый, бесполезный груз. Ин Хо это злило. Не сам факт, плевать он хотел на судьбу выигрыша. Его раздражало другое. То, что Ки Хун продолжал страдать по тем, кто в решающий момент не пощадил бы его самого. В мире, где выживает тот, кто умеет идти дальше, Сон Ки Хун упрямо застрял в прошлом, цепляясь за мёртвых, как за якорь. Встреча с Иль Намом словно вернула Ки Хуна к жизни. И Ин Хо больше не мог отделаться от желания наблюдать за Соном. Сначала это выглядело как контроль. Проверка. Профессиональная привычка. Потом — как интерес. А ещё позже Ин Хо пришлось честно признать: это стало зависимостью. Он был одержим Ки Хуном. Следил за каждым его шагом, за маршрутами, остановками, лицами, с которыми тот говорил. И вопреки всему, Ин Хо действительно хотел, чтобы Сон сел в тот злосчастный самолёт и улетел к дочери. Исчез из его поля зрения. Разорвал эту тонкую опасную линию, которая тянулась между ними, даже когда молчала. Это было бы правильно. Но Ки Хун, как всегда, выбрал противоположное. Упрямо заявил, что найдёт его. Во что бы то ни стало. Без плана, без понимания, с кем именно он собирается иметь дело. Ин Хо снова злился. На это бесконечное упрямство, на привычку Сона делать всё наперекор, на его нелепую уверенность в том, что одиночка может бросить вызов системе. Злился и одновременно ловил себя на том, что предвкушает встречу. Его это веселило. Веселила борьба Ки Хуна. То, как он два года отчаянно пытался наткнуться на Вербовщика, как цеплялся за призрачные зацепки, как его люди проверяли станции метро, улицы, лица, надеясь увидеть знакомую улыбку и услышать предложение сыграть. Это было бессмысленно. И именно поэтому завораживающе. Ин Хо всё чаще ловил себя на мысли, что хочет увидеть, чем это всё закончится. Перед началом следующего сезона игр Хван неожиданно вспомнил слова Иль Нама: играть гораздо интереснее, чем наблюдать. Мысль возникла внезапно, без предупреждения, и зацепилась крепко. Он прокрутил её в голове раз, другой и ощутил знакомое, почти забытое чувство. Азарт. Опасное возбуждение, от которого слегка учащался пульс. Наблюдать за Ки Хуном со стороны больше не казалось достаточным. Ин Хо захотел вмешаться. Спонсоры с интересом восприняли его предложение вернуть 456-го. Идея показалась им интересной: победитель, который так и не смог воспользоваться выигрышем, человек — добровольно отвернувшийся от награды. В этом была и ирония, и драматургия, и потенциальное зрелище. Ин Хо дал разрешение Вербовщику показаться на глаза ростовщикам, которых нанял Ки Хун. Он наблюдал за развитием событий с вниманием шахматиста, сделавшего первый ход. Знал, что Сон клюнет. Хвану казалось забавным, что он назначил Ки Хуну встречу в его день рождения. Тонкая ирония, почти изящная: подарок в честь долгого упрямого поиска. Он позволил себе эту мелочь. Слишком многое в их истории уже выходило за рамки разумного, чтобы притворяться, будто дата ничего не значит. В лимузине Ин Хо ещё предпринимал попытки отговорить Ки Хуна. Говорил спокойно, почти устало: забыть, вернуться, сесть в самолёт, быть отцом. Рациональные слова, выверенные формулировки. Но Сон будто не слышал. Они оба были помешанные. Ин Хо на Ки Хуне. Ки Хун на попытке остановить игры. Когда Сон уснул от усыпляющего газа, салон наполнился тишиной. Ин Хо подождал несколько секунд, наблюдая за ровным дыханием, за тем, как расслабились напряжённые плечи. Потом перебрался в салон. Сел напротив и долго смотрел на Ки Хуна. Победитель. Упрямец. Его соулмейт. Ин Хо пересел ближе. Движения были резкими, почти грубыми. Он не хотел давать себе времени на сомнения. Схватил Ки Хуна за лицо, большим пальцем надавил на щёку, раскрывая рот. Вынул вставной зуб, достал спрятанный внутри маячок. На мгновение задержал его в пальцах, рассматривая как доказательство чужой предусмотрительности. Потом так же аккуратно вернул зуб на место. Пальцы всё ещё удерживали челюсть, ощущая тепло кожи. Сон дышал ровно, беспомощно. Ин Хо поймал себя на мысли, что ему хочется вцепиться в чужие губы болезненным поцелуем. Властным, почти жестоким. Выпить дыхание. Вразумить. Заставить замолчать все эти упрямые «я найду», «я остановлю». Он замер, позволяя желанию прожечь себя, но не сделать ни шага дальше. Даже если бы Сон внезапно проснулся. Даже если бы пришёл в себя и впервые за всё это время изъявил желание сбежать, вырваться, улететь, забыть. Ин Хо бы его не отпустил. Не теперь. Не после двух лет охоты, наблюдения, выжидания. Не после того, как сам сделал первый осознанный ход. Всё зашло слишком далеко.