Угловая комната

      В приоткрытую дверь гостиной заглянул полисмен:       — Мэри Бьорк задержана, господин инспектор. Прикажете доставить её в участок?       Лестрейд довольно хмыкнул:       — Оперативно, Джонс! Где вы её ухватили?       — Здесь, буквально за углом, сэр.       — Значит, она и не пыталась бежать?       — Если бы она намеревалась скрыться, то сделала бы это уже давно, — заметил Холмс. — И тогда ей не было бы нужды ни убивать Стэнтона, ни так тщательно заметать следы. Но она была уверена, что ничем не привлекла внимания полиции и бояться ей нечего... Будьте добры, приведите её сюда, Джонс. Нам с инспектором необходимо задать миссис Бьорк несколько вопросов.       Мэри Бьорк вошла в гостиную собственного дома в сопровождении полисмена, держа голову высоко и прямо, скользнула невидящим взглядом по нам с Холмсом и, отведя глаза, тяжело опустилась в кресло. Я поразился мгновенно произошедшей в ней перемене... Куда подевалась аккуратная пожилая учительница, милая соседка и добродушная садовница, любительница астр и флоксов? Перед нами была женщина суровая и хладнокровная, даже безжалостная, твердая, как кремень. Внезапный арест, несомненно, стал для неё ударом, но самообладанию её можно было позавидовать: бледная, как призрак, она старалась держаться спокойно и с достоинством, лишь руки её, закованные в наручники и сложенные на коленях, слегка дрожали.       — Что... всё это значит, господа? — холодно спросила она, но тут взгляд её остановился на приоткрытой двери, ведущей в подземелье — и губы её жалко задергались. Заданный секунду назад вопрос явно не слишком нуждался в разъяснениях.       — Где ребёнок? — резко спросил Холмс.       — Какой ребёнок? — Голос её звучал хрипло.       — Которого вы около двух недель держали в подвале. Вы знаете, в чем вас обвиняют?       — Понятия не имею.       — В убийстве Джеймса Стэнтона. В проведении подпольных абортов. В организации нелегальной «детской фермы». В сокрытии тела женщины, умершей от родов, и убийстве её ребёнка.       — Я не убивала никакого ребёнка!       — Все остальное вы, значит, не отрицаете? Не отпирайтесь, мы вскрыли ваш подвал, и все доказательства вашей деятельности налицо.       Мэри Бьорк стиснула зубы. Она уже взяла себя в руки, вновь была невозмутима и внутренне собранна, но в то же время напряжена, как хищница, загнанная в угол, и я вновь невольно восхитился её выдержке. Она резко выпрямила спину:       — Какой деятельности? Докажите, что я действительно проводила в подвале какие-то медицинские манипуляции, а не солила там огурцы и не потрошила кур. У вас нет ни свидетелей, ни потерпевших.       — Улики косвенные, вы правы. Но для предъявления обвинения этого будет достаточно.       — Всё, что вы пытаетесь мне приписать — бред!       В дверях вновь появился Джонс:       — Доктор Уотсон?       — Нашли? — быстро спросил Холмс.       — Да, мистер Холмс. В канализационном колодце неподалеку от пруда, как вы и говорили. Отверстие колодца настолько заросло травой и кустами, что крышку было совсем не видно в этих зарослях. Труп... расчленен и завернут в простыню. В стадии примерно двухнедельного разложения. Женщина, около двадцати пяти лет. Точную причину смерти установят в морге, но я бы просил доктора Уотсона провести предварительный осмотр.       — Конечно, — сказал я.       Не стану утомлять читателя описанием жутких и отвратительных подробностей извлечения и осмотра останков несчастной женщины, захороненной в колодце, скажу лишь, что причину её смерти установить было нетрудно — обширная кровопотеря в результате сложных родов и приращения плаценты. Женщине явно пытались оказать помощь, сначала — отделяя плаценту вручную, а затем, когда это не привело к успеху, прибегнув к удалению матки... Когда я по прошествии получаса вернулся в дом, Мэри Бьорк все так же сидела в кресле, сложив на коленях руки, закованные в наручники, и глядя в окно — спокойная и неподвижная, как причудливое изваяние, и её бледное осунувшееся лицо казалось застывшим ликом древней каменной статуи.       — За доказательствами, как видите, дело не стало, — невозмутимо заметил Холмс. — Что ж, миссис Бьорк, вы и дальше станете опираться? Сдаётся мне, это не в ваших интересах: обнаружение тела вашей жертвы со следами хирургического вмешательства оставляет вам мало места для манёвра... Кто эта женщина? Разумеется, мы сами рано или поздно установим её личность, но вы могли бы помочь нам сэкономить время.       Миссис Бьорк долго молчала, глядя на воробья, чистящего перышки на оконном карнизе, и я уже решил, что ответа не будет. Но наконец она повернула голову — медленно, как на заржавевшем шарнире — и посмотрела на Холмса. У неё был отчаянный, полный обреченности и тоскливой злобы взгляд затравленной лисы.       — Женщины, которые обращаются ко мне, не говорят своих истинных имен, — неохотно процедила она, – а то, которым она назвалась мне, ни о чем вам не скажет... Она может быть кем угодно: продавщицей, гувернанткой, «ночной бабочкой»... или горничной, не желающей потерять хорошее место. Для меня она была просто женщиной, оказавшейся в трудной жизненной ситуации, и я, признаю́, всего лишь пыталась ей помочь..       — Вы всё расскажете сами или предпочтете предоставить это мне?       — Сделайте... одолжение, — миссис Бьорк говорила через силу, будто слова застревали у неё в горле.       — Хорошо. — Холмс прошёл по комнате и остановился, глядя в окно, на аккуратный цветник, разбитый вдоль песчаной дорожки. У ворот дома, о чем-то переговариваясь, топтались полицейские, на траве ветерок забавлялся стайкой опавшей листвы, у стены флигеля неподалеку всё ещё стояли лопаты, грабли и садовая тачка, в которой спал серый кот. — Вы и Элизабет Мэйсон, тётка Стэнтона, познакомились давно, в молодости, когда работали сёстрами милосердия в Лондонском госпитале. Потом мисс Мэйсон вышла замуж за полковника Белчера, а вы остались работать в больнице и в конце семидесятых, закончив акушерский курс, даже получили профессиональное свидетельство. За что вас уволили, миссис Бьорк?       — Какое это сейчас имеет значение?       — Весьма серьезное. Вы уже тогда начали проводить первые подпольные аборты... иногда, время от времени, когда подворачивался случай... а также продавали в частные руки госпитальные лекарства. Когда это вскрылось, вас уволили и замяли дело, желая избежать публичного скандала.       Мэри Бьорк холодно молчала.       — Элизабет Белчер тоже была в этом замешана? — спросил Холмс. — Вы её чем-то шантажировали? Ведь это она помогла вам купить этот дом по соседству со своим?       Мэри Бьорк коротко усмехнулась. Мне показалось, что горечи в её тоне было больше, нежели бессильной досады:       — К чему ворошить столь давние дела? Почему бы вам не считать, что она помогла мне с домом лишь потому, что мы по-прежнему оставались хорошими подругами? — Она с вызовом вздернула подбородок. — А дом был куплен на средства, доставшиеся мне по наследству, если уж вам так интересно это знать.       — Мы это проверим. Впрочем, сейчас это несущественно... Но ваш дом, как и дом Белчеров, был возведен на месте сгоревшего приюта, имевшего сеть глубоких подвалов, и вам каким-то образом удалось обнаружить вход в одно из этих старых подземелий.       — Не мне. Его обнаружил и обустроил ещё предыдущий хозяин.       — Пусть так. Некоторое время вы использовали этот подвал просто как чулан и кладовку. Но потом, после того, как несколько лет назад полковник Белчер умер, вам пришла в голову мысль взяться за старое... Вы не только вновь начали проводить тайные аборты, но иногда и скрытно принимали роды. Что вы делали с незаконнорожденными детьми?       Мэри Бьорк смерила его ледяным взглядом:       — Повторяю ещё раз: я не проводила никаких абортов. А что касается участия в родах... Да, я была частной доулой и повитухой. Это не запрещено законом.       — Судя по тому, что вы оборудовали в подвале настоящий врачебный «кабинет», на отсутствие клиенток вам жаловаться не приходилось.       — Я брала недорого, и у меня было хорошее медицинское образование.       — Вас лишили свидетельства.       — Никто из моих клиенток его не спрашивал.       — Элизабет Белчер знала, чем вы занимаетесь?       Миссис Бьорк как будто запнулась — всего на секунду:       — Нет. Возможно, она догадывалась, но никогда мне об этом не говорила.       Холмс медленно кивнул:       — Хорошо, пусть так. Два года назад миссис Белчер умерла, и соседний дом опустел. Вам это было только на руку: меньше народу — меньше лишних глаз и ушей. А пару недель назад к вам обратилась очередная «клиентка». Вы должны были оказать ей помощь при родах и пристроить ребёнка. Но что-то пошло не так, у женщины открылось сильное кровотечение, и несчастная умерла. В тот день днем шёл сильный дождь. Ночью, когда дождь утих, вы расчленили тело умершей, чтобы его проще было вынести из дома, завернули останки в простыню и погрузили на садовую тачку — вон ту, что стоит возле флигеля, — потом прошли в сад Стэнтонов через дальнюю калитку и сбросили труп в заросший канализационный колодец. Напоминаю: дом к этому моменту уже два года стоял пустым и заброшенным, и вы могли не опасаться, что в ближайшее время тело кто-нибудь обнаружит. При этом вы один раз нечаянно оступились и оставили след на краю дорожки. Вы были в мужских башмаках, в которых обычно работаете в саду. — Холмс помолчал. — Впрочем, в тот момент, когда мы с вами разговаривали возле ограды, у вас поверх обуви были надеты резиновые галоши, и это ни о чем мне не говорило. Кстати, откуда у вас ключ от калитки?       Мэри Бьорк бесстрастно смотрела в пространство прямо перед собой:       — Лиззи сама дала мне его. Мы с ней любили вспоминать былое, прогуливаясь по саду... когда он ещё не был заброшенным. Мы обе увлекались цветами и садоводством.       — Я обнаружил след, оставленный вами возле дорожки, и обратил внимание на примятую траву возле пруда. Но там в это время уже вовсю хозяйничали рабочие, нанятые Стэнтоном, и трудно было отличить следы, оставленные ими, от каких-либо других. Стэнтон заметил странный запах рядом с водоемом — тело к этому времени уже начало разлагаться, а канализационный колодец там неглубок, футов девять от силы, — но решил, что миазмы исходят от воды и гниющих водорослей. Я не счел нужным осмотреть берега пруда более внимательно и потому не обнаружил истинный источник запаха... Это была моя главная ошибка.       Мирно тикали ходики на каминной полке. За окном что-то с громким чириканьем делила стайка неугомонных воробьев. Время перевалило заполдень — и тени, прятавшиеся под стенами дома, вновь медленно поползли прочь, пытаясь дотянуться до решетки забора.       — Итак, — продолжал Холмс, — буквально через три дня после того, как вы спрятали тело в колодце, появился Стэнтон — это было второго сентября, — и тут же развил бурную деятельность по осмотру и ремонту дома. Вы поняли, что, если так будет продолжаться, труп вскоре найдут, а вы не могли ни достать его, ни допустить, чтобы его обнаружили, по крайней мере, сейчас, пока процесс разложения ещё не зашёл достаточно далеко для того, чтобы нельзя было определить причину смерти. Понять, что женщина умерла от неудачных родов, было несложно, и, если такое произошло бы, это вызвало бы массу вопросов и выяснений обстоятельств, и рано или поздно в результате расследования ваша преступная деятельность была бы раскрыта. Поэтому вы предприняли несколько довольно наивных попыток запугать нового соседа и отвадить его от дома хотя бы на некоторое время. Вы открывали ключом дальнюю калитку, ходили ранним утром по саду, появлялись в конце аллеи в белых одеждах, писали на стенах угрожающие надписи. Новорождённый ребёнок в это время находился внизу, в подвале, и его плач порой слышался в доме Стэнтона, что так же подтверждало жуткую легенду о призраке несчастной служанки, которую, не сомневаюсь, вы сами придумали и распространили несколько лет назад.       Миссис Бьорк растянула чуть подрагивающие губы в улыбке:       — Ничего подобного. Этой легенде уже не один десяток лет. Я тут ни при чем.       — Так или иначе, все это тоже играло вам на руку. Тем не менее Стэнтон не устрашился, более того — заявил, что буквально на днях начнёт расчистку канализации. И тогда вам пришлось действовать решительно. Вчера вечером, когда в доме не было никого, кроме Стэнтона, вы пришли к нему, и...       — Я пришла к нему только для того, чтобы принести пару бутылок домашней наливки, он сам просил меня об этом. Я не собиралась его убивать.       — Собирались. Или вы всегда носите в сумочке флакон с опиумом просто так?       — Да. Всегда ношу просто так. Пью его на ночь, как снотворное.       — Значит, этот план созрел у вас после того, как вы увидели смету предстоящего ремонта у Стэнтона на столе. Вы предложили Стэнтону выпить по глоточку наливки чисто «за знакомство» и, за неимением бокалов, взяли две чашки из сервиза, стоявшего на чайном столике. В чашку Стэнтона вы подмешали немного опиума, а, когда он задремал — ударили его по затылку статуэткой пастушки. Он умер почти мгновенно... Вы прибрались в комнате, потом вытащили тело Стэнтона на балкон и столкнули в пролом в балюстраде, после чего покинули дом. Чашки и статуэтку вы забрали с собой, чтобы не оставлять улик.       Мэри Бьорк хранила надменное молчание — особенно выразительное в стоявшей вокруг мирной полуденной тишине. Возле дверей, украдкой позевывая, переминался с ноги на ногу скучающий полисмен.       — Потом вы спустились вниз, — продолжал Холмс, — чуть-чуть поправили тело Стэнтона и вымазали кровью край бордюра, чтобы создать впечатление, что он разбил голову именно от удара о камень. После чего вернулись домой — вам оставалось только дождаться, когда тело обнаружат, и сыграть роль сострадательной соседки. Что ж, с этим вы справились на отлично, миссис Бьорк, могу констатировать, что среди ваших талантов явно затесалось и недюжинное актёрское дарование.       — Постойте, Холмс, — сказал я, — а тот эпизод с рабочим, которому упал на голову кусок гипса? Выходит, это действительно был всего лишь несчастный случай?       — Да. Случайное стечение обстоятельств, которое удачно для миссис Бьорк вписалось в общую картину. Вот и всё. Собственно говоря, — Холмс внимательно смотрел на задержанную, — для меня некоторой загадкой остаётся только одно: почему вы не умертвили ребёнка сразу после рождения, следом за его матерью?       Миссис Бьорк горько усмехнулась:       — Потому что я вовсе не такая кровожадная тварь, какой вы пытаетесь меня тут представить, и честно пыталась найти для него приёмную семью. У меня есть кое-какие связи в определённых лондонских кругах, о которых я не стану вам распространяться. В былые времена ко мне за анонимной помощью обращались не только служанки и «ночные бабочки».       — Нашли? Семью?       — Да. И передала ребёнка доверенному лицу не далее, как сегодня утром. Настоящее имя посредника мне неизвестно, как и имя усыновителя... И я больше ничего не стану вам говорить — по крайней мере, пока мне не предъявят официального обвинения.       Холмс закусил губу.       — Дело ваше. Но я бы хотел убедиться, что ребёнок жив. Я — частное лицо, миссис Бьорк, и могу дать слово, что дальше меня информация не пойдет. А вам уже нечего терять. На ваших руках по меньшей мере два убийства — Стэнтона и этой несчастной женщины, не говоря уже обо всём прочем.       — Я не убивала её. Напротив — я пыталась её спасти.       — Если бы в тот момент, когда вы поняли, что дело идёт не так, вы бы обратились в больницу, у неё действительно был бы шанс на спасение. Но вы не сделали этого, потому что в таком случае вскрылись бы все ваши темные делишки, и вас ждало уголовное преследование.       Мэри Бьорк покачала головой:       — Нет. Она бы не доехала до больницы, мистер... Холмс или как вас там. Кровотечение было слишком сильным, ей бы никто не успел помочь. Вы можете винить меня... а можете — лицемерные законы, или ханжескую мораль, или общественное мнение, которое побудило эту несчастную женщину скрывать беременность до последнего и искать моей помощи. На самом деле виновных в этой ситуации много, и вам прекрасно об этом известно, а отвечать за всё пришлось только ей... и мне, хотя я всего лишь хотела ей помочь.       — Подозреваю, что вы были движимы всё же куда более меркантильными интересами, миссис Бьорк, — негромко, после небольшой паузы проговорил Холмс. — Но, даже если это не так, там, куда ведут дороги, вымощенные благими намерениями, не я буду вам судьёй. Высший суд рано или поздно вынесет вам справедливый приговор, и всё, что я могу вам сейчас пожелать — это выдержать его с честью.

* * *

      — Как вы думаете, Холмс, удастся найти пропавшего ребёнка живым? — спросил я вечером, когда мы наконец вернулись домой; весь день мой друг был мрачен и молчалив, и лишь потрескивающие в камине поленья да верная вересковая трубка наконец развеяли какие-то донимавшие его тягостные мысли. — Или Мэри Бьорк солгала насчёт усыновления и на самом деле избавилась от малыша более... простым способом?       Прежде чем ответить, Холмс долго молчал. Выпускал колечки из своей трубки, наблюдая, как они медленно рассеиваются в воздухе, и облака дыма, окутывая комнату, принимают самые причудливые очертания.       — Я не знаю, Уотсон, — ответил он наконец. — Она назвала кличку посредника, но пока неизвестно, удастся ли найти и его, и того, кому он передал пропавшего ребенка. Впрочем, если бы она намеревалась малыша убить, то, несомненно, сделала бы это сразу после смерти его матери, так что надежда на благоприятный исход все-таки остаётся... Увы! — он яростно выпустил из ноздрей две сизые струйки дыма. — Как ни прискорбно это признавать, но жизнь таких «ничейных» детей часто не сто́ит и ломаного гроша, а простые обыватели, да и местные власти чаще предпочитают закрывать глаза на подобные вещи, нежели пытаться как-то решать назревшие проблемы... Это удручает.       Я смотрел в окно, затянутое холодной туманной мглой — осень вступала в свои права, и за окном тихо плакал дождь, точно извечный одинокий странник, отчаявшийся найти приют в теплом жилище. Восточный ветер наконец стих, и туман, лепившийся к стенам домов и медленно оседающий на мокрые крыши, превращал действительность в размытую свинцово-серую акварель.       — Когда-нибудь мир изменится, Холмс, — сказал я. — Туман рассеется, и наступит утро. Общество станет гуманнее и справедливее, найдёт разумный подход к решению тех деликатных вопросов, о которых не принято говорить в приличных гостиных, и маленькие дети перестанут плакать... в угловых комнатах. Только, боюсь, это случится ещё не завтра.       Холмс слабо улыбнулся:       — Вы оптимист, дорогой Уотсон. Но, как ни странно, я разделяю ваши чувства... вернее, хочу разделять. Меня искренне трогает ваша непоколебимая вера в людей. Что ж, мы стоим на пороге нового века, друг мой — а людям свойственно, переворачивая прочитанную страницу жизни, надеяться на лучшее.       Я мысленно вздохнул. Да, если бы всё это было так просто... Впрочем, Холмс был прав: неизвестно, радости или горести принесёт нам грядущее столетие, ясно одно — двадцатый век для всего человечества действительно станет временем перемен.       — А что касается нашего дела... возможно всякое. — Взяв кочергу, Холмс задумчиво помешивал головешки в жаркой пасти камина, черные и кривые, точно чьи-то длинные шевелящиеся пальцы. — Возможно, в этот раз Мэри Бьорк действительно отдала дитя на усыновление, хоть надежда на это и слаба — но ведь могли быть и другие дети, те, которым повезло меньше и о которых мы пока не знаем. Представить страшно, что́ наша милейшая цветочница могла закапывать под своими обожаемыми клумбами или в заброшенном саду Белчеров... Тем не менее поначалу она не вызывала у меня особых подозрений, я слишком сконцентрировался на Флетчере, поверенном, хоть у него и не было достаточно внятного мотива. И лишь в тот момент, когда я узнал о существовании подвалов, а вы упомянули слова Стэнтона о замеченном им возле пруда странном запахе, передо мной забрезжила истина. Что, если в саду действительно спрятан труп? — спросил я себя. Не в пруду, но где-нибудь совсем рядом — скажем, в канализационном колодце? И наш таинственный злодей не желает, чтобы его нашли? Но чей это может быть труп и как он туда попал? Разумеется, я тут же вспомнил о детском плаче и допустил жуткую, но уже не казавшуюся невероятной мысль: что, если это действительно плакал живой ребёнок, спрятанный в подземелье под домом? Остальное — связать воедино детский плач, работу Бьорк в Лондонском госпитале, отпечаток ботинка возле дорожки и неприятные миазмы на берегу пруда — было уже делом техники... А окончательно все стало на свои места, когда я навёл справки в полицейском участке и выяснил, что в конце семидесятых Мэри Бьорк закончила курсы акушерок, а в восемьдесят седьмом была уволена из больницы за некие «злоупотребления»... Вот и всё, Уотсон. — Он печально вздохнул. — Не скажу, что блестяще проявил себя в этом деле, но тем не менее оно все же обрело свой логичный конец. Предстоит ещё много работы — надо установить личность погибшей и найти, если удастся, пропавшего ребёнка, но с этим, полагаю, справится и Лестрейд.       Тем и завершилось это странное дело об угловой комнате. Мэри Бьорк была осуждена на пожизненное заключение и, насколько мне известно, через несколько лет умерла в лондонской тюрьме Холлоуэй от пневмонии. А ребёнка, к счастью, все-таки удалось найти — мальчика (через целую цепочку посредников и доверенных лиц) усыновила бездетная чета людей не знатных, но уважаемых и живущих в достатке, чьи имена упоминать в моем скромном рассказе вряд ли было бы уместным. Не известно, насколько счастливый билет малышу удалось вытянуть, но всё же хочется надеяться, что его действительно ждёт щедрое и безоблачное будущее, и ему никогда не доведется узнать, какими мрачными и трагичными обстоятельствами сопровождалось его появление на свет.