ромашки

Он свернул вправо, пол под его осторожным, тщательно спланированным шагом коротко скрипнул, но этого звука оказалось недостаточно, чтобы привлечь внимание противника. Нужно было пройти еще одну комнату, но Гоуст начинал чувствовать, что не справится: она была где-то рядом, преследовала каждый его шаг, и возможно, он окажется схвачен быстрее, чем успеет отреагировать. Слева раздался глухой звук удара, он дернулся в сторону — и это оказалось ошибкой. — Запрашиваю подкрепле… — успел прошептать он в рацию, и тут почувствовал удар в ногу. Гоуст повалился на пол. — Ты схвачен! — раздался торжественный возглас. Нет, он еще был в состоянии действовать — рванул в сторону, потянулся было за оружием, которое выронил при падении, но на грудь надавили, потом схватили за волосы, Гоуст зажмурился… — Я выиграла! Он распахнул глаза и увидел, как Дейзи, усевшаяся ему на грудь, гордо сжимает в руках розовый игрушечный пистолетик. Ее рот, полный молочных зубов, расплылся в довольной улыбке. Гоуст тяжело выдохнул и развел руками в сторону. — Я так долго тренировался, Дейзи… — Я слишком хороша, — она вздернула подбородок, на который утром они налепили пластырь-звездочку. — Да, ты трен… трен… — Тренировался, — Саймон мягко подсказал нужное слово, на что получил возмущенный взгляд. — Я так и сказала. Тренреровался. Но этого было, — она набрала воздуха в грудь и произнесла по слогам: — не-до-ста-то-чно! — Тогда тебя пора повысить в капитаны. — Нет, — практически неразличимые на ее лице брови грозно нахмурились. Гоуст искренне испугался. — Я хочу быть охотницей. — Как скажешь, малютка, — охотно закивал он головой. — Охотница Райли, разрешите подняться? — Вставай, жалкий воин, — Дейзи спрыгнула с его груди, торжественно подняла руку в воздух и продекламировала: — Я, великая охотница Райли, окажу… сделаю тебе жалость и я… прощаю тебя! Ты можешь встать и поклониться своей… обольстительнице! Гоуст сглотнул. — Освободительнице? — Я так и сказала, папа, хватит перебивать! — Конечно, — Саймон послушно закивал, боясь на себя навлечь гнев суровой охотницы. Какое-то время она еще покружилась на месте, говоря под нос неразборчивые заклинания (Саймон так и не понял, играли они в солдатов, охотников или волшебников, и зачем он все-таки согласился на уговоры дочери и купил ей этот розовый пистолетик), и Гоуст успел с тяжелым полувздохом-полустоном подняться на ноги. У него начинала болеть спина, и ортопедический матрас, который недавно они заказали на дом, мало помогал в его ситуации — у военных на пенсии боль приобретала хронический характер. Он отряхнул домашние спортивные штаны, хотя пыли на них никакой не оказалось, и уставился на танцующую на месте Дейзи, не зная, что с ней теперь делать: опять играть? оставить с игрушками? Помощь пришла незамедлительно. Пол заскрипел, в дверном проеме показалась фигура — это был Джонни с зажатым в руках кухонным полотенцем и тарелкой. — Мелкая, — позвал он, но не получил ответа. Они с Саймоном молча переглянулись. — Дейз! Принцесса, прием? — Дейзи, тебя папа зовет, — Гоуст накрыл макушку дочери широкой ладонью и ласково растормошил светлые волосики. — Я читаю заклинание, — отмахнулась она от них обоих. — Сейчас дочитаю и… — Нет, так дело не пойдет. — Джонни сунул в руки Саймону тарелку, перекинул полотенце через плечо и одним сильным движением подхватил Дейзи с пола. — Поймал! Все! Идем есть, капризная кочерыжка! — Не-ет! — завопила она и задергала ногами. — Ты испортил игру, папа! — А ты испортишь себе живот, если будешь питаться одними конфетами и пропускать обеды! — в его голосе строгость сочеталась с невозможной, всепоглощающей нежностью, и Саймон против воли застыл на месте, просто любуясь этой маленькой сценой, вслушиваясь в то, как Джонни ловко обходит все капризы Дейзи. Они вышли в коридор, и Соуп коротко обернулся назад, бросил на Саймона взгляд — мол, ты идешь? На кухне Дейзи успокоилась, потому что придумала новую игру: Джонни уверил ее, что магические силы нуждаются в регенерации (она очень нахмурилась, когда услышала это слово и одними губами попробовала его повторить), и когда она доест овощной суп, то сможет придумать еще более сложное заклинание. Теперь Дейзи так усердно орудовала ложкой, что Саймон испугался, не подавится ли она. Но все было хорошо. Джонни, как будто почувствовав его напряжение, положил ему ладонь на плечо и легонько сжал. Только тогда Саймон позволил себе выдохнуть. Честно, он давно забыл о том, что такое отдых. В молодости это понятие еще как-то укладывалось в его голове — был отпуск, увольнительные, хотя и тогда он практически никогда не мог полноценно отдохнуть из-за кошмаров, панических атак и общего стресса. Когда они с Джонни съехались, Саймон научился простым занятиям, позволяющим расслабиться: сесть возле телевизора, полежать в ванной, почитать книгу, а потом уснуть на диване. Их жизнь вдвоем была тихой и неспешной, полная противоположность той жизни, к которой они привыкли в 141-ой. И все в целом шло своим чередом, пока… Саймон с тяжелым, неизменным болезненным чувством в груди посмотрел следящему за дочерью Джонни в висок — там был глубокий, грубый шрам, на котором не росли волосы. Ров, траншея, линия жизни и смерти, которую уже никогда не стереть. Пока не случился тот страшный день. Все тогда перевернулось. Если Саймон не был в больнице, возле лежащего в коме Джонни, то оказывался в пустой квартире, где он больше никогда уже не смог отдыхать так, как раньше. Диван, телевизор, книги — все покрылось толстым слоем пыли. Когда Джонни поднялся на ноги, они купили дом. Это был небольшой двухэтажный коттеджик — типовая постройка из красного кирпича, с крохотным садом и озером в двух минутах ходьбы. Шотландия, Дамфрис. Сельская местность, умеренный климат. Все, что нужно для восстановления после пули Макарова и двухнедельной комы. До медицинского центра можно было доехать на машине за двадцать минут, и Саймон, взвесив все за и против, поставил тонущего в депрессии Соупа перед фактом — они бросают все и переезжают в новый дом. Это пошло на пользу им обоим, и все-таки Гоуст каждый день проводил как на пороховой бочке. Все никак не мог успокоиться, поверить в то, что сейчас все хорошо, что Джонни жив, что ему можно отпустить контроль и попробовать практически с нуля построить жизнь, которую иной человек назвал бы абсолютно простой, даже непримечательной историей. Дом, сад, немецкая овчарка, вечера перед камином. Так пролетело пять лет, Джонни стукнуло тридцать один, Саймону — тридцать шесть, и когда они похоронили овчарку Райли, то почувствовали, что в доме, во всей их жизни в целом, чего-то не хватает. Кого-то. К этому решению они шли, казалось, все семь лет своих отношений, оно зрело, крепло, обрастало все большим количеством аргументов «за», пока, наконец, в их жизни не появился он: маленький сверток с младенцем, который Гоуст держал так осторожно, как не держал ни одну гранату. Это был Гэри, старший. Дейзи — второй сверток, который случился некоторое время спустя, после тринадцати лет совместных размышлений. Саймон ни разу не пожалел ни о первом, ни о втором ребенке, но вместе с их появлением окончательно потерялся в каждодневных заботах. Отдых, несомненно, был: например, когда все они собирались у телевизора, включали «Гарри Поттера» и два часа слушали, как Гэри повторяет наизусть выученные реплики. Или когда все укладывались спать, и Саймон наконец доставал книжку, которую целый год пытался дочитать до конца. А недавно он увлекся вязанием. Соседка, старенькая, но очень активная для своих лет миссис Норрис притащила Саймону целую стопку журналов для вязания, и он, пускай сначала отнесся скептически, но теперь занялся этим с настоящим энтузиазмом. Джонни только хихикал в кулак, но никак не комментировал — нашелся еще, сам-то от плиты не отлипает, с головой ушел в кулинарию. В конце концов, Саймону было позволительно быть немного странным: в свои пятьдесят четыре года он не страдал алкоголизмом, не ездил на рыбалку, не ходил налево, был добропорядочным гражданином и имел полное право на «женское» хобби. Гэри был непростым ребенком хотя бы потому, что был их первым. У него были громадные голубые глаза, темные всклокоченные волосы, его маленькие ручки водили по шрамам на лице Гоуста с невероятным восторгом, пока беззубый рот пытался произнести свое первое «папа». Саймону казалось, что эта новая нежность, любовь, радость, волнение, трепет — чересчур. Казалось, он не справится. Но каждый раз, когда его посещали сомнения, плечо мягко сжимала чужая рука. Джонни был рядом. Саймон был, наверное, не самым плохим отцом: неловким, таким, который может замереть перед тобой и две минуты думать, как ответить на вопрос «А почему у меня нет мамы?», но очень, очень нежным, осторожным, читающим сказки на ночь и старательно изображающим голосом и муравья, и волка, и поросенка. Джонни был бурей: он таскал Гэри на спине, с воплями носился с ним по дому, громко ругался из-за компьютерных игр, а потом засыпал с ним в обнимку, организовывал самые крутые дни рождения, чтобы Гэри завидовали дети со всей школы, умел быть и строгим, и любящим, и принимающим, и… совершенно любым. Саймон мог только молча восхищаться и бесконечно любить — потому что да, это его Джонни прыгнул в пруд, чтобы достать утонувшего утенка Гэри, да, это его Джонни нарисовал плакат на первый футбольный матч Гэри в начальной школе, это его Джонни смог спустя несколько бессонных ночей понять, почему их дочь-подросток Гарриет чувствует себя дискомфортно, когда к ней обращаются по имени и дарят платья на выпускной. Эта тема стоила Саймону седых висков. Он никогда ни в чем таком не разбирался: наверное, он был геем, но как там в целом поживает квир-сообщество его не сильно беспокоило. Спасибо, что разрешили сыграть свадьбу — на этом все. О существовании лесбиянок Саймон знал, о бисексуалах — ну да, это было похоже на Джонни, а остальное до поры до времени его не касалось. — Она трансгендер, — как-то ночью сказал Джонни, повернувшись к нему лицом. — Он. Саймон включил торшер, почувствовав, что сейчас происходит что-то серьезное, и посмотрел Джонни в глаза. — Это как-то связано с трансформерами? — поинтересовался Гоуст спустя продолжительное молчание. — Господи Иисусе, Саймон, — Джонни закрыл лицо ладонями. — Это когда… типа, биологический пол не совпадает с гендером, понял? Саймон долго и усердно думал. — Такое бывает? Что нам делать? Это можно вылечить? — Не знаю, — Джонни перевернулся и уткнулся лицом в подушку. — Откуда мне знать! Но надо что-то точно делать. Надо с ней поговорить. С ним. — Получается, у нас сын, — Саймон пожевал губу. — Значит, все-таки можно подарить ему набор с танками на новый год? — Я тебя люблю, Саймон, ты знал? — пробурчал Джонни в наволочку. Надо было видеть лицо их сына, когда Джонни впервые назвал его «Гэри». Так, совершенно просто, между делом: «Гэри, подай, пожалуйста, чайник». Джонни был чудесным отцом. Он изучил все, что только нашлось в интернете, отыскал нужного специалиста, клинику, и в конце концов прочитал Гэри настоящую речь: они втроем собрались в гостиной, Гэри посадили на диван, Джонни встал перед камином, Саймон — где-то сбоку, и вот все полчаса Джонни говорил и говорил, пока Гэри хлюпал носом и периодически бормотал слова благодарности. Саймону дали слово только в конце, он откашлялся и пробасил: — Мы тебя очень любим. Все будет хорошо. Мы тебя принимаем, Гэри. Я горжусь. Тобой. Очень. Но виски у него все-таки поседели. Гэри правда был непростым ребенком. Не из-за своей трансгендерности, — это оказалось меньшим из зол — но из-за своего длинного языка и ершистого, как у сложного подростка из американский фильмов характера. Он научился громко хлопать дверьми и до слез ругаться с Джонни, игнорировать и закатывать глаза на Саймона, сбегать из дома с очередной компанией патловолосых скейтеров, возвращаться домой после вечеринок в четыре часа утра, и все это он успел сделать до достижения восемнадцати лет. Саймон вспоминал себя в его возрасте и пожимал плечами — он вел себя еще хуже, но его били, и перед глазами у него никогда не было адекватного образца для поведения. У Гэри же было все: дом, любящие и принимающие родители, игрушки и гаджеты, маленькая сестренка и аквариумные рыбки. Не жизнь, а сказка. Но Гэри, казалось, ничего не ценил. — Мы слишком его баловали, — как-то пожаловался ему Джонни. — И он привык, что весь мир крутится вокруг него. — Ты не виноват, Джонни, — Саймон покачал головой. — У пацана просто переходный возраст. Гэри бунтовал, бесился, обижался, дрался, но постепенно становился совершенно другим человеком. К восемнадцати годам он превратился в маленькую копию Джона Мактавиша: саркастичный, позитивный, болтливый; а от Саймона ему досталась неуклюжесть в социальном взаимодействии и любовь к книгам. В частности, к медицинской литературе. — Я буду военным медиком, — заявил однажды Гэри, важно усевшись во главе кухонного стола. Соуп прекратил есть и издал несчастный вздох. — Я все решил! Это не обсуждается. Я нашел военно-медицинскую академию, куда можно поступить после медицинского колледжа. — Медиком — пожалуйста, — Джонни со звоном положил ложку на стол. — Но военным медиком — ни за что. — Это нечестно! — Гэри вскочил на ноги. — Вы оба служили, а мне нельзя? У меня школьный рекорд по Counter-Strike! Я стрессоустойчивый, спортивный, выносливый, умею импровизировать… — Видишь этот шрам? — Соуп повернулся к Гэри той стороной, на которой был шрам от злосчастной пули. — Джонни, — подал голос было Саймон. — Прошла бы в сантиметре правее, и твоего папы бы не было! Я не позволю тебе работать в той сфере, где ты каждый день будешь рисковать жизнью. Иди в медицину, на здоровье. Будешь каким-нибудь кардиологом. — Ты просто был невнимательным, поэтому в тебя попали, — фыркнул Гэри и скрестил руки на груди. На кухне повисла тишина. Саймон почувствовал, как будто его по голове чем-то ударили. — Он был очень внимательным, Гэри, — рявкнул вдруг он и уставился на сына. — И я тебе не позволю в таком тоне разговаривать с отцом, даже если ты с ним не согласен. Глаза Гэри тут же налились слезами, он вскочил с места. — Нечего на меня орать! — и удрал к себе в комнату. Была у него еще одна черта характера, доставшаяся от Джонни Мактавиша — упрямство. Непробиваемая твердолобость. Больше с родителями он карьерные предпочтения не обсуждал, но днями напролет пропадал в библиотеке, а книжные шкафы в его комнате наполнились научной литературой и военными мемуарами. Саймон не знал, что испытывать по этому поводу. С одной стороны — гордость, потому что сын шел практически по их стопам и хотел работать в околовоенной сфере, с другой — бесконечный страх и тревогу по обозначенной за тем ужином причиной. Гэри могли убить. Его могли взять в плен, покалечить, с ним могли жестоко обойтись, потому что он трансгендер, — одним словом, все это стало еще одной причиной, по которой Саймон стал седеть. Джонни тоже сдавал позиции: в его темных, отросших по плечи волосах стали проглядывать серебряные пряди. Дейзи на фоне всех этих бесконечных переживаний была единственным островком спокойствия. Она была веселым, немного капризным, как все дети в пятилетнем возрасте ребенком. Очень любила слушать сказки, придумывала себе игры, в которых была то принцессой-драконом, то солдатом без ноги (и поэтому ползла по полу), то охотницей, то феей с кошачьими ушами. Джонни с Саймоном скучать не приходилось, каждый должен был с ней хотя бы раз в день поиграть, но в остальное время она спокойно справлялась сама: садилась на полу в комнате, доставала игрушки, отрывала им головы, и когда Саймон с содроганием спрашивал, чем это она занимается, с невозмутимым видом отвечала: — Это королевская казнь, папочка. У Дейзи были светлые пушистые волосики, очень активно двигающиеся бесцветные брови и платья на все случаи жизни: Джонни отрывался, потому что с Гэри не получилось. На сайте с платьями для девочек у него был премиум аккаунт и больше десяти тысяч накопленных бонусов. Саймон любил проводить с ней время. Причесывал послушные волосы, делал ей два смешных хвостика, держал перед ней зеркальце, когда она наносила блестки себе на щеки — и даже подставлял собственное лицо, когда Дейзи приступала к своей любимой игре. «Лечим бобо». Каждый шрам Гоуста покрывался толстым слоем розового аквагрима, из-за которого следы порезов на его коже становились еще очевиднее. Саймон не жаловался. Из шрама на виске Джонни Дейзи делала зеленый стебель, а вокруг глаза рисовала ромашку. — Теперь не болит, спасибо, принцесса, — говорил Джонни. Но Саймон знал — болит. Еще как болит. Даже спустя тринадцать лет после ранения Соупа донимали мигрени. Конечно, они случались не так часто, как раньше, но все равно — Саймон переносил это одинаково тяжело, волновался, не мог найти себе места, звонил в скорую, если все становилось хуже обычного. Ему все еще снились кошмары: в них пуля Макарова пролетала на сантиметр правее. Он просыпался с вскриком, искал Джонни в скомканном одеяле, находил. Долго, иступлено целовал шрам на виске, пока боль в груди не сменялась спокойствием и уверенным знанием: он рядом. Джонни здесь. И вот, когда ладонь Джонни сжала его плечо, а Дейзи отодвинула пустую тарелку овощного супа, Саймон смог выдохнуть. Все было хорошо.