Приятная усталость

      Тяжко выдохнув, энутроф отводит взгляд, пока женщина пред ним продолжает рассыпаться в благодарностях. Пустяки. Так бы поступил каждый, у кого есть хоть немного милосердия и любви в сердце. Но женщина все не унимается, настаивая на своём.       — Ох, спасибо вам огромное, — руки ее дрожат, но она всё же находит им пристанище на детской головке, которую прижимает к себе, пока ее несмышленый сорванец непонимающе хлопает глазками, искренне не осознавая, что произошло, и как мать испугалась за него. — Я настаиваю, позвольте вам отплатить, — Руэль подле него тут же широко ухмыляется, но Альберт не дает вставить ему ни единого слова.       — Пустяки, ничего не нужно, — пнуч друга локтем в бок, да удовлетворённо хмыкая, когда тот ойкает, мужчина уже разворачивается, чтобы уйти, но женщина вновь начинает ту же песнь.       — И всё же, — одна ее рука хватает энутрофа за рукав, а глаза смотрят так перепуганно и умоляюще, что ему требуется усилие, чтобы настоять на своем. — Позвольте вас хоть накормить, — но в ответ лишь качание головой, цоканье Руэля, который, непременно, после будет ворчать о том, как его друг мешает ему обогатиться, и очередная попытка уже отделаться от излишне благодарной мамочки.       — За ребенком лучше следите, вот что будет нам наградой, — по правде говоря, такие родители раздражают даже его, ибо бросают чадо без присмотра, а потом рыдают, рассыпаются в благодарностях, и это в лучшем случае, ежели подле их корзиночки окажется кто-то достаточно великодушный и неравнодушный, чтобы вовремя оттащить за шкирку.       — Непременно, но, уж простите меня, замечу, что детей у вас своих нет, иначе бы знали, что это нечто на грани невозможного, — женщина, тем не менее, разворачивается и уходит, все так же прижимая к себе своё чадо, а Альберт лишь хмыкает, решая отпустить эту ситуацию и не спорить с ней.       — Не, ну ты погляди! — а вот Руэль за словом в карман не лезет, поэтому, едва им стоило отойти на приличное расстояние, принимается разглагольствовать. — Детей нет! Тьфу ты! Все они так говорят, оправдываясь! — Альберт лишь хмыкает, кивая, полностью соглашаясь с другом, ведь все это лишь отговорки непутевых родителей, которые не могут достойным образом уследить за своим дитятком, да воспитать его, как надо, ведь сам ребенок, ежели ему не подсобит взрослый, не способен выбраться из поля зрения и попасть в какую-то передрягу, это всё происходит не из-за детей, а из-за невнимательности родителей, который потом ищут себе оправдания.       Ну и глупцы. И что с того, что у него нет детей? Если они и будут, то Альберт, непременно, и глазу с них не спустит. Он будет внимательным родителем, а не тем, кто хватается за голову, когда дом уже горит.       — Юго! Энутрофа ради, вылезь из печи! — в ответ на такую, конечно же, странную и глупую просьбу, ребенок лишь расхохотался, но тут же прервал свой звонкий смех, когда мазолистая отцовская рука схватила его за лодыжку, с силой вытягивая, и десткий писк уступил место самой настоящей истерике, ведь, как это так, его вытащили из излюбленной печи, которая так приглянулась ему. — Кошмар какой! — весь в саже, ребенок представлял собой крайне ужасающее зрелище, несколько из-за его внешнего вида, сколько из-за того, что Альберту предстояло его теперь купать, а было только, о, Энутроф, пол восьмого утра!       Юго продолжал плакать, причем так истошно, душераздирающе, что невольно думалось, что его чем-то обидели, оскорбили, или, быть может, и вовсе ударили, но Альберт знал истину, знал, что на деле ребенок рыдал оттого, что ему не дали лежать в печи. В печи! Желания просить у Энутрофа сил уже не было. Видимо, бог оставил его в тот момент, когда это маленькое бедствие научилось ходить. Примерно в его восемь месяцев отроду. Ну, делать было нечего, и с тяжким вздохом, энутроф прижал сына к себе. Тот, захлебываясь слезами, таки прильнул к отцу, кажется, уже позабыв о своей обиде на него, и на то, что его лишили уютного местообитания. Но плакать русоволосое бедствие не переставало. Вернее, теперь уж черноволосое. Его еще и купать! Какая трагедия! Но делать было нечего, поэтому, все так же прижимая сына к себе, Альберт быстро вышел из таверны, спешно перевернув табличку на двери. Пожалуй, откроется после девяти. Или десяти. Смотря как дело пойдет. А Юго, видимо, услышав отцовские мольбы вместо бога, притих, но ничего хорошего от этого ждать не стоило. Наверняка что-то замышлял. Но сил разбираться в этом уже не было. Быстро поднявшись на второй этаж, Альберт усадил сына на стул, а сам принялся спешно готовить ванну. Что может случиться с ребенком на стуле в пустом коридоре? На самом деле, многое, если ребенок хоть сколько похож на его собственного сына. Не успело пройти и пяти минут, как из коридора послышался грохот, и мужчина тут же перепуганно выскочил, лишь для того, чтобы уставиться на то, как ребенок, хмурясь, пытался вытащить застрявшую между ножек стула ножку. Вопросов было слишком много, но смысла их задавать уже не было. Мысленно пометив, что следует заменить все стулья в доме на те, где всего четыре ножки, без вспомогательных перекладин, Альберт пошел за пилой, вновь наказав сыну, чтобы он не дергался, не двигался, и не шалил. В общем, дал ему список дел на ближайшие десять минут. Так оно и случилось.       — О, Энутроф, — с тех пор, как в жизни Альберта появилась маленькая невзгода, именуемая его сыном, он, верно, стал самым набожным энутрофом.       А Юго тем временем хлопал длинными ресничками, делая вид, что ничего не произошло. Ну, если не считать того, что шорты были порваны в пикантном месте по шву, а шапка откинута невесть куда, а маленькая пухленькая ручка зависла над небольшими голубыми крылышками. Альберту говорили, что дети иногда могут изведовать себя, но он искренне надеялся, что это начнётся лет в двенадцать-тринадцать, а не в два с половиной. Вновь тяжко вздохнув, да покрепче сжав пилу, мужчина взглянул на настенные часы, лишь для того, чтобы тут же истошно застонать. Прошла только четверть часа. Делать было нечего. Сначала он пилил, потом раздевал ребёнка, следом, поминая всех злобных тварей мироздания, известных ему, подогревал уже остывшую воду. Нет. Не так. Подогревал теплую воду комфортной для иных детей температуры до состояния настоящего кипятка. Порой ему казалось, что у него растёт маленький дракончик, а не мальчик. И вот, спустя столько стараний и телодвижений, непоседа оказался в воде, где, что-то прикинув, тут же принялся стучать ладошками по воде, обливая отца. Энутроф не даст ему терпения. Он сам в ужасе. Наверняка.       — Какой же ты вредный, — а ещё плаксивый, потому что стоило словам прозвучать, а ребёнку обдумать их на протяжении нескольких секунд, как он вновь расплакался.       Еще десять минут ушло на то, чтобы убедить Юго в том, что он лучший сын, какого только можно желать, и Альберт всегда будет его любить. Мальчик, по правде говоря, и половины сказанных слов не понимал, но ему явно нравилось то, каким тоном с ним говорят, как ласкают, обнимают и целуют, и, напоследок, хвалят. И всё же он вредина.       Лишь когда вода окончательно остыла, маленький дракон позволил вытащить себя из нее, закутать в теплое одеяло и отнести в его комнату, чтобы уложить в постель. Пока Альберт возился в комоде, выискивая вещи для сына, тот громко расхохотался, что тут же напугало энутрофа, но, обернувшись, тот выдохнул. Это был всего лишь наконец проснувшийся Аз, который старательно слушал сбивчивый и шепелявый рассказ своего хозяина о том, как он провел это утро.       — А потом я застлял, — это Юго сказал почти шёпотом, неловко, тут же шмыгая носом, но хихикая, когда тофу смешно потерся об него. — А ты чего так долго спишь? Лентяй! — а после ребенок принялся скандировать несчастное слово, словно то было молитвой, заклинанием, или чем-то наподобие, но на деле это было лишь случайно брошенное Альбертом слово в отношении одного деревенского лодыря, которое, к сожалению, услышал Юго, и ему оно отчего-то полюбилось так сильно, что при каждой удобной возможности он принимался тараторить его без умолку.       Ну, пусть лучше так, чем снова какие-то приключения на одно проблемное место. О, Энутроф, ему ведь еще и трёх нет! А что будет, скажем, в шесть? Девять? За более поздние года и думать страшно. Но ладно. Надо думать о том, что происходит сейчас, посему, развернувшись, мужчина подошел к сыну, спешно одел его, осмотрел, и, подняв на руки, прижимая к себе, спустился вниз. Так они и направились на кухню, чтобы готовить. Вернее. Альберт готовил, а Юго искренне считал, что помогает. Любящий отец не находил в себе не сил, ни желания, чтобы прогнать малыша, поэтому лишь вздыхал, принимая его неудачи, и улыбался, когда мальчик таки подавал ему правильные ингредиенты.       — Юго, подай мне, пожалуйста, кастрюлю, — спустя минуту, быть может, раньше, Альберт обернулся, не услышав закономерный звон кастрюли.       Схватившись за сердце, энутроф ошарашенно уставился на сына. Тот, прижимая к себе кастрюлю, что только что стояла на плите и уже несколько минут как кипела, шествовал к нему, а затем молча, широко улыбаясь, поставил ее на стол подле отца, дожидаясь похвалы. На ватных ногах Альберт опустился на корточки, и дрожащими руками взял маленькие ладошки сына, старательно их осматривая. Ничего. Поднявшись, на пробу, мужчина цапнул кастрюлю, и тут же зашипел от жара. А Юго тем временем непонимающе смотрел на него, дожидаясь вердикта.       — Малыш, — голос дрогнул, поэтому энутроф кашлянул, чтобы выровнять его. — Больше не трогай кастрюли с чем-то кипящим, хорошо? Я просил вон ту, — кивнув на пустую, маленькую, стоящую в уголке посудину, мужчина услышал чужое наивное «угу» и тут же получил нужный предмет. — Спасибо. Умница, — широко улыбнувшись, Юго подпрыгнул на месте, хлопая в ладоши.       Он обожал, когда его хвалили. Не по злому, а по наивному.       Но с ним нужно было что-то делать, поэтому, не придумав ничего лучше, Альберт усадил сына на пол подле себя, а чтобы занять хоть на какое-то время, сунул ему листы бумаги и мелки. Благо, он любил рисовать. На какое-то время покой был обеспечен. Но не сердечный, ведь оглушающая тишина и кипящая кастрюля в детских ручонках так и стояли у него перед глазами, и, верно, будут там и в последний миг его жизни. Какой кошмар! И как за этим непоседой уследить? Никак!       К счастью, следующие несколько часов прошли мирно. А потом появились и посетили, которые уже с радостью сидели с ребенком, тиская его, нахваливая, да играя с ним. А Юго был и рад. Ребенок, помимо похвалы, до одури любил и внимание, посему радовался всякий раз, когда в таверне набивались люди. Редко заглядывал кто-то, не живущий в деревушке или ближайших окрестностях, то есть кто-то, не знающий милого сына Альберта, Юго. Но и к таким посетителям малыш лип, удивительным образом умудряясь привлечь внимание и даже заработать благосклонность. У него был самый настоящий талант притягивать людей к себе, делать так, чтобы они смотрели, восхищались, хвалили его. И он явно об этом знал, даже если не осознавал.       Так время подошло к обеду, во время которого, в самый час пик, малыш зашёл на кухню, зевнул и шмыгнул носом, попросив уложить его спать, предварительно прочитав сказку. Никто из посетителей протестовать не стал. Уже все прекрасно знали, что лучше лишний десяток минут подождать свой обед, нежели столкнуться с пронзительным детским плачем. Настроение у малыша было крайне переменчивое, несмотря на его обычную улыбчивость. Быть может, с возрастом станет легче. Альберт тешил себя многими надеждами, и это - одна из них.       Со всем он покончил достаточно быстро, и Юго, наконец, уснул, как и его маленький тофу, прижимающийся к хозяину. Пожалуй, ради таких моментов Альберт и жил. Ради того, чтобы смотреть, как мирно сопит его сын во сне.       Выдохнув, энутроф вновь спустился вниз, принявшись за работу. Все посетители таверны, услышав, что ребёнок уснул, принялись вести себя потише, за что хозяин был им очень благодарен. Укладывать Юго не было проблемой, вот только малыш всегда требовал рассказать ему историю, и каждый раз, обязательно, новую. А это требовало времени, которого у него сейчас катастрофически не хватало, ведь вся деревня разом решила собраться под крышей своего мэра. Работы было много.       Люди начали расходиться лишь ближе к четырём, тогда же проснулся и Юго. Весь заспанный он спустился вниз, пытаясь убрать надоедливые волосики, что так и лезли ему в круглое личико.       — Жаркое, и суп, и сладкое, и сок, — а затем, замолчав, ребенок взглянул на своего маленького товарища, который в ответ тут же издал крайне забавный звук. — Ему то же самое, — тофу гордо задрал клюв, а Альберт лишь расхохотался, качая головой.       Что ж, воля клиента - закон. Вскоре малыши уже кушали за стойкой, поглядывая на небольшое пирожное, стоящее пред ними. Сладкое они любили не меньше, чем мясо. Вернее, Юго любил, а Аз во всем ему подорожал. Ну что за милота.       А затем дверь с грохотом открылась, и в таверне показалось знакомое хитрое лицо.       — Альберт! Дружище, — Руэль развел руки, прошел внутрь и плюхнулся на стул рядом с Юго, который исподлобья на него смотрел, быстро моргая своими круглыми карими глазёнками. — Как жизнь, малыш? — а вот это он спросил явно зря.       Ребенок, услышав, что его спрашивают о том, как он живет, принялся тут же в мельчайших подробностях все описывать. Руэль было хотел прервать его уже спустя минуту, но Альберт лишь качнул головой. Юго частенько что-то делал, а потом замалчивал, но на таких простых вопросах он, как это называют в простонародье, банально палился. Вот и в этот раз ребенок сознался в том, что подрался с соседким Боу Тяф, который, к слову, набросился на него первым, признался, что стайка Боу Мяу побежала на него, и он, испугавшись, вернулся домой, по дороге потеряв тапочки. Ну и так, по мелочи, не успел добежать до туалета, из-за чего теперь Альберта наверху ждал крайне неприятный сюрприз.       К концу красочного рассказа, Руэль хохотал от души, а вот Альберту было не до смеха.       — Вижу, ты тут не скучаешь! — старый жмотяря открыто издевался над ним, хохоча до упаду.       — Куда уж там!       — Не переживай! — Руэль принялся утирать слезы, стоящие на глазах. — Дальше будет хуже!       — Да ты!..       Тяжело вздохнув, Альберт уставился на сына, что старательно ему о чем-то рассказывал. Из всего сбивчивого рассказа он понял лишь то, что ребенок еще даже не ложился спать, а время было, на минуточку, четыре утра, и он должен был спать уже добрый шесть часов.       — А потом я иду, а эта громадина, — Юго разводит руками в разные стороны, старательно описывая свое приключение, в суть которого, кажется, мужчина таки начал вникать.       — Что ты делал в три часа ночи в лесу, в который тебе и днём то запрещено ходить? — тут то его маленькое ненастье и замолчало, уствыилось исподлобья, словно не ожидая такого предательства.       А Альберт лиль тяжко вздохнул, качая головой. Восемь лет минули весьма быстро, и вот пред ним был уже не маленький сверток, а самый настоящий сорванец, что вечно норовил попасть в какую-то передрягу, нарушить какое-то правило или выкинуть нечто похожее. Что ж, делать было нечего. Схватив мальчика за шкирку, энутроф с силой уложил его в собственную постель, тут же накрывая одеялом.       — Сейчас спать, а завтра ты мне все расскажешь, включая то, почему ты тайком вылез из дома, видимо, из окна, хотя, пожалуй, не отвечай, иначе не усну, — мальчик таки порывался ответить, но смиренно выполнил чужую просьбу и замолчал, впрочем, это нисколько не умоляло ситуации, ведь его сын поздно ночью тайком вылез из окна на втором этаже, как-то спустился вниз и ушел в лес, на посещение которого у него стоял строгий запрет еще с пелёнок, и самым страшным было то, что он красочно объяснял, как удрал от какой-то твари, покрывавшейся устроить им ночной перекус, и все это он сделал, пока ничего не подозревающий отец сопел в соседней комнате.       Родительская доля тяжела, особенно, если у вас растет до одури похожий на вас ребенок. Этого Альберт и боялся всегда. Вскормленный историями про авантюристов, Юго все больше подражал им, и ничем хорошим это не грозило закончиться. А он, дурной, и не понимал. Не понимал, что во время такой ночной погони он может умереть. Что проснувшись, отец не обнаружит его в постели, а будет по кусочкам собирать в лесу. Ничего он не понимал и понимать не хотел. Посему старику оставалось лишь вздыхать и надеяться, что очередной серьёзный разговор хоть сколько-то повлияет на сына.       По утру в лесу нашли жуткую тварь. Самым страшным было то, что умерла она напоровшись на ветки. Односельчане долго хохотали, всё приговаривая, что такое больше и страшное зверье обладает пропорционально маленьким умом, раз напоролось на ветки. Альберт не стал ничего говорить. Юго же и не смог дать четкий ответ, в какой момент погоня прервалась, и почему. Он и сам не понял, что тварь умерла.       В тот день Альберт нашел свой первый седой волос. Он лишь ухмыльнулся. По правде говоря, он думал, что окончательно поседеет уже к тому моменту, как ребенку стукнет четыре.       Соседские дети копошатся подле опустевшей таверны. С громким хохотом они бегают, играют, нарекают себя великими героями. Альберт лишь наблюдает, пытаясь не пустить одинокую слезу. Он знал, что однажды придет момент, когда сын покинет его, но не ожидал, что он нагрянет так скоро и неожиданно. В один миг их спокойная и размеренная жизнь была прервана и разрушена. Юго ушел. Ушел на поиски своей семьи, навстречу приключениям, как некогда ушел и его отец, даже не оглянувшись. Но Юго оглянулся, и в глазах его стояли слёзы, казалось, не улыбнись ему отец в ответ, он бы развернулся, вновь кинулся в широкие объятия, и стушевал, оставив эту идею. Энутроф улыбнулся ему, подбадривая, и сын ушел. Ушел, обещая вернуться. Не так, как некогда покинул отчий дом Альберт. Но, право, то уже было столь давно, что ныне на свете нет ни тех людей, ни того дома. Теперь если лишь он и его опустевшая таверна. Без Юго здесь стало удушающе тихо. Нет больше тяжелых детских ножек, стучащих по полу, на что он часто ругался, но никогда не желал от этого избавляться. Нет свеха, хохота, вечерних посиделок, подсчёта выручки, и, разумеется, ее распределения, ведь маленький работник так же заслуживает свою каму. Может, две. Может, десяток. А может - все, что только были у отца. Некогда Альберт, как и любой энутроф, стремился наполнить свой карман. Хватался за любую работенку, если та хоть чего-то стоила. А теперь, сидя с полным мешочком кам, он лишь перекидывал его из руки в руку. И стоит ли оно того? На кой они ему вообще? Что ему с ними делать? Ничего. Камы не было нужны ему. К сожалению, понял он это лишь двенадцать лет назад. Как и многое другое. И вот, теперь, жизнь предала ему новые и жестокие уроки. Все когда-то заканчивается. Его сын ушел в неизвестность. Что его ждет на этом загадочном Ома? А этот безумный кселор? Что им движет? Столько вопросов, но все они лишь потпитывали и без того жадное, всеобъемлющее беспокойство. Его маленький дракончик ушел. Его маленькая невзгода покинула отчий дом, отправившись на поиски приключений, семьи, что когда-то его бросила. В тот момент, как было принято непростое решение, Альберту хотелось схватить сына за руки, умолять не уходить, вразумить, ведь те, кто его бросил, сделали это неспроста, а он был подле него всегда. Но мужчина так не сделал. Он был выше этого. Он хотел Юго счастья, даже если теперь его в нем не будет. А соседские дети тем временем продолжали хохотать и играть. Почти все они были старше его сына, но всё-таки же оставались детьми, радостными, румяными, громкими и непослушными. Такой и Юго. Но будет ли он таким, когда вернётся? Не сломит ли мир его? Сможет ли он улыбнуться отцу так же широко и лучезарно, как и прежде? Вернётся ли он вообще, или же...       — Берегись! — громогласный детский голосок прервал путаницу мыслей, и Альберт тут же пригнулся, замечая, как мяч врезался в стену, и тут же отскочил от нее к ногам подоспевшего владельца. — Прошу прощения! — у мальчика не хватало передних зубов, но это его нисколько не стесняло, улыбался он всё так же широко и радостно.       Вслед за ним подбежала вся остальная орава детей. Окружив Мэра, они долго мялись, но, в итоге, озвучили волнующий их вопрос.       — Это правда, что Юго ушел, чтобы стать героем? — вопрос задала маленькая девчушка лет семи, которая неровно дышала в сторону его сына, а тот, балбес, и не замечал, поглощенный рутиной.       — Он ведь вернётся, правда? — некогда дети опасались Юго, но вскоре начали тянуться к нему, словно к солнцу, окружали его, звали играть, любили и ровнялись на него, а теперь, вот, тосковали.       — Он вернётся, обязательно вернётся, — улыбка была такой вымученной, что дети, едва завидев ее, лишь кивнули, быстро оставив взрослого в покое, возвращаясь к своим беззаботным денькам.       Они не понимали, насколько на деле жесток мир, не ведали, как тяжело в нем выжить. Не знали, что взрослыми становятся не по достижению определённого возраста, а оттого, что в какой-то период жизнь бьет слишком сильно, лишает тебя крупиц детства, которых и так с каждым годом все меньше. Вместо этого они лишь пожимали плечами. Воспринимали происходящее как должное, впрочем, это было не так плохо. От жалостливых взглядов односельчан было тяжело. От их шепотков - еще хуже. Когда-то давно в деревне уже шептались о том, что старина Альберт приютил нечто, а не ребенка, но со временем всё утихло. Со временем все полюбили Юго, этого радостного и солнечного мальчишку, всегда готового помочь всем, кто в этом нуждается, даже если тот не просил. Но люди так и не забыли мрачных сказаний, не забыл и странностей, извечно сопровождающих его сына, не забыли и то, что тот никогда не снимал свою шапку, что-то пряча. И теперь, спустя столько лет, все вновь вспомнили, что он не просто ребенок. Никто не решался сказать мэру это в лицо, но он, казалось, слышал это мерзкие слова даже из стен.       — Дракон? Этот безумец сказал, что малыш связан с драконами? Горе, горе! — шептала сердобольная словно в припадке.       — Этот мальчишка всегда был странным! Сколько раз он шлялся в тот проклятый лес?! И ни разу даже царапины не принес домой! А мой сын?! Он сгинул, едва сунулся туда первый р последний раз! — под конец женщина сорвалась на рыдания, кажется, безмолвно проклиная странного ребенка в странной шапке, ненавидя его лишь за то, что он выжил, а ее сын, умерший еще до его рождения - нет.       — Старина Альберт всегда был излишне добр! — больше мужчина ничего не сказал, ибо тяжёлый кулак мэра объяснил ему, что в его речах было недопустимым.       Но это ничего. Всё уладится. Люди снова забудут, не так уж и много ждать. Ему было плевать, что они говорят. Альберт знал, что его сын ушел. То, ради чего он жил, покинуло его, и теперь ему предстояло жить дальше.       В ту ночь он впервые за двенадцать лет лег спать без ничего. Без сказок, которые каждый вечер нежным полушёпотом шептал у чужой колыбели, а позже кровати. Без добрых смешков, сбивчивых детских рассказов. Без вечных напоминаний почистить зубы, умыться, убрать игрушки. Без ничего. В доме стояла убивающая тишина. Хотелось выбежать, сбежать, оставить это место, ныне являющееся лишь местом. Без Юго оно не имело смысла. Но он не мог. Нужно было жить дальше, хотя бы ради того, чтобы малышу было куда вернуться. Чтобы он знал, что его ждут и любят. Это было тяжело, но что поделать? Ничего. Он знал, что однажды это случится, просто не ожидал, что так скоро.

      « ... а потом они вместо кам подсунули несчастным абы что! Ха! Старый пройдоха Струд в своем репертуаре! Знаешь, Альберт, как бы то ни было, мальца ты воспитал прекрасного. Видел его. Не поверишь, помог одной женщине, старушке, которая за внуком не уследила и тот чуть под индюдрака не попал. Та всё вздыхала, как с детьми непросто. А я стою, думаю, милочка, ты, верно, иопка, а не кра! Ой, да ну ее! Сын то у тебя! Сын с большой буквы! Весь в отца!..»

      Письмо старого друга легко легло на полку, прямо с оравой сувениров, которые он ему прислал, зарекаясь, что с юго достать - едва не тяжелее всего. Обогнала его по популярности, разве что, принцесса Амалия, за сувенирами с которой садида готовы были сутки под лавками торчать, дожидаясь своего счастья. Альберт лишь улыбался. Его мальчик - везда буфболла! После самого письма от Юго, которое было словно долгожданное облегчение для сердечной раны, последовал поток других писем. Вот ему написали всевозможные люди, коих сво встречал в путешествии. Миранда и Каброк, который зарекались, что ребенок такой чудный, что они подумывают завести своего, ежели тот хоть слегка будет похож на Юго. Пекари из одной из соседних деревень, благодарившие мэра Емельки за сына и его воспитание, предлагавшие свой хлеб и сотрудничество, и еще много, слишком много людей. Последним он получил письмо от старого друга, начальника Бонтарианской стражи. Тот, вдобавок, прислал все имеющиеся сувениры с Юго, что только были. Два десятка различных тарелочек, в два раза больше кружек, одежда, головные уборы, паоадировшие его шапку. Всё. Вещей было столь много, что Альберту пришлось поснимать свои собственные трофеи, но это неважно, то дела давно минувших дней, забытых и уже столь незначительных. Куда важнее подвиги сына, его достижения и победы. Малыш выиграл свой первый чемпионат. Одержал сокрушительную победу, прославился. На тех вырезках из местных газетёнок, которые перепало ему в руки, улыбка Юго была столь же лучезарной, как в те деньки, когда он жил под крылом отца. Она не померкла ни на тютельку. Это радовало больше всего. Сын был в безопасности, сыт, одет, обут. У него были друзья, приключения, быстро растущая слава и вся жизнь впереди. Большего Альберт желать и не мог.       В эту ночь, впервые со дня, когда сын покинул его, энутроф заснул с широкой улыбкой на губах, спокойно, не терзаясь от давящей тишины, словно забыв о ней вовсе.       Маленькая деревушка гудит, не находя покоя. Все стремятся обсудить недавние события, толпятся возле знакомой таверны, собираясь поговорить об этом с мэром, словно он и сам не знает, не слышал о произошедшем. Слышал. И провел бессонную ночь. Безумный кселор Нокс напал на королевство Садида и был повержен благодаря его сыну, и, неожиданно, его брату-дракону. Все ликовали, хохотали, рассуждали о том, как всегда верили в мальчика и знали, что ему уготована великая судьба. Лицемеры. Не знали, не поддерживали, не верили. Лишь теперь, услышав о чужом фуроре они пытались приписать хоть толику заслуг себе, в жалкой попытке разнообразить свою скучную и жалкую жизнь. И теперь, не волнуясь о том, что Альберт не только опекун героя, он его отец, все стремились выпросить свои подробности, словно энктроф знал больше их самих. Не знал. Весточка от сына пришла, но была до того коротка, лаконична и не метафорически пропитана слезами, что едва ли хоть что-то объясняла. Так он и сидел на кровати, сжимая этот жалкий клочок бумаги, не зная, что делать.

« Пап, всё хорошо, правда. Я нашёл своего брата. Мы... Победили Проиграли, пап... Нокс повержен самим собой. Я и Адамай ( мой брат!) гости в Садида. Позже напишу вновь. Люблю тебя. Очень скучаю... Даже сильнее, чем могу выразить. Пан-пан, папа, он умер...»

      Письмо сына оставляло больше вопросов, чем ответов, но было ясно одно: победа была далеко не такой красочной, радостной, и победоносной, как все считали. Альберту это было знакомо. В молодости он и сам был пострадавшим из-за чужой радости. То, что они нарекают победой, не более чем мимолетная улыбка Экафлипа. Удача благоволила им в этот раз, но это не значит, что они победили. И не значит, что задаром. Но разве кто это понимает? Нет. Так и сидел Альберт, сжимая в руках чужое письмо, пока горячие слезы капали на пол. Он не мог ничего сделать. Хотелось сорвать вещи и рвануть к сыну. Но он этого не сделал и делать не собирался, пока Юго не будет готов.

      « Пап, знаешь, я... Я... Я видел Огреста. Представляешь? Никто не верит. Я пытался рассказать Руэлю, потом - Адамаю, Амалии, но все они лишь смеются или выздахют, жалея меня. Думают, что произошедшее отразилось на мне сильнее, чем должно. Адамай не видел, не помнит. Я видел, я помню. Я помню, как народ Садида умер. Все они. Все, папа. Я... Я скучаю. Люблю тебя. »

      Уткнувшись раскрасневшимся лицом в ладони, мужчина шмыгнул носом, словно малоде дитё. А что еще ему оставалось? Второе письмо сына едва отличалось информативностью, так же, как и первое. Конечно, Руэль так же прислал длиннющие письмо-разъяснение, где рассказал о всём: о Гругалорагране, о Адамае, Ома, Дофусах, Ноксе. Но так же старик упоминал, что смерть друга и нависшая угроза отразились на мальчике сильнее, чем на других, что он начал бредить, якобы, Нокс победил, а сам он видел Огреста, но это лишь фантазии разворошенного сознания, и вскоре они улягутся, пройдут. Альберт верил сыну. Юго никогда бы не стал лгать, особенно теперь, не о таких вещах. Больнее всего было осознавать, что его мальчик прошел через столько всего, и сейчас был вынужден переживать произошедшее в одиночестве, не получая никакой поддержки, напротив, лишь насмешки неверящих. Когда-то и Альберту так же не поверили, когда он сказал, что ребенка, верно, ему послали сами боги. А теперь никто бы и не усомнился. Боги, драконы, все едино. Но старая обида, непонятость, чужое неверие, все это вспыхнуло вновь, но болело теперь не за него самого, а за Юго. Его сын был один, а он ничего не мог сделать. Лишь ждать, лишь надеяться, что однажды ему напишут «приезжай», а он тут же сорвётся с места, более не медля. Один голос в голове подначивал не ждать весточки или приглашения. Второй, верно, голос разума, а не сердца, толковал, что сын уже вырос, и нуждается в том, что лечит всё и всегда - во времени.

« Я был бы рад увидеть тебя здесь. Правда. Я скучаю. Очень.»

      Дважды ему повторять было не нужно. Тем же вечером Альберт спешно покинул Емельку, даже не оглядываясь. Он и не хотел.       Сын шмыгает носом, поднимая свои красные глаза, смотря с таким отчаянием и мольбой, что сердце невольно начинает не то что щемить, а рвать на куски, а собственные массивные руки, некогда пкреловившие всех преступников Амакны, теперь дрожат от беспомощности, и это было самое худшее чувство из возможных: наблюдать, как твоему ребенку плохо, но не суметь ничего предпринять, сделать, чтобы это исправить. Оставалось лишь сидеть здесь и смотреть на чужие безмолвные слезы, на чужие стенания, на то, как его ребёнку плохо. А он ничего не может сделать. Ничего.       — Я видел, как они все умерли, пап. А что не видел, то чувствовал. Адамай не помнит, он и сам умирал, я это знаю. Я знаю, что Огрест есть - я его видел, слышал, но никто мне не верит, даже Адамай, дракон, — вместе с новым потоком слез из горла ребенка вырвался душераздирающий глухой смех, после чего Энутроф не выдержал, и, прижав родное дитя к себе, принялся его качать, баюкать, успокаивать, делать хоть что-то, даже если помогало слабо.       Еще утром Юго его встретил с распростёртыми объятиями, улыбкой и радостным писком, но стоило им остаться наедине, как накопившиеся эмоции полезли наружу, и сын ничего не мог с этим поделать. Он плакал и говорил. Говорил и плакал. Рассказывал о всем. О смертях, о исчезновении целого народа, о том, как никто ему не верит, считая, что он подобно Еве сходит с ума, что произошедшее отразилось на нем слишком сильно. Но он знал, что видел, и что слышал. И умолял поверить ему. И Альберт верил. Как иначе? Это был его сын. Его маленький Юго. Его несчастный Юго. Его кровиночка, его смысл жизни. Его кровь и плоть, даже если фактически это было не так. Ему плевать. Плевать. Он вырастил этого мальчика, он не спал ночами ради него, он жил ради него, и сейчас он всецело верил каждому его слову, прижимал ребёнка к себе, утешал, мысленно умоляя не плакать самого себя. Хотя бы сейчас. Он должен быть сильным для сына. Быть примером, опорой. О чужих стенаниях мужчина поплачет позже, а после утрет красные глаза, выйдет и лучезарно улыбнётся, ощущая, как на сердце появилась новая царапина, и как оно с каждым днем болит все сильнее. И иначе никак. Впервые взяв этого малыша в руки, увидев, как он широко улыбнулся, протянул свои ручонки, да схватил будущего отца за ус, Альберт все осознал. Осознал, что отныне никакая боль не будет ему страшна, кроме той, что причиняют этому маленькому кулечку счастья и смеха. Так оно и случилось. Плевать было на свои обиды, свою жизнь, несправедливость, что преследовала его. Он больше не плакал об этом, и не грустил и не пил. Теперь он рыдал лишь по сыну, хандрил без него, и хватался за сердце из-за него. Такова участь родителя. Ничто не ранит тебя сильнее, чем боль твоего маленького мира и смысла жизни.              Маленький беззубый ребёнок широко ему улыбался, точно так же, как его старший брат за тринадцать лет до этого. Чиби. Так звали этого беловолосого кроху. Чиби, Гругал, Килби, тайны народа элиатропов. Все это было увлекательно, захватывающе, невероятно. Но поразительнее всего было вновь взять ребёнка на руки. Вновь ощутить то же, что и томительные тринадцать лет назад.       — Пап, — Юго глухо смеётся, обнимая его за ноги, смотря своими большими карими глазами, полными нежности, ласки и любви, а тем временем на шапке у него сидит маленький дракончик, и Альберт невольно улыбается, замечая сходство, которое, верно, не подметил никто кроме него и этого загадочного Килби. — Чиби уже повезло, ведь у него есть такой отец как ты, — дыхание перехватывает, и мужчина ощущает, как голос пропал вовсе, поэтому, вместо ответа, он лишь кивает, улыбаясь ещё шире, даже ранее не догадываясь, что такое возможно, а Юго, его маленькое ненастье, лишь хохочет, зная, какой эффект оказали эти слова на его старого отца.       Раздаются шаги, и только теперь мужчина замечает короля. Килби. Мужчина смотрит с какой-то странной и необъяснимой тоской, которую, словно, никто не видит, не замечает. Никто, кроме Альберта. Элиатроп ничего не говорит, лишь наблюдает, а после так же молча уходит, едва стоит Юго попытаться обернуться. Не хочет прерывать, вмешиваться. В этот момент суровое осознание настигает энутрофа. Его сын, и тот крошка на его руках, и маленький Гругал на чужой шапке, что своими острыми коготочками царапает чужой головной убор, хихикая от попыток мягко прогнать его, все они - далеко не дети. Вернее, дети, но не впервый раз. Тринадцать лет назад этот маленький чёрный гаденыш, уже успевший отличиться отвратным поведением, был глубоким стариком, что принес ему Юго. Подарил ему сына, смысл жизни. А теперь он лежал на чужой шапке, такой маленький и милый, не больше Аструбских ползучих тварей в канализации. И его Юго жил далеко не впервые. Пожалуй, это объясняло многое. Чужие сны, которые ребенок сбивчиво пересказывал, будоража отцовское восприятие, а после засыпал, на утро ничего не помня. Странное поведение, умение выходить из любой ситуации невредимым, не важно, что за ним гналось и как больно кусалось. Это пугало. Пугали не дети, а их обреченность так или иначе видеть тень прошлой жизни, которая всегда будет позади их, ненавязчиво напоминая о себе. Если верить Килби, судьба их уже предрешена. Но это неважно. Ежели они сами этим довольны - будет доволен и их отец.       — Гругал! — Юго хватает маленького чёрного проказника, который тут же принимается громко пищать, а Чиби, вторя ему, начинает хохотать без остановки.       Но дракончик не противится, не дышит огнем, как делал то со всеми, даже Килби и Адамаем, нет, вместо этого он хохочет, позволяя себя трясти, словно погремушку.       — Ты злой! Злой дракончик! — Гругалораграна это не печалит, напротив, словно смущает, но Юго, не выдержав, берет и целует маленького проказника в большую макушку, прижимая к себе, пока чёрная машина по сжиганию всего вокруг начинает подозрительно урчать.       И в этот самый момент Альберт вспоминает, ради чего живет. Ради детей. Своих детей. Теперь у него их стало чуточку больше.       — С ним так тяжело! Он же все сожжёт! — мужчина присаживается на небольшую кушетку, и Юго, все ещё прижимая к себе Гругала, садится рядом, и вместе они заглядывают на крошку Чиби.       — Те же слова я говорил Альберту тринадцать лет назад. С маленькими поджигателями опыт у меня имеется, — в этот самый момент в комнате оказывается Адамай, который, улсшыв сказанное, начинает неистово хохотать, подтрунивая над братом, и тот, пихнув Гругала к Чиби, который тут же прижимает дракончика к себе, пока тот и не противится, разворачивается и бежит прямиком к Адамаю, после чего дети с хохотом покидают помещение.       Альберт хохочет им вслед. Глупенькие. Но какие же хорошие. Что ж, в Емельке найдётся место для всех. Для всех его четверых детей. Даже если не все из них считают его хоть кем-то значимым.                    Альберт слышит чужие, почти невесомые шаги, но не оборачивается. Продолжая баюкать Чиби, он с усмешкой замечает, что вместо брата уснул Гругал. Адамаю так же надо было отдохнуть, поэтому, настояв, энутроф взял обоих непосед к себе, ручаясь, что присмотрит за ними, на чужие возмущения припоминая, что он вырастил Юго. Адамай, еще слегка побурчав, таки ушел спать. Малыш просто еще не понял, что, видимо, из них двоих, настоящий дракон не он. По крайней мере такой тяги к огню Альберт у него не заметил. И хорошо. Два поджигателя лучше, чем три, но что-то ему подсказывала, что Чиби в будущем проявит себя. Но пока этот маленький сгусток счастья, наконец, уснул, порадовав старческое сердце. Многие сетовали, вздыхали, мол, не тяжело ему. Благодарили его за помощь. Но благодарить, на деле, должен был Альберт. За то, что у него есть сыновья, за то, что у него есть смысл жизни. Килби тем временем присаживается на большой диван, стоящий подле открытого балкона, и наблюдает, как крошку Чиби, вместе с Гругалораграном опускают в люльку.       — Вам это в радость? — вопрос бессмысленный, ленивый, заданный лишь для того, чтобы услышать ответ из чужих уст, тем не менее Альберт кивает, подтверждая.       — Иметь детей - великое счастье, — элиатроп хмыкает, кивая, а после задумчиво смотрит куда-то вдаль, размышляя о чем-то своем, что он делал гораздо чаще, чем хотел показать.       — Юго вырос хорошим. Знаете, многие перерождения у нас была проблема, что в этом возрасте он преисполнился спесью. Начинал мнить себя большим, чем являлся. Но в сделали нечто удивительное, — Килби смеётся, качая головой, а после поднимается на ноги, чтобы уйти.       — Быть может, вы были слишком зациклены на нем прошлом, чтобы воспитывать его настоящего? — и тут король замирает, а после оборачивается, но лицо его, как на зло, скрыто в тени, что не позволяет распознать чужих эмоций, тем не менее, спустя пугающую минуту, он начинает смеяться, сначала тихо, но вес дальше - тем громче, пока, наконец, не зажимает ладонью рот, чтобы не разбудить непоседливых малышей.       — Вы правы. Никто не хотел видеть детей, все хотели вернуть тех, кто ушел, а не встречать тех, кто прибыл. Скажите, Альберт, это было тяжело? — Килби стоит на месте, не двигаясь, смотря, кажется, в саму душу, отчего по телу сразу пробегают толпы мурашек, а склизкий голос шепчет в ухо, что пред ним не просто король, не просто мудрец, пред ним божество, и иначе его не назвать.       — Вытаскивать его каждый день из печи? Да, достаточно изнурительно, — элиатроп вновь смеётся, а после разворачивается, продолжая свое шествие, лишь у самого выхода замирая.       — Я искренне рад, что судьба позволила мне встретиться с вами. Возможно, простота и уют - то, что мы потеряли и забыли в изнуряющем кругу прерождений, — а после, ничего не объясняя, он уходит, более не оборачиваясь.       Альберт не стремится его догнать или задержать. Вместо этого он лишь садится подле колыбели, нежно ее покачивая. Средь старческой натуры проглядывает десткая обида. Обида, что его заменили. Боги не стареют.       Чиби плакал, беспокойно ворочаясь во сне, а Альберт лишь тяжело вздыхал, продолжая его монотонно укачивать, зная, что стоит хоть на мгновение замереть, как маленькие карие глаза тут же широко распахнуться и ребенок заплачет, словно у него великое горе. Может, так оно и было. Килби, Адамай и Гругал пропали, и никто нк знал, где они. Не было и элиакуба. Ничего хорошего от этого ожидать не стоило. В последний раз их видели одних во тьме ночи, а после - ничего. Нет ни одного упоминания или следа. Испарились. Пропали. Наверняка в голубом сиянии элиатропского портала. А спустя несколько часов Чиби начал рыдать как не в себя. Всегда улыбчивый и спокойный, до одури спокойный, ныне он не находил себе места, цеплялся ручонками за Альберта, надрывая свое маленькое горлышко. Потом затих, а затем - то же самое. И вот он вновь притих, укачеваемый чужими сильными руками и нежным голосом. Но ничего хорошего это не предвещало было ясно - произошло что-то странное. Килби упоминал, что между близнецами есть связь, и те способны чувствовать боль друг друга, радость, слышать мысли, говорить и видеть чужими глазами. Будучи детьми они делали это неосознанно. Оттого было еще страшнее. Там, невесть где, трое его детей переживали непойми что, а он был вынужден сидеть здесь, абсолютно беспомощный. Мысли путались, а молитвы тихо срывались с губ. Как долго? Он не знает. Альберт был готов поспорить, что никогда доселе так страстно не молился Энктрофу, тем более о таком. Но сейчас это было всё, что он мог сделать. Молиться и надеяться, что его услышат, что дети вернуться домой, он вновь обнимет их, прижмет к себе, и уж теперь никуда не отпустит. Хватит. Его малыши и так настрадались. Старшим было только тринадцать, а один из них уже воспитывал маленького дракончика, второй же по ночам просыпался в холодном поту, судорожно повторяя свои ужасающие видания, будущее, что чудом, или тем же чужим безумием, удалось миновать. Но свой след в чужом сознании столь травмирующие события оставили. След глубокий, который никогда не заживет по настоящему. А что говорить о Гругале? Малыш едва родился, и пусть и обладал слегка скверным характером, но насколько не заслуживал гонений или чего-то пострашнее. Он был ребёнком, и далеко не самым трудным на памяти Альберта. Видал он хуже. Но все были зациклены на том, что он дракон. Неуправляемый дракон. Никого не волновало, что в первую очередь он ребенок.       Чиби вновь всхлипнул, и на сей раз Альберт вторил ему. Всё было неважно, лишь бы все его дети вернулись домой целыми и невредимыми.       Гругал радостно прижимался к Чиби, едва смотря на кого-то еще, а малыш, в свою очередь, крепко прижимал брата своими пухлыми ручонками к себе. А Альберт стоял. Стоял и смотрел на героев, стоящих пред ним. На дракона, древнего, древнее, чем этот поганый мир. На детей. На своих детей. Оба побитые, потрепанные, уставшие. Несчесть, сколько у них было синяков, ссадин, ушибов, верно, переломов. Шрамов будет тьма. И это только вид спереди, что же там тогда на спине, на боках, на ногах? Подумать страшно. Но они были живы. Стояли пред ним, грустно улыбаясь. У каждого в глазах своя печаль. У Адамая - страх, который тот пытается скрыть. У него испуг, предательство, боль и горечь. У Юго набор едва хуже. Отчаяние. Такое, что в нем можно утонуть. Он все так же юн, такой же ребенок, но глаза теперь лишились последних задорных детских искр. Больше он никогда не будет тем ребенком, коим некогда покинул родную деревушку или выиграл свой чемпионат по буфболлу. Но Альберту плевать. Он крепко обнимает детей, прижимая к себе, и плачет. Плачет. Не стыдясь. То же самое подле него делает и Король Садида. К себе он прижимает двух своих девочек, наплевав, что одна из них ему не родная, не дочь. Не важно. Он видел, как она росла, и теперь так же созерцал, как она едва стоит на ногах, болезненно щурясь, пытаясь не смотреть на повреждённое плечо. Принц Арманд отворачивается. Не от обиды или гнева, как часто думает его сестра. Нет. От сильных чувств, от страха потерять свою маленькую сестру. Это им всем тут знакомо. Нет великих героев. Есть лишь дети, ушедшие в неизвестность, и семья, ждущая их возвращения, да проливающая слезы. Но сейчас это неважно. Адамай не выдерживает. Своими коготками он цепляется за взрослого, на единственного, кто может быть для него сейчас опорой. Пусть он никогда не наречет его отцом, и не полюбит так же сильно, как братья, но сам Альберт уже любит этого ребенка всем своим сердцем. Он любит каждого своего сына, каждое свое сокровище.       — Килби меня обманул, — душераздирающий шёпот звучит в одном ухе, после чего дракончик начинает рыдать пуще прежнего, больше не пытаясь мнить из себя взрослого и сильного дракона, отпуская эту роль, позволяя себе впервые, верно, за слишком долгое время, побыть просто ребёнком.       — Я обрёк его на вечные мучения. Снова, — раздается хлодящий душу шепот в другое ухо, и энутроф невольно вздрагивает. — В этот раз он умолял сильнее, — сын наверняка не понимает, что говорит, более того, верно, и не вспомнит, как и многие вещи, которые на протяжении этих лет говорил отцу, чтобы отвести старческую душу.       Но Альберт вновь всхлипывает, сильнее сжимая сыновей в объятиях. Ничего. Ничего. Они со всем разберутся, всё переживут, а он будет рядом и поможет в этом им. Подставит свое плечо, сделав всё, что в его силах. Таков отцовский долг. Такова плата за его четыре великих сокровища.       — Ну всё! Альберт, я пойду с ними на улицу. Сил больше нет! — дети в ответ лишь хохочут неизвестно от чего: от собственного задора, разыгравшегося в последние часы, или от нервного срыва старшего брата, но так или иначе Адамай забирает коляску, в которой лежат обе хохотушки и уходит, старательно пыхтя себе под нос.       Все вещи уже собраны. Меньше чем через час они покинут королевство Садида. Надо же, столько времени прошло. И все так пременилось. Альберт ехал сюда, чтобы повидаться с сыном, но уезжает с тремя. Удивительно. Юго тем временем сидит подле него, уставившись куда-то вдаль, словно отсутствуя в комнате, и энутроф, тяжко вздохнув, понимает, что больше избегать этого разговора не может.       — Юго, — и сын тут же оборачивается, но глаза его горят странным и пугающим огнем.       — Я знаю, пап. Знаю. Всё хорошо. Это тяжело, но я справлюсь, — и малец тут же подрывается, чтобы уйти, сбежать, как от отца, так и от разговора, и Альберт его не останавливает, вместо этого предоставляя ему желанное время, то самое, которого у него вечно не хватало несмотря на жестокую иронию жизни, но вот, уже у самой двери, сын замирает, резко оборачиваясь, и в горле тут же образовывается тугой ком, ведь он уже видел такую же картину не столь давно. — Он мой старший брат, — слова - неверящий шепот, и ребенок качает головой, тут же пытаясь их забрать, сделать вид, что ничего не говорил, а далее выскакивает из комнаты, словно ошпаренный, и в тот же миг из коридора слышится чужое томное аханье.       — Маленький братец...       — Закрой рот, Фаэрис, без тебя тошно, — грубые слова из уст его Юго удивляют, но Альберт ничего не может с этим поделать, поэтому лишь стоит, хлопая глазами, пока по коридору слышится гул сердитых шагов, а в комнате появляется дракон.       Фаэрис ничего не говорит, вместо этого он лишь тяжело вздыхает, лениво осматривая помещение, и энутроф ощущает необходимость извиниться за резкое поведение сына.       — Фаэрис, я хочу, — но договорить мужчине не дают, чужая лапа лениво поднимается вверх, тут же опускаясь, элегантно, быстро, словно у принцессы Амалии, натренерованно и по-королквски.       — Юго всегда так относился к Фаэрису, когда был зол. Не важно, выигрывал младший брат или проигрывал. Юго говорил, что все едино, коль стенания продолжаются. Фаэрис привык, — дракон говорит спокойно, уставше, и Альберт лишь кивает, припоминая рассказы Килби, впрочем, скольким из них теперь можно верить?       — Я с ним поговорю, — таки торжественно произносит энутроф, обещая это в первую очередь самому себе, напоминая, что он не может избегать свой отцовский долг и несмотря ни на что обязан его исполнить и поговорить с сыном о произошедшем, как бы тяжело для обоих это ни было.       — Удачи, — дракон улыбается, широко-широко, так, как не улыбался даже вчера, когда они уставшие и побитые прибыли назад в королевство Садида, сообщив о своей победе, и что-то в этой улыбке обнадеживает.       Фаэрис тут же смешно выходит, и Альберт с грустной усмешкой замечает, что это, видимо, семейная черта, ибо все из так называемых первлрожденных, коих он встречал, обладают этой странной привычкой. Чиби, разве что, ещё ходить не умеет, посему брат отыгрывается за них двоих, порой предпринимая попытки утащить малыша с собой. Шесть из двенадцати, и все как один отличаются этой дурной привычкой. Остаётся лишь тяжело вздохнуть, наконец, покинув комнату. Его ждут дела.       Тяжко вздохнув, мужчина прикрывает уставшие глаза, более не в силах смотреть на детей. Он знал, что будет не просто, но даже не догадывался, что будет тяжело настолько. Пострадали все. Маленький Чиби начинал неистово рыдать, едва Гругал его покидал, и находился в настоящей истерике, если старшие братья не маячили пред ним слишком долго. Порой, по ночам, просыпаясь, он рыдал до тех пор, пока голоса Юго и Адамая не докладывали ему, что они дома, всё хорошо, и маленький элиатроп может спокойно спать дальше. Было невыносимо. Сам Альберт почти перестал спать по ночам. Не одно, так другое. Стоило успокоить Чиби, как тут же подключался Гругалорагран. Малыш страшился всего. В первые месяцы жизни его пугала разве что перспектива остаться голодным, теперь же он крупно дрожал от каждой тени, пусть и отголоски былых лет заставляли его заиметь какое-то подобие мужества, и попытаться скрыть свои страхи. Не получалось. Дракончик громко пищал, пока нежные руки отца не убаюкивали его. Ложить детей подле себя так же не помогало. Не доставляло радости в жизни и состояние старших детей. Адамай, едва солнце заходило, или в воздухе повисало слишком долгое молчание, принимался уходить в глубины своих мыслей. По началу все было не так критично, но совсем недавно энутроф застал его за тем, что малыш царапал свои маленькие чешуйки, повторяя, чтобы проклятый шушу убирался. Едва, не без помощи Альберта, сообразив, где он находится и что происходит, Адамай извинился и сбежал куда-то в лес, чтобы привести мысли в порядок. Пугал и Юго. Пугал молчанием. Не было слёз, криков и скулежа, не было судорожных кошмаров на Яву. Лишь тишина. Удушающая тишина. Он улыбался, помогал по дому, часто подменял отца по ночам, но словно игнорировал все происходящее. Ему не было дело ни до чего. Все это - заученные действия, то, что от него ждут. Альберт не знал, как донести до сына, что он ждет от него не помощи, а душевного спокойствия. И вот, все пятеро, сидели за столом. Такие, какие есть. Четверо травмированных детей и отец, понятия не имеющий, что с ними делать.       — Спасибо, было вкусно, — Адамай поднимается из-за стола, но тут же садится обратно, и пусть мужчина не видит взгляда Юго, но знает, что ничего хорошего он не сулил.       — Я сегодня буду разбирать хлам, ляжь с папой, — Адамай было решается возвразить, но Юго не даёт ему и шанса. — Будет шумно. И да, днем у меня нет времени, — сказа - отрезал, а после поднялся из-за стола, молча удалившись.       О, Энутроф, и как ему быть?! Боги даровали ему целых четыре сокровища, но ноша эта была тяжёлая. Что ему делать, как помочь этим несчастным детям? Все попытки поговорить, выслушать, или сделать хоть что-то, сводились к ленивым отннкиваниям и капитуляции. Но вечно так продолжаться не может.       Спустя несколько часов, в доме потух свет. Адамай, как было велено, улегся с Альбертом. Много место он не занимал. Лег на самом краю, отказываясь и от подушки, и от одеяла. А энутроф лишь тяжело вздыхал. Мыслей - полная голова, толковых мыслей - ни одной. Быть может, утро вечером мудренее, и с утра что-то да придумается.       Но поспать ему не дали. Прошло несколько часов, и Чиби вновь начал плакать, на сей раз даже не просыпаясь. Малыш не видел никого, не слышал ничего, лишь рыдал, пока сам, точно так же, не успокоился, предварительно перебудив всех в комнате. Гругал, увидев, что близнец продолжает мирно сопеть, спешно последовал его примеру. Но Адамай уже не мог уснуть, так жк, как и сам Альберт. Вдруг, спустя минут пятнадцать нервной тишины, дракончик подал голос.       — Это нормально, что я продолжаю бояться? — мужчина и сам не помнил, как оказался подле ребенка, как начал прижимать его к себе, не успокаивать, нет, лишь слушать, ощущая, как собственное сердце обливается кровью, но он ничего не может сделать, лишь слушать и надеяться, что раны заживут, даже если и оставят ужасающие шрамы на таких маленьких и не заслуживших этого детях.       Так они и сидели до рассвета. Альберт слушал своего новообретенного сына, а тот говорил, наконец, открывшись ему. Отцовское сердце обливалось кровью. У него было четыре сокровища, и плата за них была соответствующая, но, ни за что на свете, он бы не хотел расстаться ни с одним из них. Все они были его детьми, всех их он горячо любил, всех их слушал, даже если сам хотел захлебнуться в горючих слезах. Всех он понимал и поддерживал. И всех он видел.       Доселе у энутрофа был лишь один сын, и уследить за тем было настоящим приключением. Теперь их было четверо, и пусть это было тяжело, но он начинал потихоньку учиться замечать одновременно всех. Видел он и Адамая, рыдающего в его объятиях, видел и нахмуренных детей в колыбели, видел и одинокую тень, подле отцовской двери, которая ушла лишь ближе к рассвету. Адамай хотел говорить. Чиби и Гругал хотели забыть. Юго хотел слушать. Дать всем то, что им нужно - было тяжело. Но что поделать? Остаётся лишь надеяться, что это получается у него не столь ужасно, сколь он сам думает.       Выдохнув, Альберт едва заметно улыбается, наблюдая, как все его четыре сына взаимодействуют. Был вечер, они все уже поужинали, но Юго, следуя старым привычкам, решил поэкспериментировать на кухне, что стало большой ошибкой. Братья, никогда доселе не видевшие такого, налетели на него, жадно наблюдая за чужими действиями. Сначала Гругал, потом и Адамай с Чиби на руках.       — Ой, всё! Окружили! Да на что тут смотреть, богов ради?! — Юго всегда смущался, когда кто-то пытался понаблюдать за его потугами придумать что-то новое, удивительное, доселе не приготовленное.       Малыш любил открывать новые рецепты, сочетания, иногда пробуя уж совсем безумные варианты. Поначалу Альберт очень переживал из-за этого, ведь нередко чужие эксперименты заканчивались весьма плачевно, но вскоре он научился относиться к этому с желанным сыном равнодушением, предоставляя ему свободу. Но, вот, братья, до ужаса любопытные, еще не поняли, что их присутствие смущает творца, посему все трое наблюдали за происходящим разинув рты, жадно поглощая то, что видели.       — Ой, да ладно вам! — они, кажется, и не слышали Юго, отчего Альберт тут же громко расхохотался, и все четверо обернулись на отца.       — Не буду вам мешать, — энутроф стремительно покинул кухню, игнорируя истошные вопли и мольбы о помощи от Юго.       Пожалуй, на сей раз, он побудет беспощадным деспотом, а не отцом, и предоставит мальчишкам и дальше смущать их брата, который, отчего-то, терпеть не мог чужое наблюдение.       Уже спустя пятнадцать минут с кухни слышался всеобщий радостный хохот, отчего мужчина задумчиво потер ус, усмехаясь. Не было звука прекраснее, чем смех твоих детей. Солнце после пасмурного дня светило особенно ярко.       Слегка приоткрыв дверь, Альберт тут же безмолвно охает, отступает на шаг и закрывает ее обратно, качая головой. Не дай Энутроф он разбудил хоть кого-то. Все его четыре прекрасных сокровища мирно сопели, прижимаясь друг к другу. На просторной отцовской кровати, они улеглись, дожидаясь его самого, но, видимо, так и не дождались. Юго лежал у стены, а его боку прижимался маленький Чиби, которого, в свою очередь, подпирал уже Адамай. Гругал поступил проще. Уснул прямо на Юго, не шибко заботясь о своем расположении. Плюсы относительно небольшого размера. Так они и сопели в этой милой идиллии, заставляя сердце старика трепетать. Некогда он считал, что отыскать даже одно сокровище это непосильная задача, которую могут выполнить далеко не все Энутрофы. Поройс проведя жизнь в поисках, белёсые старики грустно вздыхают и сетуют, что так и не нашли ничего стоящего. Умирают, грустя и плача по своему сокровищу, которое так и не отыскали. Но ему повезло. У него их было сразу четыре. Но, порой, проблем от них было уж больно много. Вот и сегодня дети, разшалившись, устроили настоящий кавардак. Перевернули они все, что не было прикручено к полу. Сожгли так же непростительно многое. Самое страшное заключалось в том, что в роли поджигателя выступали далеко не драконы. Время идет, но что-то не меняется, например мания Юго что-то сжечь. На сей раз пострадал один из столиков для посетителей, на котором теперь касовалосл огромное пятно от эксперимента его сына. Что конкретно старший пытался сделать, Альберт так и не понял. Судя по словам Адамая, не понял никто. И было старику мало испорченного стола, так дети решили, что каждый должен внести свой вклад в всеобщий хаос. Чиби бодро скинул со стола всю еду, что там была, перебив немало посуды, и разбросав все. Гругал перевернул несколько стульев и ваз, а Адамай, в попытках его поймать, перевернул уже столы. Альберта не было всего пять минут. Хотелось заставить детей убрать за собой, но это было крайне тяжело, когда один из них младенец, у двух других лапы, а четвертый, единственный, на кого есть надежда, к вечеру едва стоит на ногах и подозрительно хватается за перебинтованный бок. Пришлось убирать самому. Впрочем, весьма плодотворно. За монотонной работой всегда приходят самые лучшие мысли, в этом Альберт убедился ещё давно. Вот и сейчас ему в голову пришла идея. Устроить детям праздник. Заслуженный. Победа над Ноксом, по словам Руэля, радостной не была. Смерть друга, тяжесть увиденного, все это отразилось на братстве тофу. Праздновать не хотел никто. С победой над Килби все обстояло еще сложнее. Праздновать никто не захотел. Пытались, но Юго, поняв это, уехал раньше, чем празднество было организовано. Никто из детей не горел желанием праздновать то, что их избил старший брат, который попутно чуть не уничтожил мир, и теперь один из детей вновь заточил его, обрекая на вечные муки. Тем не менее, почестей они заслужили. И отдыха. И всего на свете, но с этим дела уже обстояли сложнее, поэтому, с тяжким вздохом, Альберт решил ограничиться праздником. Пока что. Усевшись за обоженный стол, энутроф принялся вспоминать все известные ему имена, всех тех, кого дети повстречали в своих приключениях. Людей было поистине много. Как и работы. Но что не сделаешь, ради детей?       Тишина. Оглушающая тишина. Спустя год уже привычной какофони она вновь настигла его. Сил что либо делать не было. Альберт уселся на крыльцо, уставившись вдаль. На земле виднелись следы битвы. Всюду были забросаны обертки от подарков, или сами подарки, которые именники так и не успели раскрыть. Мир был жесток в отношении всех. И его детей, и его самого. В одно мгновение праздник превратился в поле битвы, в одно мгновение он лишился всех своих сокровищ. Невыносимая потеря для энутрофа. Невыносимая потеря для отца. В доме вновь было пусто. Возвращаться туда не хотелось. Меньше всего на свете Альберт хотел сейчас зайти домой. Там было все. Были детские игрушки, рисунки, фотографии, сувениры, подарки. Праздничный торт. Месяцы подготовки обернулись настоящей трагедией, а то, что должно было порадовать его бедный и настрадавшихся сыновей, добавило им лишь проблем. Разумеется, Альберт понимал, что вины его в этом не было, но обида брала его, разъедала. Он старался для своих детей хотел, чтобы они вновь ощутили тихую и спокойную жизнь, без сражений потерь и опасности, но из-за прихоти какой-то сумасшедшей они вновь были вынуждены отправиться в опасное приключение, чтобы спасти своих младших братьев. Они потеряли старшего брата, что, пусть и отчуждённо, но с нежной улыбкой созерцал радость младших, их детство, юность живлсть. Искрнее радовался за них, как настоящий старший брат. А что теперь? Альберт снова остался один. Как два года назад. Тогда это было неизбежность, то, о чем он знал с тех пор как впервые взял на руки Юго. Теперь же это была трагедия, разрушившая его жалкие попытки дать детям ощущение безопасности, дома и уюта. Самым страшным было то, то он ничего не мог сделать. Отец. И вынужден просто сидеть на грнавистном крыльце смотря вдаль умоляя всех известных богов сохранить его детей, вернуть ихдомой живыми и целыми. Это все, что он мог сделать. Все, на что был способен. Сил пустить слезу не было. Мужества зайти в дом - не хватило.

Этой ночью он поспит под открытым небом.

      Залпом осушив стакан, стоящий пред ним, Альберт лениво обернулся. Вот и полночь. Наступил новый год. Весна, осень, и, наконец, зима, проходили в невыносимом одиночестве. Еще никогда дома не было так пусто, даже тогда, когда его Юго отправился на поиски настоящей семье. Тогда энутроф знал, где сын, что с ним происходит, и что он вернётся, тогда он постоянно получал весточки, не всегда от самого ребенка, нередко от тех, кого он встречал в путешествии. Но вот, год на календаре сменился, а детей так и не было. Никого из них не было. Тишина убивала. Хотелось сбежать на поиски самому, но где мкать, с чего начать, что ему делать? Разве по силам ему, обычному мэру неприглядной деревушки, тягаться с хранительницей месяца, сумевшей убить древнего дракона? Разве может он сделать что-то кроме, как ждать? Не может, и это убивало. Убивало сильнее, чем одиночество. Невозможность помочь, действовать, сделать хоть что-то. Ему оставалось лишь ждать и надеяться, что дети вернутся. А если не вернутся? Об этом и думать было страшно. Но в последнее время мысль сама лезла в дурную голову. Чем больше времени проходило, тем чаще Альберт думал о том, что уже никогда не увидит своих детей. Не услышит их смех вновь. Будет хорошо, если они просто не вернутся домой, но обретут новый. О перспективе их пропажи из мира вовсе, думать хотелось в самую последнюю очередь. Он не вынесет, если с его детьми что-то случится. Жизнь без них была похожа на вечную пытку, жизнь без них вовсе, не в томительном ожидании, а в горьком отчаянии, была бы ужасна. И коротка. Но он ничего не мог поделать. Ничего. Его лишили сразу четырёх сокровищ, отняли так же быстро, как и доровали, а он лишь хлопал глазами, пытаясь продолжать свою мучительную рутину. Какой в этом смысл, если детей подле него нет? Какой во всем этом смысл? Жить не хотелось, но мысль о том, что сыновья могут вернуться и огорчиться, узнав, что возвращаться уже некуда, отрезвляла, поэтому Альберт лишь тяжко вздыхал.       Поднявшись из-за стола, попутно перевернув насколько пустых бутылок с самым крепким поилом, что у него было, энутроф побрел наверх. Не в свою спальню. В ту он не заходил. Нет. Он ушел в детскую. Улегся на просторную кровать, где ранее засыпали все его дети, хохоча, щипая друг друга, да щуря глазенки. Прижал к себе любимые детьми игрушки. Плюшевый дракончик Юго, розовый и черезвычайно мягкий боу мяу Гругала, белоснежный боу тяф Чиби, мягкий каменный голем Адамая, сделанный для него собственной заботливой рукой. Альберту казалось грустным, несправедливым, что у всех его сыновей, кроме самого старшего, есть любимые игрушки, а у него - нет, поэтому, поднатужившись, он сделал такую и для белого дракончика. Тот в свою очередь, с глазами, в которых стояли слезы, принял подарок, искренне благодаря. А после, подобно братьям, принялся спать с новым плюшевым другом.       Глаза энутрофа сами собой закрылись. Не было и ночи, чтобы он засыпал без слез на них. И не будет таковой, покуда дети его не вернуться домой. Все четверо.       — Па-ап, — Юго закатил глаза, но помощь таки принял, улыбаясь, а Альберт улыбался в ответ, широко, настолько, что щеки уже болели, но ничего поделать он не мог.       Он засыпал и просыпался с улыбкой, и всё с тех пор, как его сыновья вернулись. Год разлуки, но они снова дома. Новые раны, новые приключения, новые травмы, но все они вновь дома, сидят за одним столом, хихикая, улыбаясь, наполняя жизнь своего несчастного старика смыслом.       Гругал клацал зубами, но стоило чужой пухлой ручонке как бы невзначай попасть по черной мордашке, как дракончик тут же уселся, спокойно продолжая ужинать. Чиби мастерски справлялся с усмиранием своего близнеца. А вот тот таким похвастаться не мог, посему в доме стало меньше огня и рычание, но больше тихого и пораженного " ой". Оказывается, если с размаху ударить керамику о пол, она может разбиться. Вот так открытие.       Альберту часто говорили, что тяжело, верно, с драконами. Существа гордые, неуправляемые. Энутроф лишь хмыкал. Те, кто так говорят, явно не знают всех его сыновей. Драконы - на меньшая из его проблем.       — И мне, и мне принеси! — Юго широко улыбался, словно сытый боу мяу, смотря на близнеца, который лишь цокнул, уперев руки в бока, одна из которых была сломана и в гипсе.       — Сам взять не можешь? — и дракончик тут же осекся, но было поздно, близнец театрально вытянул ногу, вздыхая, и прикладывая ладонь ко лбу, безмолвно сетуя на свое бедственное положение.       Альберт расхохотался. Громко и от души.       Адамай прикусил язык, и с нахмуренными бровями побрёл на кухню за добавкой. У него была сломана рука, у брата же - нога и истощение. Вчера вечером белый сгусток недовольства пожаловался, что лучше бы было наоборот. У него крылья есть, у Юго - нету. Альберт не стал его поправляя, доказывая, что у старшего сына они таки тоже имеются.       — Тебе с чем?! — с кухни донесся слегка раздраженный влзглас, а Юго, надуманно тяжело вздохнув, да постукивая пальцем по подбородку, принялся размышлять.       До чего вредный. Альберт лишь смеялся.       Перестал, когда между детьми завязалась потасовка.       — Так не честно, у тебя руки почти целы! — Адамай, уже сидя на руках у энутрофа, продолжал кричать на близнеца, который, вытянув ноги, одна из которых была загибсована, принялся поглаживать их, на сей раз не театрально, а действительно, от боли, но дракончик, видимо, этого не понял.       — А у тебя ноги, плюсом нет истощения, и ко всему прочему ты дракон, но в этом я начинаю сомневаться. Тофу и то страшнее, — густой дым тут же оказался у дракончика перед лицом, и, покашляв, Альберт с ребенком на руках направился наверх, несмотря на его протесты.       — Всё, — гроздно, насколько вообще мог, отрезал он, вспоминая о своих отцовских обязанностях. — Адамай, Юго прав. Он победил честно, — спиной чувствуя улыбку Юго, Альберт тут же обернулся и продолжил. — Но это не значит, что я одобряю произошедшее! Всё. Все спать, — а после мужчина стремительно начал подниматься по ступеням, и едва оказавшись на втором этаже, поближе наклонился к Адамаю, вздыхая. — Ты видел, как он ноги растирал? — больше ничего говорить не надо было, Адамай все понял и тут же пристыденно отвел глаза, но таки кивнул, чтобы подтвердить.       Обиду как рукой сняло. Вместо этого дракончик слез с чужих рук, умылся и принялся готовить комнату ко сну. Растелал постель, проверял бутылочку чиби, ничего сложного. Спали они все вместе. Никто не хотел засыпать в одиночку. Было еще слишком рано. Год разлуки был слишком свеж в памяти.       Альберт, кивнув, снова спустился вниз, тут же выдыхая. Ну разумеется. Юго лежал на полу, бадаясь уже с Гругалом, пока Чиби хохотал, поддерживая брата. Какого именно? Учитывая задатки характера этого беловолосого чуда, поддерживал он того, кто победит. Слишком хитёр был.       — А ну перестаньте! — дети заставляют его волосы седеть с каждым днем все больше и больше, но всё же, оно того стоит.       Юго, кивнув, напоследок прижал младшего брата к полу, пока тот пищал, пытаясь дышать огнём. Не помогало.       Спустя томительные двадцать минут, за которые Альберт успел раз десять посетовать Энутрофу на характер сыновей, ещё раз двадцать пожаловаться, что у него четверо сыновей, а не дочек, умыть детей, отвести их всех в спальню и уложить в кровать, и даже рассказать смешную историю, к середине которой не уснул только Адамай, желавший услышать конец, но он таки смекнул, что отец уже устал, поэтому сделал вид, что уснул вслед за братьями.       И всё же Альберт невероятно вымотался.

Но это того явно стоило.

      Покрепче прижав к себе всех своих сыновей, использовавших бока отца вместо перины, Альберт закрыл глаза.       Тяжело вздохнув, Альберт лениво оборачивается, тут же замечая прекрасную картину. Дети снова подрались. Старшим уже было по шестнадцать лет, но ума не прибавилось ни на сколечко. Впрочем, у мальчишек хватает совести устыдиться в содеянном, посему они тут же замирают, понуро опускают головы и расходятся, так и не извинившись. Ссоры стали частью их рутины, и это пугало. Юго был неконфликтным ребёнком. Часто терпел, молчал, стремился достичь перемирия. Проблема была в том, что ключевым словом этого предложения являлось пресловутое " был". После многочисленных приключений и невзгод, в купе со взрослением, мальчишка кардинально поменялся. Ежели раньше он молчал на чужие издевки, то теперь на малейший намек отвечал жестко и быстро. Впрочем, теперь деревенские дети даже не думали его задирать. Одного раза хватило, особенно задире, который три месяца провёл в гипсе. Адамай от брата не отставал. В королевстве Садида он показал себя как достаточно спокойного ребенка, пусть и уставшего под тяжестью ответственности, навалившейся на него. Теперь же, по прошествию времени, он стал главной причиной извечных криков в доме. Казалось, его не устраивало ничего, если это делал Юго. Мальчишки ссорились из-за всего, из-за каждой мелочи. Адамай бурчал и всплескивал лапами, громогласно оглашая свое недовольство, а Юго тут же всполыхал, отвечая на это. Как отцу, Альберту оставалось надеяться лишь на то, что они перерастут это раньше, чем убьют друг друга.       Откуда-то из кухни донёсся грохот. Следом крики Адамая. О, Энутроф, он шутил про возможность братоубийства. Шутил!..       — Да ты просто псих! — Адамай лежал под братом, но не двигался, ибо что-то его явно пугало.        — Психи живут дольше, — это была не угроза, не издевка, нет, тон сына был спокоен, даже чересчур, что пугало.       Он не смеялся. Он утверждал.       — Что вы опять устроили?! — О, Энутроф, дай ему терпения, ибо он уже не выдерживает с этими детьми.       — Юго как всегда, он!.. — Адамай договорить не успевает, брат рывком поднимает его за лапу, не просто на ноги, нет, он удерживает его над полом, и словно грязную мокрую тряпку, которую противно держать, несёт протестующего к выходу, где, наконец, отпускает, напоследок отвесив пинок под одно место, заставляя Альберта окончательно вскипеть.       — Ну всё! Сегодня вы наказаны! Вы никуда не идёте, и вдобавок к этому будете всю ночь драить весь первый этаж, включая зал, кладовые, кухню и прочее! И не ляжете спать, пока не закончите, пока тут всё не будет блестеть. Я доходчиво разъяснил?! — сил уже не было, видит Энутроф, не было!       Адамай выдохнул густой дым, но таки покорно кивнул, уходя в зал, возвращаясь к обязанностям официанта. Юго лишь хмыкнул, закатив глаза, и продолжил готовить.       — Да что вы тут устроили? — Альберту очень хотелось узнать причину, почлужившую уже этой потасовке.       — Сам готовить не умеет, а ко мне прицепился, — все стало понятно.       Тяжко выдохнув, мужчина вышел из кухни. Если дело касалось готовки, старшему элиатропу было ничего не доказать. Юго был весьма категоричен в этом вопросе. Если кто-то решался указать ему, как надо или не надо, мальчик быстро находил направление, в коем отправить непрошенного советчика. Но особенно его раздражало, когда в готовку лезли те, кто в ней ничего не смыслил. Например, Адамай. Дракончик, пусть и умел готовить простые блюда, ни на что сложнее способен не был. Получалось у него отвратно, но он не унывал, гордо заявляя, что дракон мясо и сырым может есть. Юго всегда отвечал, что и он сырым не брезгует. О том, что они оба дети дракона, если верить Килби, и Элиатроп, Альберт не упоминал. Не дай Энутроф, сыновья найдут в этом очередной повод поругаться. Нашли бы, он не сомневался. Но поделать было ничего нельзя. Лишь перетерпеть. И как же с ними тяжело. Порой мужчина с завистью смотрел на Джейсона и его прекрасную, тихую, спокойную дочку. Будь хоть один из его сыновей хотя бы в половину так спокоен, как эта малышка, жить стало бы в разы легче.       Из глубин зала раздался крик. На сей раз пакостничал Гругал.       На втором этаже прогремел до одури знакомый звук. Чиби не отставал от братьев.       Дети хотят свести его в могилу, определённо.       — Гругал, ты что делаешь?! Юго, ты его чему учишь?! — но Адамай кричал зря, это Альберт понял сразу, посему даже не пытался утихомирить сыновей, просто наблюдая.       Несколько мгновений, и вот, два его маленьких ненастья скрываются в водной толщине. Они, наконец, смогли выбраться на отдых. Юго и Адамай нашли достаточно большое озеро, до которого добраться своим ходом было крайне проблематично, но с порталами - легко и просто. Так они и оказались глубоко в лесу, на озере, где дети куролесили вдоволь. Альберт, как ответственный отец, не пытался их одергивать. Детям нужно выпускать пар, особенно таким, как его. Уникальным. Но Адамай не оставлял попыток научить братьев уму разуму. Альберт не смог сделать это за семнадцать лет с Юго и за четыре года с Гругалораграном. Но пусть попытается. Иногда разочарование и неудача бывают полезными. Помогают закаляться и легче воспринимать реальность.       — Папа, — Чиби дернул отца за штанину, и он тут же встрепенулся, опустив голову, нежно улыбаясь, когда его прекрасный мальчик принес ему охапку цветов, собранных поблизости, пока братья во всю ругались. — А ты умеешь делать веночки? Может сделаем нам их? — энутроф нашел в себе силы лишь кивнуть, ведь ответить словами не представлялось возможным, казалось, голос подведет его, и вместо слов из горла вырвется лишь писк истинного умиления.       Усдавив малыша к себе на колени, мужчина тяжело вздохнул, пытаясь припомнить, как жк эти венки делать. Но, делать было нечего, пришлось учиться заново. Первые разы ничего не выходило, но ни он, ни Чиби, веру не теряли, и, наконец, спустя невесть сколько времени, у них получился первый венок. Он представлял собой крайне занятное зрелище. Сделан он был исключительно из фиолетовых цветов, и малыш, хихикнув, тут же взгромоздил его на голову Альберту, отчего мужчина ахнул, но улыбнулся и поблагодарил ребенка. Дальше дело пошло быстрее и охотнее. Вот сложился и второй венок. Прекрасные алые цветы вперемешку с темными бордовыми. В этот самый миг к отцовской ноге прижался Гругал. Тяжело дыша, малыш, кажется, прятался.       — Ты чего? — изумлению Чиби, казалось, нет предела.       — Гругал и Юго напакостили, — дракончик говорил крайне редко, не потому, что не мог, а потому, что не видел в этом необходимости, но порой его голос таки можно было таки услышать.       — А, хана вам, — подавившись воздухом, Альберт перевел внимательный взгляд на сына.       — Чиби, что за слова? — если он узнает, кто из посетителей научил его сына таким словам...       — Не знаю, Юго так часто говорит, когда тебя нет, — мальчик, сам того не понимая, сдал брата, и тот, верно, будет в восторге.       — Вот как. Ну, значит хана будет Юго не только от Адамая, — тяжело вздохнув, энутроф покачал головой, уже представляя, какое наказание даст старшему, чтобы тот в следующий раз думал что и при ком говорит.       — Нет. Юго пиздец, — голос подал Гругал, и тут мужчине стало уж совсем не смешно.       — Гругал?! — Чиби непонимающе смотрел то на отца, то на близнеца, а Альберт не знал, что ему делать, как быть, и как отучить младших сыновей от таких словечек, ведь маленькие дети, словно губки, впитывают все, что могут, разумеется, если это «все» не подразумевает что-то полезное и правильное.       — Адамай так говорит! — малыш театрально развел лапами, не понимая, что не так, а отец тем временем уже прикидывал, сколь же хорошо его старшие дети будут работать ближайшую неделю.       — Да ты мразь! — вдали раздался крик, но кто это крикнул было уже неважно, ведь получат по заслугам оба.       — Папа! — возглас Гругала был как раскат грома средь бела дня, посему, не секунды не мкдля, Альберт обернулся, уже представляя, что могло случиться, чтобы немногословный дракончик так громко завопил на весь дом. — Юго и Адамай дерутся, и не пускают меня с ними! — драки старших детей уже не были чем-то новым, как и жалобы малыша на то, что его не пускают с ними, хотя он, между прочим, с самых малых лет участвовал в битвах, вот только черное бедствие тактично молчало о том, что свою первую битву он проиграл, оказался заперь на корабле, где и пробыл во время всех событий, отсыпаясь.       Но делать было нечего. С вздохом, полным отчаяни, энутроф вышел из дома, отправляясь на поиски старших сыновей. Когда-то ему сказали, что с маленькими детьми - легче всего. Он лишь презренно расхохотался, не веря в это. Что ж. С маленькими действительно было легче. Они, по крайней мере, все еще слушались в должной мере, боялись наказаний, и не находили себе тысячи оправданий. И были еще детьми. Несмотря на свой юный вид, его старшим детям уже было восемнадцать. Соседский мальчишка, на год младше, уже обзавелся сыном. Каждый день это давило все сильнее. Дети росли, и он ничего не мог с этим поделать. Пусть судьба благоволила ему, словно он был любимцем экафлипа, но это не значило, что однажды не наступит миг, когда дети уйдут из дома, построят свой собственный. Ничего страшного в этом нет, но трагедия это великая. Трагедия для отца, чьё время с детьми стремительно утекает. Чем старше они становятся, тем меньше времени у них остаётся.       — Знаешь, иногда я жалею, что именно ты мой близнец, — Адамай выдохнул густой дым, уперев лапы в бока, а Юго лишь хмыкнул, но лицо его было от энутрофа скрыто.       — Не вопрос. Там еще один свободный элиатроп имеется. Тоже брат, к слову, — дракон замер, словно перепуганное животное пред огнем, и широко раскрытыми глазами уставился на близнеца, который, не оборачиваясь на отца, тут же пропал в созданном портале, как делал подозрительно часто, полюбив такой метод ухода от проблем.       — Ты слышал?! — теперь Адамай, наконец, заметил отца, и за неимением ничего лучше, тут же принялся оправдываться и пытаться перебросить вину в конфликте на Юго.       Видит Энутроф, сил разбираться в этом уже попросту не было, вместо этого, тяжело вздохнув, мужчина направился назад домой. Что ж, дети живы и целы, уже закончили ругаться, можно начать наказывать.       — Адамай, весь первый этаж на тебе. Можешь приступать, — дракон за его спиной истошно застонал, но отца это уже мало волновало, сил терпеть уже не было.       — А Юго?! — таки возмутился Адамай, нагнав отца, вновь выдыхая густой дым, всё еще пылая яростью.       — А Юго завтра отправится помогать на поле, — уже потихоньку наступал сезон сбора урожая, и, привычно, деревенские жители обратились к своему мэру, не только с вопросами типичными, но и с просьбой предоставить ему свободную пару рук, или лап, ведь сыновей у него много, а шалят они часто, и, вот, нашелся добровольный кандидат для этой рабетенки.       Разумеется, энутроф мог отправить еще кого-то от сыновей, но проку в этом было крайне мало. Гругал без надзора старших братьев или отца непременно что-то сожжёт со злобы, а Чиби настолько мал и нежен, что помощи от него будет еще меньше, чем от брата. Оставались Юго и Адамай. Дракон был кандидатом неплохим, да и работал добротно, только опыта ему явно недоставало, и плюсом он достаточно тяжело находил общий язык с людьми. С любыми. За годы проживания в Емельке, Адамай так и не обзавелся друзьями или хотя бы хорошими приятелями. Юго после всех своих приключений так же шибко не контактировал с деревенскими жителями, но таки проявлял дружелюбие, те нередко звали его гулять, интересовались у него многим, начиная от былых приключений, заканчивая тем, как прошел очередной день. Адамай же был тенью, которую все опасались. Даже Гругала принимали в деревне теплее, чем его старшего брата. Быть может, дело было в том, что Гругал напоминал людям Юго с его неугомонностью и простатой. Ко всему вышеперечисленному, дракончик крайне часто ходил со старшим элиатропом, искренне радуясь его компании.       Тяжело вздохнув, Альберт открыл дверь, пропуская сына в дом. Таки да. Ему лучше доверить уборку, чем лишний раз нервировать негодованием и недоверием общественности.       Но отцовское сердце продолжало болеть за своего мальчика, не нашедшего той любви, что его шебутные и лучезарные братья. Сначала он был в тени Юго, но с каждым днем, помимо Юго, тень на Адамая отбрасывали и Гругал, и Чиби. Осознавать это было тяжело. Наблюдать за одиночеством старшего сына - еще тяжелее.       Но что он мог поделать? Альберт пытался. Правда пытался. Отправлял Адамая помогать деревенским, часто появлялся с ним на людях, хвалил его, прижимал к себе, подначивал общаться. Но все его попытки были тщетны. Адамай не умел заводить друзья, а дети, привыкшие к чужой инициативе, привыкшие к Юго, ждали, пока дракон сам начнёт с ними общение. Но даже если начинал, они были разочарованы. Адамай даже сейчас не понимал слишком много в людском бытие. Даже сейчас он продолжал неловко отводить глаза, не понимая многие шутки или поведение. А гордость не позволяла спросить.       Выдохнув, Альберт закрыл глаза, безмолвно молясь Энутрофу о том, чтобы у его сыновей все было хорошо. И все таки, чем дольше он является отцом, тем чаще молится. Вот как приходят к богам. Не в храмах, не из-за набожных родичей. Нет. Лишь обзаведясь своими детьми ты начнешь цепляться за эту соломинку, за малую надежду, что тебя услышат и помогут. Что твоим детям помогут в том, в чем сам ты не можешь.       Закрыв глаза, энутроф тут же их открыл, с удивлением обнаружив, что уже наступило утро.       Он проспал всю ночь без сновидений, и казалось, что прошло всего несколько мгновений, а не целая ночь. Дети неумолимо выматывают.       Обернувшись на дверной проем, да на приоткрытую скрипучую дверь, разбудившую его, энутроф выдохнул.       — Па, я ушел, — Юго улыбнулся, а после, махнув ладонью, уже развернулся, чтобы уйти.       — Подойди, — окликнул отец, и сын повиновался, шагнул в комнату, представ во всей красе.       Длинные мешковатые штаны, некогда принадлежавшие Альберту, и переделанные под сына. Белая рубаха с пятнами, которые уже давно не представлялось возможным отстирать. И, напоследок, вездесущая шапка. Оден он бы для работы. Это уже радовало.       — Работать качественно, — но не успел мужчина начать, как сын тут же хмыкнул, закатывая глаза, впрочем, широко улыбаясь.       — Ага, знаю. Как работаешь - так и ешь. Буду поздно, — и, неожиданно, чмокнув отца в щеку, маленький нахал скрылся в портале, убегая, предоставляя самому додумать, почему он будет поздно.       Что ж, день нужно было начинать. И вновь рутина. Открыть ставни, разбудить детей, начать готовить таверну к приходу посетителей, подсказывать Адамаю, где он плохо помыл. Ничего сложного и необычного. Драки, крики, детский писк, бурчание Адамая, смех посетителей. И, наконец, наступил обед. Почти все жители деревушки собрались у мэра под крышей, возвращаясь с полей. Сейчас многие были заняты уборкой, а посему, чтобы не обременять себя готовкой, будучи и так уставшими, все ринулись к Альберту, чтобы обременить его. Ну что за люди!       Толпа рабочих зашла в помещение с хохотом и характерным запахом золотистых Колосков. Грязные, потные, уставшие, но счастливые, все хохотали, в шутку сетуя, что умрут на поле раньше, чем его уберут. Но никто по настоящему не проклинал, как грозился, эту несчастную работенку. Среди шумной толпы молодых людей, заходивших последними, был и Юго. Рубахи на сыне не было, и надобности в ней уже тоже. Красный, словно свежее мясо. Обгорел. Ну вот, вечером опять его мазать всем, что есть под рукой, и выслушивать жалобы. Какой же он еще мальчишка. Рубаха, впрочем, послужила другое дело. Шапки на голове то же не было, вместо нее была несчастная рубашка, повязанная на голову, как платок, весьма неумелый и неаккуратный.       — Па, налей ка чего-нибудь покрепче, — иж какой нахал, поглядите ка на него, чего покрепче захотел!       — А тебе, деточка, не жирно ли будет? — Юго улегся головой на стойку, смотря своими большими честными и несчастными глазами на отца, вымаливая желанное, пока со спины к Альберту подошел Адамай, хмыкабщий от этой картины.       — Ну па, жалко тебе? Как мир спасать - я первый, а как пивка налить - так жалко? — сокрушался сын столь добросовестно и старалальчески, что, тяжело вздохнув, Альберт сдался.       Ухмыльнувшись, он, вместо заветной кружки пива, подал сыну наполненный им кувшин на десять таких кружек, и глаза нахала тут же заблестели. Восемнадцать. Ему было восемнадцать. Он уже давно не был ребёнком.       — Люблю тебя, — мгновение - умирающий резко оживился и пропал, а энутроф лишь рассмеялся ему вслед.       — И зачем ты ему налил? — Адамай не любил выпивку столь же сильно, как любил мясо, а ещё больше он терпеть не мог пьяниц, натурально презирая их.       — Адамай, он уже взрослый. Захочет - нальет сам, — о том, что Юго так и делал последние года полтора, Альберт упоминать не стал, как и было у них принято.       Юго молча пил, в меру разумеется, а Альберт делал вид, что этого не замечал. Пока запасы его вина от Густавио были целы, мужчину все устраивало. И незачем было жаловаться Адамаю. Но дракон не унимался.       — И что он там делает?! — практически шипел он, топая ногой, да размахивая хвостом, и энутроф прищурился.       Юго сидел в компании деревенских юношей и девушек, хохоча с ними, распивая пиво, жестикулируя и что-то им рассказывая.       — Общается. Хочешь туда? Твое наказание окончено, — плевать уже было на наказание, особенно, если для самого Юго это было подобно выходному.       Но Адамай в ответ на предложение лишь нахмурился, с размаху кинул тряпку, которой протирал столешницу, и куда-то ушел.       Спустя час, все работники начали расходиться, сеуя на то, что вновь идут умирать на несчастном поле. Юго с компашкой уходили последние, хохоча так громко, что казалось, вот-вот подпрыгнет крыша.       И вдруг в уже опустевшей таверне раздался звонкий голосок.       — Я с вами, — все резко замолчали, уставившись на Адамая, но Юго, ожидаемо, хохотнул, широко улыбаясь.       — О, Ади, сейчас на солнце ты станешь красным, — но Юго не успел договорить, близнец его смешно перебил.       — Почти как ты? — в ответ элиатроп лишь громко расхохотался, хлопнув брата по плечу.       Адамай, ни секунды не думая, хлопнул близнеца в ответ. Всю таверну сотряс пронзительный ор.       И все таки, следует поискать мазь. Много мази.       Так дети и ушли, пока отец лиль любовался ими, широко улыбаясь. Ему крайне нравилось наблюдать за детьми, когда те, наконец, вели себя как братья, а не боу мяу и боу тяф, не поедлившие чего-то.       К сожалению, счастье продлилось недолго. Спустя несколько часов, на закате, дверь с грохотом открылась и в дом зашел полный возмущения Адамай, всплескивая руками, крича так, словно его осквернили и унизили на всю бессмертную жизнь.       — Да что случилось?! — ответа было добиться непросто, дракон уж слишком увлекся своими возгласами.       — С девушкой, представляешь! Он предпочёл пойти гулять с какой-то девушкой, а не вернуться домой! — Адамай пыхтел от возмущения так, словно случилось нечто страшное. — И я думал, что ему нравится Амалия! — а Альберт лишь оскл на ближайший стул, выдыхая.       Ему предстояло объяснить сыну слишком многое. Но, приятное в произошедшем таки было. Оставалось лишь надеяться, что к возвращению Юго, пыл Адамая подостынет.       — Та-да! — Юго широко улыбался, представляя свое очередное кулинарное творение, в то время как Адамай лишь хмыкнул, искренне пытаясь изобразить незаинтересованность, но Альберт своим опытным отцовским глазом уже видел, что задача это была провальная.       Чиби и Гругал прыгале подле старшего брата, пытаясь выпросить первые кусочки торта. Торт. Хм. Доселе юго занимался чем угодно, но не сладостями, да выпечкой. Хлеб у него получался добрый, благо научили его этому настоящие мастера. Сам Альберт, сколько бы не старался, мог научить сына лишь тому, как правильно хлеб сжигать. Но торт? Это было чем-то новым. Виновником сего шедевра был Руэль, что на девятнадцатилетие удосужился подарить Юго столько кулинарных книг, сколько смог. Альберт тактично молчал о том, что многие из этих сборников стоило баснословные суммы, а оные, более редкие, и вовсе были старше Руэля и Альберта вместе взятых. Старик, пусть и не желал этого признавать, над подарком постарался. И Юго его оценил.       Торт, стоящий пред ними, по профессиональной оценке Альберта, выглядел более, чем шикарно. На вкус он его еще не пробовал, но не сомневался, что получилось великолепно. Лишь Адамай стремился не выказывать восторга по поводу кулинарного достижения брата. В последнее время дракон все чаще хмыкал, сетуя на то, что близнец много зарекается.       О том, что так делают все четверо мальчишек, Альберт, опять таки, умолчал.       Все его дети обладали слегка нездоровым самолюбием. Слегка. Лишь слегка. Гругал часто любил повторять, что он - великий дракон. Да только от индюдраков шугался, как уличный боу мяу. Чиби не кричал, но всем своим видом показывал. Когда один соседский мальчик назвал его плаксой, малыш, вместо оскорблений или драки, как пустили бы братья, лишь хмыкнул, отвернулся и ушел. Когда взрослые полюбопытствовали, почему же он такой сдержанный, мальчик лишь непринуждённо пояснил, что жалкие создания не стоят внимания. Благо, говорит он редко. Юго не стремился доказать свое превосходство, но прекрасно его осознавал. Когда один буйный путник, не зная, с кем имеет дело, попытался подраться с сыном, тот, даже не используя порталы, отделал нахала так, что последний зарыдал, взывая к своей покойной матери. Словесно он то же его не похвалил. И завершением, ягодкой на торте, был Адамай. Он включал в себя все сразу. На словах, на уме, и на деле. Иронично, но на братьев он так же жаловался больше всего.       — Да куда ты лапой его ешь! Животное невоспитанное! — ну всё, старшие дети снова подерутся.       Сил разнимать уже не было.       Дети вновь ушли. Снова спасать королевство, а может - мир. Не важно. В ту ночь Альберт вспомнил, какого это - потерять сон.       Познали это и младшие сыновья, уже достаточно взрослые для того, чтобы понимать, что братья ушли на страшное и опасное дело.       Иногда энутроф завидовал. Завидовал соседям, чьи дети жили тихо и мирно. Дай ему богр выбор, его жизнь или спокойствие детей, Альберт бы ответ даже не задумываясь.       Прижимая к себе сыновей, Альберт с ужасем взирал на небо, наблюдая, как то плачет кровавыми слезами. Он чувствовал, как Чиби и Гругал дрожат в хватке сильных отцовских рук. Дети, к счастью, не замечали, что и он сам дрожит.       Энутроф не знал, что было страшнее. Стоять здесь и молиться, чтобы ни один осколок не упал на тебя, или осознавать, что твои старшие сыновья в этом замешаны. Разумеется замешаны. Небось стоять на этом летящем на мир острове.       Сомнения пропали, когда остров, стремительно приближающейся к земле, резко пропал в огромном портале, накрывшии, казалось, весь мир.       Чиби и Гругал радовались, прыгали, они тоже поняли, что их братья спасли мир, что они - герои, ведь это портал Юго.       Альберту было не до радости. Ноги дрожали, а язык не поворачивался. В голове была лишь одна мысль. Его старшие дети там.       Старший сын сидел напротив, руки его дрожали, но слез не было. Вдруг, судорожно вздохнув, Юго залпом осушил стоящий пред ним стакан со жгучим поилом, и, не закусывая, сморщился, поднял взгляд на отца, и, наконец, выпалил то, что так долго уже не мог сказать.       — Он поставил мне условие, — дрожащими руками сын наполнял стакан вновь, и наблюдать за этим было воистину невыносимо. — Сказал, что если я пойду - брата у меня больше нет. Я ушёл. Я спас мир. Адамай ушел, — в какой-то момент Югг остановился, а спустя несколько мгновений принялся пить прямо из бутылки, отбросив все нормы приличия и даже то, что сейчас пред ним сидел его собственный отец.       Альберт не останавливал. Алкоголь это плохо. Пьяниц он не шибко любил. Перспектива алкоголизма у сына пугала, но он ничего не мог противопоставить. Не было на языке слов поддержи, не было ничего, что он мог бы сказать. А что сказать? Один из его сыновей ушел, а второй теперь сидел пред ним, напиваясь. Что сказать? Что Юго был прав, что он спас не только друга, но и весь мир, наконец утихомирив Огреста, который веками терзал несчастный мир и стал причиной стольких смертей и горя. Или сказать, что он поступил неправильно, когда сначала обвинил брата во всех тяжких грехах, а после и вовсе - подрался с ним, хладнокровно бросив.       Альберт знал, что правых и виноватых в этой истории нет. Оба близнеца до того упрямы, до того высокомерны и глупы, что они даже слова такого, как компромисс, не знают. Но как быть теперь? Адамай ушёл. Его сын ушел, и теперь был непонятно где непонятно с кем, с людьми, которые уже успели зарекомендовать себя как личности сомнительные и пугающие. А другой его сын тонул в горе. Как быть? Поддержать? Утешить? Наругать? Что ему делать? Не значит ли поддержка одного сына, что он тем самым отрицает другого?       Вопросов было много. Слишком. К счастью, Юго избавил отца от большинства из них. Вконец напившись, юноша поднялся из-за стола и молча побрел наверх. Каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего.       На столе осталась полупустая бутылка. Альберт схватил ее, окончательно опустошая.       Дети поругались, забыв о том, что дома из ждёт семья.       Что он теперь скажет Чиби и Гругалу? Как объяснить младшим, что Адамай просто взял и ушел. А Юго просто взял и опустил его.       К Огресту. Сейчас он собирался пить. Сон вновь покинул его окончательно.       Теперь ушел и Юго. На поиски, правда. Но ушёл. Двое его сыновей ушли, даже не удосужившись спросить у своего старика, переживет ли он это?       Впрочем, двое младшеньких, испуганно и умоляюще смотревших на него, сами давали ответ на этот вопрос.       Синяки уже как родные залегли на изнеможеном лице. Волосы под колпаком начали седеть.       Сил ругаться, сокрушаться или рыдать, оплакивая утерянное счастье - не было. Все их отнимали бессонные ночи.       Спустившись вниз, Альберт выдохнул. Юго вернулся домой. В ночи, в темноте, никого не разбудив.       Смущал лишь звук капель, стучащих по полу.       После того, как в нос ударил запах крови, все стало ясно.       — Какой у нас, все таки, большой и опасный мир, — задумчиво бормотал сын, лениво перебинтовывая раненную руку.       Письмо Руэлю было написано той же ночью.       Примчался старый друг спустя несколько часов. На рассвете.       Стало чуточку спокойнее. Слегка.       Вновь сын ушел.       Уже не было сил ни на что. Осталась лишь надежда, что однажды он вновь увидит всех своих мальчиков за одним столом, улыбающихся.       Выдохнув, Альберт широко улыбнулся, с упоением слыша, как с первого этажа доносится радостный смех всего его детей. Всех. В этот самый миг сердце старого энутрофа готово было выскочить из груди и пуститься в пляс. Как же давно он не слышал такой идиллии в своем доме, как давно все его дети не собирались вместе, отринув все, хохоча и балуясь. Сам того не осознавая, отец семейства принялся медленно спускаться по лестнице, но тут же замер, когда смог, наконец, разглядеть происходящую картину. Юго, скинув плащ, накрывал на стол, что-то бормоча о том, что еще не привык к своему росту. Альберт лишь хохотнул. Знал бы сын, как не привык к изменениям в детях их несчастный старик. Только недавно он с легкостью поднял элиатропа на руки, прижимая к себе, а теперь тот был выше его. Подумать только. Вот уж правда, дети растут быстро. С Адамаем ситуация обстояла так же. Провожал он сына, что был ему до колена, получил же рослого дракона, что бился лбом о дверные косяки, да сетовал, что раньше потолки в родном доме были выше. Юго лишь цокал, указывая, что это Адамай раньше был приемлемых размеров, а теперь отъелся до шпалы.       Теперь все четверо детей помогали сервировать стол. Чиби сидел у Адамая на шее, радостно качая ножками, наблюдая, как братья работают. Руководил. Гругал, все ещё подозрительно косящийся на Адамая, более льнул к Юго, ловко скача меж его порталов, мигом подставляя нужную посуду, да блюда. Но неоспоримым было то, что все дети ладили, смеялись и улыбались.       Казалось, что теперь и умереть не жалко. Отцовское сердце наконец успокоилось.       — Па, иди сюда, — Юго махнул рукой, ухмыляясь, а в глазах его было столько задора, что, верно, в последний раз такое количество он видел в тот день, когда отпускал сына в путешествие на Ома.

Удивительно.

      — Адамай, ты прям размером с гору! — хохотал Чиби, а после резко закрыл старшему брату глаза ладошкой, на что тот лишь хмыкнул, качая головой.       — Пф, Гругал вырастет больше, да, Юго? — маленький черный забияка пыхтел, да отворачивался, еще не простив старшему дракону его уход, но Альберт видел, как малыш был рад возвращению и сбору всей семьи.       — А то! — а затем, хохоча, Юго посадил младшего брата себе на голову, отчего тот, возгордившись, захлопал в ладоши, хохоча так громко, что, казалось, услышат это даже в соседнем поселении.       Альберт, наконец, спустился к детям. Все происходящее казалось настоящей мечтой. Чем-то нереальным. Все его дети дома. Живы, здоровы, счастливы. Пусть старшие уже выросли и сразу оповестили о своих планах, таких как помощь народу и даже женитьба, но они были дома, и в глазах старика все еще оставались его малышами.       Вся семья, хохоча, уселась за стол.       Чтобы не произошло, чтобы они не натворили, сколько бы времени не прошло, Альберт всегда будет их любить и ждать.

Всегда.