Поцелуи

      Ятен чувствовал себя загнанным в клетке, абсолютно бесполезным. Преданным. Он бестолково метался по дому, не зная, куда бежать, что делать. Да и какой в этом смысл? Где Сейя? Он не имел понятия. Из-за Усаги ему окончательно сорвало крышу. Где Тайки? И он туда же! Помчал к своей Мицуно под каким-то до тошноты дурацким предлогом. Он, всегда эмоционально ровный и рациональный, скрывает свои чувства лучше взбалмошного Сейи, но Ятен не тупой. Никто из них не думает о принцессе. Они забыли, зачем прилетели на Землю, забыли свой долг. Думал ли Ятен, что они когда-нибудь так подведут его? И думал ли он, что он тоже — ТО-ЖЕ — на волосок от такого же шага?       Ятен вцепился в волосы, всегда лежащие в тщательном порядке. Он готов был рвать на себе эти чертовы живописные волосы, честно, ведь он больше не знал, что с собой делать. И если бы не звонок в двери, Ятен бы точно себя покалечил в полном бессилии, однако дурацкая трель заставила его метнуться к входной двери.       — Кого это там черт принес? — сквозь стиснутые зубы процедил он, яростно открывая замок.       Легче перенаправить свои ярость и отчаяние на кого-то другого, и Коу отпирал двери с нетерпением, с шумом, словно толкая патрон в ствол и дергая затвором. Но весь его запал на мгновение растворился, стоило ему увидеть визитера. На пороге стояла Айно. Мокрая как курица, жалкая, продрогшая. Ее голубой хлопковый сарафанчик в белый цветок лип к острым коленям, глаза казались огромными на бледном лице, когда-то слепяще-золотистые волосы превратились в сосульки. Что может быть слаще Минако Айно в таком убогом состоянии? Ятен дернул ее на себя, и Айно очутилась в коридоре. Она тут же залила дорогущий ковер ручной работы, который Ятену привезли аж из Турции, но оно того стоило.       — Ты! — выпалил Ятен и чуть ли не поволок Айно на кухню, откуда только что сам постыдно сбежал.       Минако, на удивление, притихшая, молча позволила протащить себя по коридору и толкнуть на стул. Ее треклятые глаза казались огромными, как блюдца, но страха в них не было.       — Ты, наверное, пришла сказать, где этот предатель, да?! — разъяренно спросил Ятен, продолжив метания по кухне.       Минако медленно покачала головой, зябко обнимая себя за плечи. Ей холодно, черт возьми! Но какое ему дело? Ему нравится, что ей холодно.       — А я и сам знаю, Айно. Он с Цукино. С этой глупой девчонкой, на которой свет клином сошелся. Преданно подрабатывает временной жилеткой, пока она ждет своего ненаглядного из Америки. Или ты хочешь рассказать мне, где Тайки?       На этот раз Айно даже покачать головой не потрудилась.       — А он — с Мицуно. Нет, конечно, он сказал по-другому. Он пошел в лабораторию, так? А в лаборатории Мицуно. И если бы она пошла в конюшню или в салон красоты, он бы отправился туда.       Айно продолжала немо пялиться на него со своего стула. Ятену хотелось вцепиться уже в нее, но сил не было. Даже если он думал, что способен причинить ей боль, он знал, что никогда не сможет по-настоящему ее ранить. И сколько бы он ни вопил, что ненавидит ее, в нем бурлили совершенно противоположные чувства, за которые Коу от себя чистосердечно, до привкуса желчи тошнит.       — Зачем ты пришла сюда? — продолжал биться в истерике он, и застывший, измученный взгляд Айно заставлял его гореть синим пламенем, ее жалкий вид отдавал дрожью по его спине.       За окном дождь, но не ливень. И сколько Минако стояла под его дверью, чтобы вымокнуть до нитки? На ней не осталось но одного сухого лоскутка. Ее руки были ледяными, когда он тащил ее на кухню. Как она вообще смогла преодолеть онемение и все-таки позвонить в звонок? Прекрасно зная, что ждет ее за этой дверью?       — Убирайся, Айно, никогда сюда больше не приходи. Я не открою. Я — не они. Я помню, зачем я здесь. Я помню, ради чего я остаюсь на Земле. Терплю это уродство, этих людишек, это… это всё! — он хотел бы звучать решительно, честно, хотел бы сказать, что терпит и ее, но получалось зло и жалко. Потому что он врал, ВРАЛ!       Ятен знал: он вышвырнет Айно за порог и возненавидит себя еще больше. Если бы она была высокомерной, язвительной, капризной, ему было бы проще. Но в лице Минако он словно мазохистски отшвыривал от себя все самое лучшее, что может быть: нежность, заботу, симпатию, надежду на счастье, откровенность. Открытость. Глумился над этим. Прикрывался жертвой и долгом. И от этого становилось еще гаже.       — Неужели ты меня любишь?! Вот такого, да?! — он безумно дернул ее за плечи вверх и встряхнул; девичья кожа под его руками предательски потеплела, словно он и не был холоден как лед. — Скажи, что тебе это нравится! А я такой, я такой! Я вовсе не тот слащавый мальчик с плаката! Эти сопливые песенки про любовь и надежду!.. Я не верю в них.       На ресницах Айно наконец задрожали слезы, и Ятен невольно ослаб. Он должен добить ее, должен. Он слишком запустил ситуацию, слишком выдал себя, и если не вырвет все с корнем…       — Ты как всегда ошиблась. Ты мне не нужна.       Он не толкнул ее, а скорее оттолкнулся от нее сам, однако Айно пошатнулась. Ее взгляд впервые упал на пол. Почему она не кричит? Черт возьми, ведь это Минако Айно. Она готова не затыкаться сутками напролет, изводить всех вокруг ненужным ультразвуковым трепом. Что сейчас-то с ней не так? Ну и ладно! Пусть убирается! Пусть даже не смеет думать, что он… что они могли бы…       Он врал ей от первого до последнего слова, но она признала только одну ложь.       — Ты бы не смог написать такие песни, если бы не верил в них, — медленно покачала головой Минако, не поднимая на него глаз. — Не смог бы так петь.       Айно поплелась в коридор, и Ятен взвыл. Не вздохнул, не застонал, именно взвыл — в полнейшем отчаянии. Потому что вот он, хреновый, подлец и трус. А Сейя и Тайки — хорошие. Милуются со своими девчонками, делая вид, что останутся с ними навсегда, обманываясь сами, безбожно лгут им, осыпают ворованными ласками, вплетаются им в сердца, словно не зная, что вырвут их, раздерут на части, как и себя — на клочки. А он — урод и сволочь. Он Айно не щадит. Не льет ей в уши медовые речи про невозможное. Не заглядывает ей в доверчивые глаза, не кладет ей на колени ладони, не убаюкивает поцелуями, хотя только и мечтает об этом. Небо его разрази, ОН ТОЛЬКО ОБ ЭТОМ И ДУМАЕТ!       И теперь никогда, никогда он не узнает, что значит быть хоть чьим-то… быть её…       — АЙНО!.. — Коу кинулся за ней в коридор и застал у лестницы.       До двери — не больше десятка шагов, однако расстояние кажется крошечным. Мгновение, и Минако уйдет навсегда. При всем своем упрямстве и незлопамятности, она не позволит себе позвонить в его дверь еще раз. И ему придется жить с этим. Жить и понимать, что самое лучшее, самое желанное прошло мимо, и его существование пусто. Не на что опереться. Нечего вспоминать. Он поступил правильно, но все обесценил. Себя. Минако. Свою принцессу. Она никогда не простит его, если узнает, как жестоко он поступил.       — Айно…       Минако обернулась. Ее голубые глаза все еще были слепы от переживаний. Ятен бросился к ней и, захватив ее лицо в ладони, принялся осыпать поцелуями. Тысячами бессознательных поцелуев — в мокрые волосы, в ледяной лоб, в пылающие губы, в шею. По поцелую — за каждое грубое слово, за каждый колючий взгляд, за каждую слезинку, что она пролила из-за него. Ему даже жаль, что он совершенно не умеет целоваться…       И отчаяние, как волны, начинает отступать, и поцелуи становятся медленнее, вдумчивее. Ятен начинает понимать, как и где остановиться губами, чтобы сказать все, что у него на душе и в сердце, как скользнуть по девичьей коже, где прильнуть и коснуться ресницами. И Минако, которая никак не сопротивлялась, с готовностью принимая его ласки, словно созданная для них, для него, учится поцелуям вместе с ним.       Наконец, ее губы захватывают Ятена полностью. Сердце колотится в груди, как у испуганной птицы. Сейчас он готов даже умереть, но его руки сами собой перемещаются на девичью талию. Она такая хрупкая. Ятен всегда старался не думать об этом, о том, какая Минако на самом деле хрупкая и ранимая, а теперь его существо, кажется, занято только этим. Ему было просто удобно принимать Айно толстокожей, непробиваемой. У-доб-но. Уже не до удобства.       Минако ХРУПКАЯ. Ей нельзя делать больно.       — Я люблю тебя. Я ненавижу себя, но люблю тебя, Айно. Понимаешь?       И Минако кивает, не распахивая глаз, захваченная новыми чувствами.       Они стоят так долго-долго, пока Минако окончательно не согревается в его руках. Ее кожа все еще пахнет дождем и легкой парфюмерной отдушкой, но Ятену кажется, что так пахнет счастье.       Что там дальше? Никто не знает. И Ятен — тем более. Однако сердце его бьется ровно и уверенно, лишь время от времени сбиваясь с ритма…