teen misunderstandings

      Германия была странной для Ники, привыкшего к другой жизни. Оказалось сложно привыкнуть к тому, что по воскресеньям практически ничего не работает и нельзя взять и спонтанно сходить в магазин за газировкой. Люди в Германии сильно отличались от американцев, но с этим Ники было проще справиться. Он всегда был коммуникабельным и, ему казалось, умел располагать к себе. Момент, когда он знакомился с семьёй, с которой будет жить во время своей программы по обмену, был волнительным, но эти люди были добры и выглядели очень доброжелательными. Ники было легко поверить в то, что мистер и миссис Клозе действительно любят друг друга и своего сына. У него щемило сердце каждый раз, когда он наблюдал за ними, вспоминая своих родителей.       Дома у Ники было не принято открыто демонстрировать свои чувства. Чем старше он становился, тем более прохладными становились отношения с отцом и тем меньше мама показывала свою любовь к нему, говоря, что он уже слишком взрослый для таких объятий и поцелуев в щёки и лоб. Это расстраивало. Ники был тактильным и любил своих родителей. Но щёки обжигало каждый раз, когда он пытался об этом сказать. Он знал, что для его семьи признаваться в тёплых чувствах — странно и стыдно. Его осудят.       У Клозе было не так.       Ники думал, что этот ужин-знакомство с расспросами о нём и вкусной едой — разовая акция. Им ведь нужно было произвести на него хорошее впечатление, вот и расстарались. Ники не помнил, когда в последний раз приёмы пищи для него были такими. Они не молились перед едой, много болтали и смеялись. И миссис Клозе, и Эрик, их сын, казались слишком обеспокоенными тем, что Ники мало ест и будто стесняется брать блюда со стола. Ему правда пошлось пойти на сделку с самим собой, чтобы съесть больше, чем это было принято в его семье. Семья Клозе ведь просто хотела быть доброжелательной по отношению к нему, не стоило обижать их. На один вечер можно забыть о том, как отец всегда говорил, что порядочные люди скромны, не привлекают к себе внимание намеренно и не позволяют грехам очернить душу. Обжорство и обилие вкусной еды явно не были ничем из того, о чём говорил отец, но… это всего на день.       И каково же было его удивление, когда оказалось, что такие ужины в этой семье каждый день. Встают и завтракают все в разное время, обедают на работе или учёбе, но за ужином проводят время вместе. Более того, это Ники особенно удивило, Клозе по вечерам готовили вместе. Эрик освобождался раньше, чем отец, так что присоединялся к маме на кухне первым: нарезал салаты, помогал почистить овощи и резал мясо, разговаривая с мамой. А потом приходил его отец, и готовка сразу становилась более шумной и веселой, а еще — менее аккуратной. Ники чувствовал странную робость, когда ему на второй неделе в этом доме предложили присоединиться. Эрик, обычно уверенный и весёлый, громкий и не стесняющийся задавать никакие вопросы, мялся у двери в комнату, которую выделили Ники, и явно смущался, спрашивая, не хочет ли он заняться ужином с ними.       — А твои родители не будут против?       — Нет, я уже спросил у мамы, она тоже думает, что чем больше людей участвует, тем веселее, — улыбается Эрик. — Приходи к нам, когда освободишься.       Ники пошёл сразу же, не доделав задания по языку, хотя следовало уделить им больше внимания. Он хотел полностью освоить немецкий, с которым все еще были некоторые сложности, но ему, правда, так же хотелось присоединиться к Клозе.       Он не понимал некоторую часть того, что говорили родители Ники, владевшие только одним языком, и часто путался в произношении сам, потому что у него было мало практики до этой программы в Германии. Но Эрик, чудесный Эрик, знал английский, он переводил для Ники непонятные слова и объяснял идиомы, зная, насколько они отличаются на его родном языке. Ники все ещё помнит тот вечер, когда ему пришлось признаться, что в его семье такое не принято и к плите его особо не пускали, всем занималась мама, но ему хотелось бы научиться и помочь им. Это было весело. То, как миссис Клозе хлопотала над ним и как Эрик ворчал на неё из-за того, что она смущает Ники своим вниманием.       Отец Эрика смеялся над всеми троими и удивил Ники тем, что выучил несколько новых фраз на английском, заставив сердце сжаться. Он чувствовал, что близок к тому, чтобы расплакаться из-за того, насколько они хорошие и как тепло становится на душе в такой обстановке. Ники правда держался из последних сил, не желая выставлять себя плаксой. Он много смеялся, пытался шутить сам и настаивал на том, чтобы говорить только на немецком, он ведь за этим сюда и приехал, верно?       А потом Эрик предложил ему помочь с заданием. Немного сжульничать один раз, потому что Ники, очевидно, устал. А практика с носителями в любом случае даст ему больше, чем учебник, особенно если он тверд в своём желании говорить с ними, не используя английский. Ники пришлось прикусить язык, чтобы не пошутить. Лагерь был ещё свеж в памяти, и он не хотел, чтобы это восприняли как-то неправильно, так что только кивнул. Если бы раскрыл рот — обязательно пошутил бы.       Ночью он вспоминал место, которое должно быть домом, и думал о том, что здесь ему нравится намного больше. Ники был бы счастлив, если бы на самом деле был частью этой семьи. Удивительным образом за эти две недели, всего две, он почувствовал, будто может быть важен. Им интересовались, продолжали спрашивать о том, как продвигается учеба в новой школе и были искренни в своём беспокойстве о том, сошелся ли он с временными одноклассниками и не будет ли ему слишком сложно адаптироваться. Эти люди были для него чужими, но заставляли думать о том, каково было бы оказаться их младшим сыном и называть домом это место.

***

      Ники чувствовал тоску, думая о том, что это всего на год. Два месяца пролетели слишком быстро и ему не хотелось думать о том, что так происходит всегда, когда случаеся хорошее. Время будто ускоряется, когда ты чувствуешь себя на своём месте, в комфорте и безопасности, занимаясь тем, что тебе нравится, и наслаждаясь жизнью.       — Ты такой тихий в последнее время, — замечает Эрик, когда они смотрят какой-то фильм в его комнате.       Они лежат вместе на кровати и Ники требуется вся его сила воли, чтобы не думать о том, что он чувствует тепло Эрика даже на небольшом расстоянии и о том, как это приятно. Иногда ему хотелось обнять Эрика руками и ногами, лечь на него всем телом и чувствовать его руки, обнимающие в ответ, как можно дольше. Ники было мало мимолетных объятий и того, как Эрик иногда трепал его по голове, балуясь с отросшими и вьющимися из-за этого волосами. Он не мог быть нормальным, как того требовали его родители, но пытался, правда пытался. Просто Эрик был слишком чудесным. Таким понимающим и эмпатичным, внимательным ко всему, что происходит с Ники. Выглядел он при этом как гребаное божество и Ники правда не понимал, за что ему такие испытания. То, что Эрик был настолько внимательным к нему и всегда был рад провести с ним время, только усугубляло всё.       — Просто думаю о будущем, — со вздохом отвечает Ники, решив не вдаваться в подробности.       — Ты… мог бы остаться здесь, в Штутгарде, если беспокоишься о возвращении домой, — осторожно замечает Эрик, обнимая его одной рукой.       Ники сначала замирает, но решает, что может воспользоваться моментом, если это все равно то, чего он хочет. Он придвигается ближе и немного сползает вниз на кровати, укладывая голову на грудь Эрика. Его сердце бьётся тихо и размеренно, так странно, на контрасте с собственным, которое стучит слишком громко и часто.       «Хоть бы ему хватило такта не замечать этого», — думает Ники.       — Мне всё равно особо нечего здесь делать, — произносит он вслух. — Мне, конечно, нравится твоя семья, но это лишь на время моей программы по обмену, я никто тебе и твоим родителям, а больше… Не знаю.       Рука Эрика на его плече на мгновение сжимается сильнее.       — Мои родители в восторге от тебя, ты им больше в радость, чем в тягость.       — А что насчет тебя? — дразнится Ники и смеётся, пряча за этим смехом всю свою неуверенность и страхи.       — И я тоже, — шепчет Эрик как-то совсем несмело и оставляет поцелуй у него на макушке.       Ответить Ники не успевает — Эрик подрывается с кровати, слыша, как его мама зовёт помочь со штруделем, который она готовила через вечер, узнав о том, как сильно его любит Ники. И он остается в комнате один, ошеломленный и не до конца понимающий, насколько велика вероятность, что у слов Эрика был другой подтекст и Ники просто выдаёт желаемое за действительное, неспособный справиться со своими чувствами.       Он так и сидит в комнате Эрика, не обращая внимания на фильм, в котором между персонажами, судя по всему, произошла небольшая, но особо драматичная сцена, занятый своими переживаниями. Ему стоит спуститься и помочь Эрику и его маме, как он делал это обычно, но все в нём горит от смущения и непонимания, что он должен делать теперь. Если спустится, то наверняка не сможет вести себя так же, как обычно, заставит маму Эрика волноваться, да и его отец, когда поймет, что что-то не так, будет переживать. Ники этого не хотел.       Он тихо выходит в коридор и так же тихо заходит к себе, аккуратно прикрывая дверь. У него есть как минимум час, чтобы справиться с собой и постараться надеть привычную маску. Ники давно этого не делал, давно не притворялся, с самого отъезда в Германию, но был уверен, что если постарается, то у него получится. Два месяца это не так уж много. Нужно только отвлечься, почитать что-нибудь на немецком и абстрагироваться от ситуации. Эрик наверняка относится к нему просто как к хорошему другу, он ведь сам говорил, что очень тактильный с близкими, и часто демонстрировал это, целуя маму, и даже отца, в щёку, обнимая их и своих друзей, которых видел на улице. Ники попусту переживает из-за ерунды.       От чтения его отвлекает тихий стук в дверь.       Эрик заходит в комнату, стараясь улыбаться ему, как обычно, но уголки его губ дрожат, будто это дается ему с трудом.       — Родители уедут в гости к своим друзьям на выходные, мама немного помогла с сегодняшним ужином, но остальные два дня мы с тобой будем справляться с этим сами, — говорит он. — Спускайся, поможешь мне закончить, и проводим их заодно.       Сердце Ники пропускает удар, потому что если они останутся одни дома, то все может быть сложнее. И Эрик ведёт себя странно, будто случилось что-то ужасное, и ему сложно справляться с эмоциями из-за этого.       Миссис Клозе волнуется из-за того, как они справятся, хотя и муж, и сын убеждают ее в том, что все будет в порядке, не маленьких детей одних дома оставляет. Ники решает молчать о том, что его могли и в шесть одного дома оставить, еще и повесив на него заботу о крошечном кузене. Он только говорит, что у них есть телефоны и что в случае чего ничто не помешает им позвонить. Приходится пообещать, что звонить будут не «в случае чего», а завтра и в воскресенье днём, просто чтобы сказать, что всё в порядке.       Оставшись наедине с Эриком, Ники чувствует неловкость. Они медленно сервируют стол, дорезают салат, решив обойтись всего одним, и всё это время молчат. Ники не привык к тишине, но понятия не имел, чем ее разбавить, а Эрик выглядел подавленным чем-то.       — Всё… нормально? — решает он уточнить, когда они садятся за стол.       Эрик сначала не понимает вопроса, но кивает.       — Я… прости, мне, наверное, не стоило…       — Всё нормально, — останавливает его Ники и улыбается. — Ты же знаешь, я люблю тактильность, так что… ты не сделал ничего плохого.       Эрик выглядит ещё более несчастным после этой фразы и смотрит на Ники слишком жалостливо, но кивает.       — Досмотрим фильм после ужина?       Неловкости становится меньше, но Ники не может не обращать внимания на то, что Эрик все ещё чем-то расстроен и его улыбка всё ещё дрожит, пока они просто разговаривают ни о чём.       (Они досматривают фильм лёжа уже в обнимку и ни один из них не комментирует на утро тот факт, что оба уснули под конец и провели всю ночь, обнимаясь и лёжа слишком близко друг к другу.)

***

      — Ники? — голос мистера Клозе мягкий, когда он зовёт задремавшего в гостиной перед телевизором Ники и кладёт руку ему на плечо, собираясь, видимо, немного встряхнуть. — Тебе не стоит спать здесь, если не хочешь плохо чувствовать себя утром.       Слова немного криво складываются в предложение, и Ники чудится некоторая неуверенность в них, но он ничего не говорит, только кивает, давая знать, что услышал.       — Собираешься пойти к себе?       — Нет, — Ники трет лицо руками, стараясь согнать остатки сна и не поддаться желанию действительно пойти к себе и продолжить спать. — Нет, я же вообще ночью не усну тогда.       Мужчина смеётся и подаёт ему руку, чтобы поднять с дивана.       — Тогда я сделаю нам немного чая с имбирём и лимоном, бодрит не хуже кофе.       Ники рассеянно кивает, думая только о том, что на кухню его ведут как маленького ребенка — бережно обхватив за запястье. Он не возражает просто потому, что действительно чувствует себя очень маленьким здесь, особенно в моменты, когда мистер и миссис Клозе ведут себя настолько заботливо и мило с ним. Это слишком приятно, чтобы он был против.       — Но я хотел бы поговорить с тобой, — снова говорит мистер Клозе, пока натирает лимон прямо в чайник.       Ники наблюдает за ним с любопытством, потому что вообще не пьет чай, как и остальные члены семьи Клозе. Но в этом была страсть отца Эрика — он любил чай, покупал новые купажи и знал много рецептов, хранил у себя кучу склянок с разными специями, которые, по его мнению, дополняли вкус чая. И иногда заваривал такие чаи, больше похожие на горячий лимонад, или травы, вообще не используя чайные листья, но этот запах у Ники стойко ассоциировался с лекарствами и вызывал некоторое отвращение, потому что он ненавидел болеть.       — Это касается Эрика, — продолжает мужчина. — Я просто немного волнуюсь за сына, прости старику его назойливость.       Он смеется, замечая направленный на него скептический взгляд. Только дурак мог бы назвать его стариком. От одного взгляда на него сразу становилось понятно, от кого у Эрика такое тело и любовь к спорту, а он небрежно называл себя стариком. Ники был уверен, что ему нет и пятидесяти, какая вообще старость…       — Вообще, тебя это тоже касается, ты мне уже почти как родной и я беспокоюсь за тебя тоже. У вас всё хорошо?       — Как обычно, — пожимает плечами Ники. — Смотрим фильмы, страдаем из-за немецкого, потому что Эрик понятия не имел, что учить этот язык, будучи носителем, и будучи иностранцем — разные вещи. Бездельничаем, короче, но вдвоём.       Мистер Клозе снова смеётся, передавая ему горячую кружку, и они молчат некоторое время. Ники не хочет спрашивать, что именно волнует мужчину, раз уж он затеял этот разговор сам, то и инициатива на нём.       — Эрик недавно признался нам, что ему нравятся и девушки, и парни.       Ники крепче сжимает кружку в своей руке, игнорируя то, как зашумело в ушах.       — Он не говорил, — шепчет тихо, не уверенный в том, какой реакции от него ждут.       — О том, что признался или о том, что бисексуален? — проницательно уточняет мужчина, но вздыхает, не давая Ники ответить. — Я просто хотел убедиться, что у тебя все нормально с этим, знаешь… всё еще много людей, которые относятся к такому консервативно.       — Ну, моё религиозное воспитание не смогло вытравить из меня это, а мне осталось только смириться с тем, какой я, так что можете быть спокойны, — признаётся Ники и запоздало осознаёт, насколько эти слова были пропитаны злостью на себя, родителей и всех, кто вырастил в нём эту ненависть к себе.       Возможно, ему не стоило признаваться вот так, ещё с такой размытой формулировкой, будто он давал себе шанс отступить, но Ники чувствовал себя достаточно комфортно, и если мистер Клозе беспокоился о том, как он будет относится к Эрику после этого и не гомофобен ли он… Всё должно быть в порядке.       — О, малыш, — сокрушенно выдыхает мужчина и обходит стол, чтобы обнять его, все ещё сидящего на стуле в нелепой позе. — Прости, мне следовало спросить не так. Ты… говорил об этом Эрику?       Ники качает головой, обхватывая его торс и борясь с собой, чтобы не заплакать. Как же это отличается от того признания, давшегося ему с большим трудом, и обернувшегося катастрофой.       — Вам стоит обсудить это, — бормочет мистер Клозе, поглаживая его по голове. — Мне кажется, у признания Эрика есть некоторый подтекст и причина, благодаря которой он осознал что-то в себе.       Ники шумно сглатывает, пытаясь справиться с внезапно ставшей слишком вязкой слюной и комом в горле. Прошло слишком мало времени с того момента, когда Эрик сказал, что тоже в восторге от Ники и оставил поцелуй на его волосах. Всего две недели с того момента, когда они провели два странных дня одни дома, прежде чем всё вернулось в привычное им русло.       Им правда следовало поговорить, но Ники морально не готов к тому, что на самом деле всё не так и это обычное совпадение.

***

      «Ваша образовательная программа не предполагает выездов за пределы Германии до окончания срока обучения».       Мама, наверное, расстроится, когда Ники скажет ей, что к Рождеству его можно не ждать. Ники и сам немного расстроился. Как бы хорошо ему ни было здесь, в Штутгарде, он скучал по дому и по родителям. Любовь к ним нельзя было просто стереть, сколько бы дерьма они ни привнесли в его жизнь своим консерватизмом и неспособностью любить и принимать своего ребенка таким, какой он есть, не пытаясь изменить его. Мысли о том, что он действительно скучает, даже по отцу, делали больно. Мама всегда была мягче, хоть и слушала отца. Любить её было проще, менее болезненно.       — Ники, у тебя всё хорошо?       — Да, миссис… фрау? — он запинается, запутавшись в том, на каком языке они говорят, и смущается, когда слышит смех.       — Я же говорила тебе, чтобы ты называл нас по именам, — она качает головой, но все ещё улыбается, доливая кофе в его чашку. — У тебя точно ничего не случилось? Может, я могу тебе чем-нибудь помочь?       — Всё правда в порядке, Ирма, — он почти хнычет, когда произносит ее имя, показывая, как тяжело ему дается такое неуважение, больше дурачась, просто чтобы она снова посмеялась и не воспринимала его слова слишком серьезно. — Просто предвкушаю разговор с родителями. Я не смогу приехать домой на Рождество, потому что моя программа не рассчитана на это, и мне нужно предупредить маму и отца.       Взгляд женщины тяжелеет, но Ники старается не обращать внимания на то, насколько обеспокоенной она становится. Скрывать свои отношения с родителями тяжело, когда эта тема время от времени всплывает, иногда Ники просто не может заставить себя помолчать. А иногда не понимает, что некоторые вещи не являются нормальными по отношению к детям. В конце концов, его опыт в этих вещах достаточно ограничен. Клозе не могли не замечать то, каким напряженным становился Ники, когда они говорили на некоторые темы. Связать два и два было не сложно. Но Ники не хотел, чтобы о нём беспокоились. Беспокойство родителей уже принесло свои плоды, люди в своей заботе иногда выходят за рамки.       Ники не чувствует, что достоин того, чтобы о нём беспокоились. По его мнению, он и так берет у этих людей слишком много. И он не уверен в том, что переживет, если за него снова решат, какая ему нужна помощь.       — Это пустяки, на самом деле, — он улыбается самой яркой своей улыбкой, зная, что это заставит её поверить. — Но помочь вы можете. Я думал о том, что к Рождеству стоит подготовиться заранее, подарок вам я уже выбрал, и он ждет своего часа, но я абсолютно не знаю, что подарить вашим мужу и сыну. Может, сходите со мной в торговый центр? Обещаю вести себя не как непослушный пятилетка, а как капризный десятилетка!       Ирма смеётся, и Ники доволен собой и своей пантомимой. Это то, что он умеет делать. Может быть, не лучшая вещь, которой стоит владеть в совершенстве, но плохо от этого только ему. Никому другому такая ложь вместе с паясничеством не вредит. К тому же, о помощи он не соврал, потому что правда не знал, что можно подарить мистеру Клозе. Оскар любил, кажется, все вещи, которые только могут существовать в этом мире, но выбор это не упрощало. Было сложно выбрать что-то человеку, который интересуется всем, но в то же время не выделяет ни одно из своих увлечений. У него, конечно, была пара мыслей, но хотелось убедиться в том, что подарок правда будет хорошим. О подарке Эрику Ники ещё даже не думал.       — Ты хочешь пойти сегодня?       — Если фрау позволит украсть её у мужа на один вечер, — снова улыбается Ники и вновь слышит этот смех.       Пожалуй, ему стоит гордиться тем, что у него так легко выходит смешить людей. Может, ему в клоуны податься?       Ему нравится веселить людей, даже если это единственное, чем Ники может им помочь. Он собирается выставлять себя клоуном всё то время, что они ходят по магазинам, путать Ирму с подарком, который уже ей купил, чтобы это действительно осталось сюрпризом, который не раскроется из-за её любопытства.       Он будет забавно спорить с хозяином нового чайного магазинчика, пытаясь понять, чем отличаются эти сто тысяч разных чаёв, и беспомощно оглядываться на неё, строить слишком несчастное выражение лица, играя на публику, смеша не только её, но и других посетителей магазина. Ники будет наслаждаться тем, что хотя бы так может отблагодарить её за доброту и почти материнскую заботу.       Возможно, с него немного слетит эта маска, когда миссис Клозе спросит, какие у него есть идеи по поводу подарка для Эрика. Ники правда не знает, что ему подарить. Он хочет, чтобы это было что-то особенное, такое же, как чай в красивой жестяной банке и небольшой глиняный чайничек, самый красивый из всех, что были в том чайном. Возможно, Ники не стоит признаваться ей, что Эрик действительно ему нравится, потому что это смущающе и заставляет думать не о том, что так он кажется ещё более неидеальным, чем есть на самом деле. Даже если у него будут дрожать руки, когда он будет рассматривать подвеску с настоящей ракушкой, ему стоит подумать о том, что его целью был не столько выбор подарков, сколько простая прогулка с Ирмой и возможность отвлечь её от навалившихся на работе проблем. Неважно, как она отреагирует на признание Ники, даже если это будет чистый восторг и сшибающая с ног волна тепла, которую он почувствует от неё. Даже если она скажет, что ему стоит романтично признаться на Рождество и что она позаботится о том, чтобы у них было время наедине, или если она скажет, что была бы счастлива называть его сыном, потому что он замечательный и так хорошо дополнил их семью. Ники не замечательный и прекрасно знает об этом, но все эти слова точно заставят его чувствовать больше, чем он может вынести.       Ему стоит сосредоточиться на своей основной цели. Давать что-то взамен, пусть это и будет его собственная наигранная глупость.       Но после этого будет сложно не думать о том, как странно заблестели глаза миссис Клозе, когда он признался в своей симпатии и о том, как горячо она заверяла его в том, что ему стоит поговорить об этом с Эриком на Рождество. Возможно ли, что она что-то знает и поэтому так настойчиво заверяла его в том, что и он, и Эрик будут счастливы?.. Ники слишком неуверен в себе и это всё ещё больше, чем он может вынести. Эрик ведь такой прекрасный и выглядит как кто-то вне его лиги. Чудо, что они просто знакомы и так близко общаются из-за обстоятельств. Ники не выдержит, если слова Ирмы окажутся обычной поддержкой и Эрик скажет что-то вроде: «Ты хороший друг, но только друг». Он знает, что склонен драматизировать, но его сердце правда не выдержит, ведь после этого им нужно будет ещё полгода жить вместе и поддерживать общение. Это будет неловко. И больно.

***

      К удивлению Ники, в Сочельник Клозе суетились не больше, чем обычно. В его семье подготовка шла долго и муторно, часто доходило до ссор и слёз, но здесь, кажется, все вокруг пропиталось праздничной атмосферой. Ирма и Оскар шутливо переругивались, споря о том, как лучше запечь гуся и какие специи использовать, точно ли нужно на столе столько картофеля — запеченный, кнедли и картофельный салат — и собираются ли они объесться до состояния тюленя. Ники от их попыток втянуть в споры и его отмахивался и смеялся.       — Даже не думайте втягивать меня, я хочу посмотреть на традиционное Рождество в Германии, не требуйте от американца совета в таких вопросах, если не хотите разлюбить меня.       Эрик ласково закатывал глаза, Ирма возмущалась, потому что «Молодой человек, не думай, что если сейчас канун Рождества, то я не начну прочищать тебе мозг от мыслей о том, что мы можем тебя разлюбить из-за таких глупостей», а Оскар, пользуясь моментом, таскал орешки и изюм, замоченные в чём-то алкогольном, специально для особого рецепта праздничного штоллена.       И на душе у Ники от всего этого было так легко, что казалось, что ему это просто снится.       Он забыл даже о том, насколько тоскливо было последние пару недель и о том, как сам себя извел мыслями о том, что и как будет дальше. Махнуть рукой и решить «будь что будет» оказалось проще, когда все вокруг были сосредоточены на празднике и старались вовлечь в это и Ники.       Ему бы хотелось, чтобы это было не первое его Рождество с такой чудесной праздничной атмосферой. И не последнее. Наверное, будет даже не так грустно из-за того, что у него всё это впервые, если это будет повторяться каждый следующий год.       — Смотри, погода прямо шепчет о том, что это подходящий день, — заговорщицки улыбается ему Ирма, когда утром они собираются, чтобы обменяться подарками.       Ники на это только качает головой, потому что она права, но ему все же страшно.       На улице всю ночь шел снег, все вокруг замело и заснеженный участок выглядел просто великолепно. Если бы с неба все еще продолжало немного сыпать, то вышло бы еще лучше, но Ники считает, что ему достаточно и этого. Признаваться под елью в компании родителей Эрика он все равно не планировал, поэтому решил, что свой подарок отдаст как раз в момент, когда признается. Чем не повод вывести Эрика на улицу?       Все равно до тех пор, пока рядом Ирма и Оскар, наблюдающие за ними обоими и посматривающие с этим своим хитрым и знающим прищуром, у него и пары слов связать не выйдет.       Поэтому он позволяет себе смеяться над тем, как родители Ники театрально хватаются за сердце и ругают их за якобы дорогие подарки, позволяет обнять себя и расцеловать в обе щеки, а потом уже сам подскакивает на месте, не на шутку возмущенный и взбудораженный тем, что уже ему подарили действительно слишком дорогие вещи, которые он просто не может принять.       В его чайном наборе и паре практически собственноручно собранных сережек не было ничего запредельного, в отличие от дорогих и очень красивых книг на немецком, наручных часов, которые даже выглядели как-то, на что он сам никогда не смог бы заработать, и фотоаппарата, одного из недавно вышедших, о котором Ники упомянул лишь раз и предпочел забыть, потому что это глупо.       — Ники, отказываться от подарков невежливо, мы видели, насколько ты любишь читать и как ты смотрел на эти часы, когда мы с тобой выбрались по магазинам, — смеется Оскар. — Я от твоего подарка не отказываюсь, даже если знаю, сколько точно он стоит и что ты потратил больше денег, чем следовало бы.       Ники заливается румянцем, потому что это… правда? Ему нравятся книги, но он сам обычно покупает себе букинистику, содержание не меняется от качества книги и количества рук, через которые она прошла. И он любит красивые вещи. Именно поэтому потратил на подарки больше, чем можно было бы считать разумным. Это его проблема на следующие пару месяцев, не на всю жизнь, в любом случае.       — Эрик, — глубоко вдохнув зовет он, после того, как Эрик распаковывает подарки от родителей и обнимает их в благодарность. — Я лопну от ужаса и нетерпения, если не отдам тебе подарок прямо сейчас, но… ты не хочешь выйти на улицу?       Эрик растерянно моргает, но кивает, даже не замечая, как взволнованно переглянулись его родители. Ники одними губами просит их не подглядывать, потому что ему будет нестерпимо стыдно, если за тем, как он позорится и запинается, будет наблюдать не только Эрик. И получает в ответ два очень важных и убедительных кивка, которым не верит ни на грамм.       — Это что-то особенное? Почему на улице?       — Мое сердце для тебя достаточно особенное? — нервно смеется Ники и задирает голову, когда чувствует, что ему на нос падает снежинка.       Словно по заказу.       — Прости, я нервничаю, — бормочет он, стараясь не обращать внимания на то, как покраснели щеки Эрика и на то, что на улице правда пошел снег.       Пока они стоят в расстёгнутых куртках поверх пижам, в небрежно обутых на босые ступни тапках, которые обычно используют, если нужно дойти только до машины.       — В подарке ничего особенного, — говорит Ники, протягивая небольшую коробочку. — Я просто… Очень волнуюсь, на самом деле, потому что мне очень хорошо здесь и я вроде как не хочу ничего испортить, как уже сделал это со своей семьёй, в которой отец тихо меня ненавидит, а мать смотрит так, будто я давно сдох и она видит призрака, слишком уж скорбно.       Эрик машинально принимает подарок из его рук и делает шаг вперед, собираясь одновременно перебить его и обнять, судя по открывшемуся рту и неуверенно поднимающейся руке.       — Я гей, — выдыхает он. — И большую часть времени рядом с тобой думаю о том, за что Господь меня так ненавидит, если посылает такие испытания. Пожалуйста, я правда боюсь все испортить, если ты просто гипердружелюбный и мы с Ирмой надумываем, пусть все останется как прежде и мы не будем вспоминать о моей глупой влю–       — Не тараторь, — внезапно фыркает Эрик, а потом смеется. — Прости, прости, я просто чувствую, что если не засмеюсь, то точно расплачусь, я почти месяц пытался понять, есть ли у меня хоть какой-то шанс, даже к маме с папой пристал.       Ники издает нервный смешок, прежде чем наконец сделать шаг на встречу Эрику.       — Я тебя люблю, — произносят они почти одновременно.       В начале Ники будет совсем не рад тому, что и Ирма, и Оскар все же подглядывали за ними, потому что это действительно было слишком неловко, но спустя годы он безмерно благодарен им за то, что они решили заснять этот первый поцелуй, очень неловкий и самый важный и для Ники, и для Эрика. Это его любимая совместная фотография. Отвратительного качества, немного смазанная и чуть пиксельная, но все еще пропитанная той волшебной атмосферой праздника, со снежинками, кружащими вокруг них, встрепанных и слишком домашних для такой погоды.