Угловая комната

      В те времена Ислингтон считался скорее пригородом, нежели частью Лондона, и элегантные особняки знати здесь соседствовали с более скромными частными домами. Мейпл-лейн оказалась тихой улочкой, вполне соответствующей своему названию: кое-где вдоль мостовой росли клены, только-только тронутые осенней позолотой, а столбы уличных фонарей украшала узорная ковка в виде кленовых листьев.       Дом Стэнтона на этой чистой ухоженной улочке выделялся разве что своей заброшенностью: его первый этаж едва виднелся за буйно разросшимися перед входом кустами сирени. Это был небольшой двухэтажный особняк строгих очертаний, кирпичный, но когда-то облицованный по фасаду плиткой из портлендского камня, которая местами осыпалась; портик у парадного крыльца и декоративные эркеры по углам здания, хоть и находились в куда более приличном состоянии, уже не придавали дому задуманного архитектором аристократического величия, а скорее выглядели как унылые призраки былой роскоши. От соседних участков дом отделяла высокая, поросшая мхом каменная стена, от улицы — кованая чугунная решетка с неизменными кленовыми листьями в узоре. Дорожка, ведущая от ворот, в ночное время освещалась электрическими фонарями на железных столбах; на площадке перед входной дверью лежали укрытые брезентом штабеля кирпичей и досок, вестники начатого ремонта, который, видимо, слегка застопорился из-за произошедших здесь неприятных событий.       — Полковник Белчер скончался в девяносто втором, — сказал Стэнтон. — Но в конце восьмидесятых он успел провести в дом электричество, и, честное слово, я ему за это сказочно благодарен.       — Вы не знаете, как он умер? — спросил Холмс. — Ему тоже являлась женщина в белом?       — Насчёт этого не скажу, не имею представления, — отозвался Стэнтон. — Но, кажется, он несколько лет тяжело болел.       Внутри дом выглядел не столько мрачно, сколько неприбранно. В небольшом холле пахло известкой и свежей древесиной, пол был усыпан цементной крошкой и опилками; пара дверей справа и слева вели в комнаты первого этажа. На второй этаж поднималась широкая, отделанная мрамором лестница, когда-то натертая до блеска и устланная ковровой дорожкой, но теперь такая же пыльная и запущенная, как и всё вокруг.       — Эта коридор ведёт к кухне, хозяйственным службам и комнатам прислуги, — пояснил Стэнтон, указывая на двустворчатые двери в задней стене. — На первом этаже направо — столовая, налево — бильярдная. Тётка жила в двух небольших комнатах на втором этаже, ей этого вполне хватало для личного комфорта.       Почти посреди холла лежали разбитые куски гипса, некоторые в брызгах крови — большой фрагмент лепнины в углу холла отвалился, и в темную прореху стали видны деревянные перекрытия потолка. Холмс, подняв голову, окинул взглядом стены.       — В каком году был построен дом? Судя по смешению георгианского и викторианского стиля в его архитектуре, я бы сказал, что ему около восьмидесяти лет.       Стэнтон замялся.       — Точную дату закладки не назову, но вы правы — дом был возведен где-то в начале двадцатых годов прошлого столетия. Надо посмотреть в документах.       — Что ж, в таком случае неудивительно, что лепнина начала осыпа́ться, особенно если кровлю давно не перекрывали. Сырость и холод не идут на пользу никому, даже каменным строениям, а недавно начатый ремонт потревожил то хрупкое равновесие, которое сохранялось здесь в последние годы.       — По-вашему, гипс обвалился от совершенно естественных причин?       — Пока что за эту версию больше данных, чем за какую-либо другую. Но давайте осмотрим дом. Поаккуратнее, Уотсон.       Мы поднялись на второй этаж. Миссис Элизабет Белчер, тётка Стэнтона, превратила в свою квартиру — гостиную и спальню, — две небольшие комнаты с окнами, выходящими на правую сторону здания. Здесь, как и повсюду, царило запустение и запах сырости, но комнаты ещё носили отпечаток личности прежней хозяйки: возле зеркала стоял набор разнообразных шкатулочек и флакончиков, на комоде лежали кружевные салфетки, в кресле была навек позабыта старомодная кашемировая шаль, на чайном столике красовался сервиз дорогого ворчестерского фарфора. Широкое французское окно выходило на балкон, уставленный цветочными горшками с землей; цветы, взращенные в них заботами радивой хозяйки, давно завяли, но зато плющ, карабкающийся по стене дома, разросся вовсю, взобрался на балкончик, вольготно оплел резные деревянные перила и дотянулся почти до самой крыши. Нескольких балясин в перилах не хватало, и зияющий пролом в балюстраде был затянут куском брезента. Стэнтон пояснил:       — Дерево в прошлом году повалилось, поломало сгнившие деревяшки, мы только пару дней назад убрали обломки. Но тётка, однако, была заядлой цветочницей, — он вздохнул, глядя на сгрудившиеся в другом углу балкона цветочные горшки. — Жаль, я мало знал её при жизни.       На каминной полке, рядом со статуэткой веселой пастушки в окружении упитанных овечек, стояла в деревянной рамочке старая, пожелтевшая от времени фотография: молодцеватый, с военной выправкой человек в темном офицерском мундире, и рядом с ним — молодая женщина в скромном шерстяном платье с белым воротничком. Оба серьёзно, даже слегка напряжённо смотрели в объектив, словно с опаской и некоторым трепетом пытались проникнуть взором в окружающий их загадочный туман грядущего.       — Вы говорили, ваша тётка в молодости работала в больнице? — спросил я.       — Да, служила сестрой милосердия в Лондонском госпитале, — подтвердил Стэнтон. — Там и познакомилась с будущим мужем. Эта фотография была сделана, должно быть, в первые годы после их свадьбы.       В другой части дома, куда вела дверь из холла, запустение чувствовалось ещё больше. Несмотря на то, что шторы были подняты, в комнатах стоял полумрак; покоробившиеся доски пола неприятно скрипели под ногами, обои, когда-то приятного светло-зеленого цвета, теперь вспузырились и частью отстали от стен. Мебель была основательная, массивная, старомодная, покрытая изрядным слоем пыли; ей давненько не пользовались. Обстановка невольно наводила на мысли о привидениях, и я понял, что́ имел в виду Стэнтон, говоря о царящей здесь мрачной и давящей атмосфере. Особенно это ощущение усиливалось в задней части дома, откуда окна выходили в такой же запущенный, неухоженный сад, заросший сорняками; чтобы привести здесь всё в порядок, требовалась хозяйственная рука опытного садовника.       Угловая комната была холодная и унылая, с низким потолком, с голыми, лишенными обоев стенами; деревья и кустарники, разросшиеся под окном, делали и без того скудно освещенное помещение ещё более темным. В углу стояла старая железная кровать, рядом с ней — массивный рассохшийся шкаф, да под мутным от грязи окном притулился пустой пыльный стол. На стене возле двери тускло поблескивал старый газовый рожок, давно отключенный от сети.       — Здесь вы слышали детский плач? — спросил Холмс, оглядывая неприветливые стены.       Стэнтон кивнул:       — Да. Когда осматривали дом в первый раз.       — Это было десять дней назад?       — Второго сентября.       — Плач слышался только здесь? Больше нигде?       — Нет.       Я невольно прислушался, но вокруг стояла вязкая тишина — лишь поскрипывал старый дом, шелестели под ветром деревья в саду, да погромыхивал на крыше какой-то полуоторванный кусок железа. Холмс тем временем достал из кожаного футляра лупу, внимательно осмотрел дверцы шкафа, обследовал пол и стены, простукивая их в некоторых местах костяшками пальцев, особенное внимание уделил углам и стыкам, поинтересовался газовым рожком, заглянул под стол, потом вынул из кармана латунную рулетку и обмерил ею всю комнату.       — Окно выходит в сад. Но его давно не открывали, стол под ним покрыт пылью и следов на нем нет. Зато пол весь истоптан, словно за последние дни здесь прошлась уйма народу — что, впрочем, неудивительно, учитывая начатый вами ремонт. А зачем вы отодвигали шкаф от стены?       — Это рабочие хотели посмотреть, не скрывается ли за ним что-нибудь вроде потайной дверцы...       — Внизу, под подоконником, трещина в полдюйма шириной, обратили внимание? Это к вопросу о том, почему в этой комнате холоднее, нежели в соседних... А подвала в доме, вы говорите, нет?       — Нет. Только кирпичный фундамент.       — Хорошо. Давайте осмотрим сад. Кажется, один из рабочих утром видел там призрачную фигуру?       — Да, в конце аллеи.       Сад, в последние годы предоставленный самому себе, весь зарос кустарником и сорной травой. Но здесь тоже уже обозначились намёки на грядущее восстановление: под стенами дома были сгружены мешки с песком и цинковые ведра с краской, под деревом стояла стремянка и лежали плотницкие инструменты. От дома через сад шла прямая, как стрела, дорожка, не заросшая только потому, что была вымощена битым камнем; она упиралась в решетчатую калитку в каменной стене позади дома. Направо и налево от центральной аллеи расходились несколько дорожек поменьше, теряющихся в зарослях.       — Эту дорожку хорошо видно из дома, — пояснил Стэнтон. — Утром один из рабочих бросил взгляд в окно, и ему показалось, что в конце аллеи он заметил призрачную белую фигуру. Она была видна несколько секунд, а потом пропала.       — Калитка, насколько я понимаю, выходит на задворки соседней улочки, — заметил Холмс, разглядывая решетчатую дверцу в каменной стене. Вынув из кармана небольшое зеркальце, он просунул его сквозь прутья решетки и внимательно осмотрел замочную скважину с наружной стороны. — То есть зайти в неё мог любой человек, у которого есть ключ.       — Выходит, так, — подтвердил Стэнтон.       Холмс прошёл туда-сюда вдоль дорожки, что-то разглядывая по обе стороны от неё. Лицо его оставалось сумрачным.       — Земля, к несчастью, сухая, да и на каменной дорожке следов не осталось, — сказал он, — а трава вокруг не примята. Значит, если кто-то заходил в сад, то, пройдя через калитку, он двигался прямо по дорожке, никуда не сворачивая.       — Но калитка заперта, — сказал Стэнтон, — и ключ от неё, если верить моему поверенному, утерян.       — Отмычки? — предположил я.       Холмс досадливо поморщился:       — Применение отмычек часто оставляет характерные царапины вокруг замочной скважины. Здесь они отсутствуют.       — А если преступник, кто бы он ни был, перебрался через забор? — спросил я.       Холмс покачал головой.       — Забор порос мхом, и перебраться через него, не оставив следов, практически невозможно. Если здесь действительно был человек, а не призрак, он, несомненно, прошёл через калитку.       — Призракам не нужны ни ключи, ни отмычки, — пробурчал Стэнтон. — Или тому рабочему всё это просто померещилось в тумане?       — Давайте всё-таки исходить из того, что призраков не существует, — заметил Холмс.       — Тогда что́ всё это значит? Можете вы объяснить, мистер Холмс?       — Разумеется. Но — немного терпения, мистер Стэнтон.       Мы шли по мощеной дорожке обратно к дому. Стэнтон зябко ежился, пряча руки в карманах пальто, да и мне было не по себе: сад был тихий, мирный, залитый солнцем, но все же ощущалось в нем нечто зловещее, нечто неправильное, опасное, точно у циничного бандита, пытающегося выдать себя за доброго и приятного человека. Холмс слегка поотстал — он брел, хмурясь, опустив голову, устремив взор в землю, точно что-то искал у себя под ногами. Несколько секунд спустя до нас донесся его изумленно-торжествующий возглас.       — Постойте-ка, — присев на корточки, он что-то разглядывал в земле чуть сбоку от дорожки. — Взгляните, кто-то шёл по дорожке, но нечаянно оступился и оставил след на обочине.       — Наш неуловимый призрак? — оживился Стэнтон. — Или кто-то из рабочих? Кто-нибудь наверняка решил проверить, что это за странная белая фигура бродит в утреннем тумане...       — Это исключено. След явно не сегодняшний. Осадков не было больше недели, земля сухая, в последний раз дождь шёл, кажется, в конце августа... След был оставлен через некоторое время после дождя, пока земля была ещё влажная.       Сейчас земля затвердела, и след — вернее, часть следа, — накрепко застыл в ней, точно отпечаток в гипсе. Дорожка в этом месте была чуть разрушена, а после дождя меж разошедшимися и просевшими брусочками плитки образовалась лужица грязи, и неведомый визитер в неё наступил. Задняя часть следа оказалась смазана, но носок отпечатался отчетливо: закругленный носок крепкого мужского ботинка с ребристой подошвой.       — Выходит, несколько дней назад, ещё до моего приезда, здесь кто-то был? — воскликнул Стэнтон. — Но дом стоял запертым до того момента, как сюда пришли мы с Флетчером, с поверенным... По крайней мере, он так мне сказал. Возможно, он был здесь за день до нашей встречи, осматривал дом перед тем, как показать его мне... Но мне он ничего об этом не говорил.       — Ваш поверенный — надёжный человек? — спросил Холмс.       Стэнтон задумчиво потер подбородок.       — Он потомственный юрист и, насколько я знаю, был поверенным у семьи Белчеров уже много лет. Ещё его отец консультировал Белчеров по юридическим вопросам, так что, полагаю, вполне надёжный.       — А какого он роста, этот Флетчер? Выше Уотсона?       Стэнтон бросил на меня оценивающий взгляд.       — Ну, чуть повыше, пожалуй.       — Судя по размеру следа, визитер невысок, ростом с вас, Уотсон, — заметил Холмс. — Хотя след, к сожалению, несколько смазан, и утверждать что-либо с полнейшей уверенностью было бы чересчур самонадеянно с моей стороны.       — Если это был не Флетчер, поверенный, то кто? — пробормотал Стэнтон. — Какой-то неизвестный мужчина? Что ему вообще было нужно?       — Вот именно это нам и надо узнать, мистер Стэнтон. Что́ там виднеется за деревьями?       — Это пруд.       Пруд был совсем маленький, почти идеальной круглой формы, ярдов десяти в самом широком месте, заключенный в невысокий каменный парапет. За последние годы водоем, видимо, плотно зарос тиной и кувшинками, которые сейчас лежали на берегу темными неприятными грудами, испускающими отнюдь не дружественные ароматы. Тут же рядом сушились растянутые на жердях сети, стояли сложенные шалашиком лопаты и грабли. Холмс покосился на них с неудовольствием:       — Что вы искали в пруду, мистер Стэнтон? Уж не труп ли нашей давней утопленницы?       Стэнтон как будто смутился:       — Просто хотели очистить его от мусора и этих мерзких водорослей. — Он скривил губы, глядя на мутную, зеленоватую, подернутую патиной воду, неподвижно стоявшую за каменным парапетом; кое-где в ней ещё колыхались недовыловленные шматья тины. — Посмотрите, сколько в нем обнаружилось этой дряни! Честное слово, вода так смердит, что я бы не удивился, если бы там и в самом деле нашёлся чей-нибудь труп. Но мы очень тщательно всё прочесали, и на дне ровным счетом ничего не оказалось. Кроме этих вонючих водорослей, естественно.       Холмс явно был раздосадован:       — Ваша деятельность по очистке пруда весьма похвальна, но, если раньше на берегу и были какие-то следы, то теперь они затоптаны вусмерть, как будто тут стадо буйволов на водопой приходило. Что ж, закончим на этом. Больше, полагаю, нам тут делать нечего.       — И что́ вы обо всем этом думаете, мистер Холмс? — спросил Стэнтон, когда мы, закончив осмотр и обойдя сад по периметру, направились по дорожке, огибающей особняк и придомовые службы, обратно к воротам. — Всё-таки хотелось бы узнать, какие мне сто́ит строить планы в ближайшее время.       — Прежде, чем сказать что-то определённое, мистер Стэнтон, мне нужно навести кое-какие справки в городском архиве, — чуть помедлив, ответил Холмс. — Возможно, разгадка действительно таится в прошлом как этого дома, так и вашей семьи. Одно, впрочем, можно сказать с полнейшей уверенностью — призраки здесь явно ни при чем. Пока что все указывает на обычную, хоть и довольно сложную мистификацию... Но ещё не все детали мне до конца ясны, а Уотсон знает, что я не раскрываю хода расследования, пока окончательно не установлю все причины и следствия.       — Значит, мистификация... — Стэнтон, устало вздохнув, снял кепи и пригладил ладонью волосы на затылке. — Знаете, меня уже мало что может удивить, но... Господи, зачем?       — Когда мы это поймем, то найдём разгадку.       — Но... как? Призрак в конце аллеи — это понятно... допустим, кто-то, у кого есть ключ, завернулся в белую простыню и вошел через калитку, а потом через эту же калитку и отправился восвояси... А детский плач в комнате?       — Существуют некоторые технические приспособления, способные воспроизводить различные звуки. Хитроумные устройства, какие, к примеру, используются в куклах-плакальщицах... Или, гм, фонографы с часовым механизмом. Вариантов много, на самом деле. Какое-то из этих изобретений вполне может быть спрятано либо внутри дома — в стенах или под половицами, — либо, что даже более вероятно, снаружи, и замаскировано под что угодно: под лепнину, под элемент фасада, под гнездо на соседнем дереве. Я бы на вашем месте тщательно проверил тот декоративный эркер, который находится почти над окном угловой комнаты.       Стэнтон провел рукой по лицу.       — Может быть, вы и правы. Но я мог бы поклясться, что это был именно детский плач, плач живого младенца! Могу утверждать это со стопроцентной уверенностью! Да и зачем кому-то устраивать все эти дикие представления? Других наследников у дома, насколько я понял, все равно нет...       — Возможно, кто-то рассчитывает, что «дом с привидениями» сильно упадет в цене, — заметил я. — И тогда вам придётся продавать его по дешевке.       — Если так, то черта с два им удастся меня запугать! — проворчал Стэнтон. — Не знаю, как у вас в Англии, а у нас в Америке не принято отступаться от задуманного по пустякам.       — Мне нужно навести кое-какие справки, — повторил Холмс, — но, думаю, через пару дней появятся новые сведения, и всё станет окончательно ясно. Я свяжусь с вами, мистер Стэнтон, когда у меня будет, что́ вам сообщить. Вы, со своей стороны, тоже не сочтите за труд поставить нас в известность, если случится что-нибудь новенькое.       — Непременно, мистер Холмс, — сдерживая вздох, Стэнтон пожал руки нам на прощание.       — А что́ вы на самом деле думаете, Холмс? — спросил я, когда мы вышли на Мейпл-лейн, и стэнтонский особняк с «привидениями» и его озадаченный владелец остались позади, за коваными воротами. — Неужели в доме действительно может быть спрятан хитроумный фонограф или что-то в этом роде? Звучит довольно фантастично. То есть, по-вашему, этот преступник-мистификатор должен каждую ночь приходить в дом, чтобы настроить скрытый механизм, а потом вновь исчезать до следующей ночи?       — Если у преступника есть ключ от садовой калитки — почему бы и нет? — меланхолично откликнулся Холмс. — Допустим, он приходил и сегодня утром, чтобы настроить механизм, но не успел вовремя исчезнуть, и его заметил один из рабочих. А в первый раз этот таинственный визитер явился в конце августа — как раз для того, чтобы установить устройство, — и нечаянно оставил нам след на дорожке. Пока все звучит довольно логично, разве нет?       — Выходит, преступник знал о приезде Стэнтона? Раз решил заранее подготовиться?       — Такой вывод как будто напрашивается. И сразу за всеми этими событиями начинает маячить загадочная фигура Флетчера, нашего доброго знакомого поверенного, не правда ли? Он — единственный, кто знал о приезде Стэнтона, и у него действительно мог быть якобы «утерянный» ключ от садовой калитки... Но — ни слова больше, Уотсон, у меня пока слишком мало данных, чтобы делать окончательные выводы. Кстати, давайте-ка, раз уж представляется случай, познакомимся с соседями. Галантерейная лавочка открыта... Зайдём, мне как раз нужно купить кое-что из канцелярии.       В соседнем доме, как и говорил Стэнтон, действительно располагался небольшой галантерейный магазин, который так и назывался «Галантерейный магазин Фолла», и его хозяин — среднего роста пухленький человечек — неспешно курил сигару, стоя в дверях своей лавки. Он внимательно наблюдал за нами из-под полей старой фетровой шляпы, потом, убедившись, что мы направляемся к дверям магазина, затушил сигару и, держа её в руке, вошел следом за нами:       — Чем могу служить, джентльмены?       Холмс приветливо улыбнулся:       — Мне нужна дюжина носовых платков, мистер Фолл, и я бы хотел посмотреть паркеровские пишущие перья. Уотсон, глядите, какой великолепный котелок. Примерьте, мне кажется, вам будет очень к лицу.       Я вздрогнул:       — Спасибо, как-нибудь в другой раз...       Помещение магазина, освещавшееся тускловатыми электрическими бра, было уставлено и заполнено множеством самых разнообразных вещей: каминными часами и стеклянными вазами, посудой и лампами, зонтами и наборами для письма, сувенирами и статуэтками на любой вкус и цвет. Холмс, прохаживаясь вдоль витрин и беспечно мурлыкая под нос, разглядывал бумажники, портсигары, сумки, перчатки, галстуки, запонки и шляпные булавки, что-то рассеянно бормоча и прицениваясь то к одной вещице, то к другой. Взял из подставки одну из тростей, чтобы полюбоваться набалдашником, искусно вырезанным в виде головы волка:       — Да у вас отличный ассортимент, мистер Фолл, даже универмаг Хэрродс позавидует. А какой великолепный фарфор... Это ведь настоящий ворчестерский фарфор, этот розоватый оттенок слоновой кости ни с чем не спутаешь. И выбор галстуков просто ошеломляет... Гм, кстати, не подскажете, есть ли где-нибудь поблизости магазин готового платья?       Галантерейщик, заложив руки за спину и покачиваясь с носка на пятку, посматривал на нас вроде бы лениво и без интереса, но очень внимательно; его темные приметливые глазки остро поблескивали:       — В соседнем квартале есть, через пару улиц. Но зачем далеко ходить: жена работает модисткой, как раз шьёт мужские костюмы и дамские туалеты на заказ. Не интересует?       Действительно — за открытой в глубине помещения дверью был виден краешек соседней комнаты и зеркало на стене, в котором отражалась женщина, стоявшая за столом и гладившая спиртовым утюгом новенькие брюки. Рядом на вешалке размещались ещё несколько брючных мужских костюмов, видимо, ожидавшие своей очереди.       Холмс коротко кивнул:       — Спасибо за предложение, буду иметь в виду. Гм, а не могли бы вы записать для меня адрес магазина? — Достав из внутреннего кармана блокнот, он вырвал из него чистый листок бумаги и протянул галантерейщику. — Благодарю, вы очень любезны. — Вновь спрятав записку в блокнот, он расплатился за перья и носовые платки и вышел на улицу. Я последовал за ним:       — Холмс, а для чего вам понадобился образец почерка галантерейщика? Этот субъект кажется вам подозрительным?       Холмс сдержанно хмыкнул:       — Незачем упускать удобную возможность... Никогда не знаешь, какие сведения могут по-настоящему пригодиться.       — Кстати, он невысок ростом и носит ботинки с круглыми носами.       — А, вы и это заметили! Уотсон, вы определенно делаете успехи в сыщицком деле... Кстати, смотрите, а вот, должно быть, и другая добрейшая соседка, миссис Бьорк. Очень удачно...       Мы шли по тротуару и остановились как раз напротив домика, который соседствовал с особняком Стэнтона с левой стороны. Как и дом Стэнтона, он отделялся от улицы невысокой решёткой, за которой находился ухоженный палисадник, весь усаженный цветами. Лето закончилось, но здесь по-прежнему буйно цвели астры и хризантемы, а сама хозяйка — далеко не молодая, но ещё крепкая женщина в соломенной шляпке — возилась над клумбой с флоксами, и была так увлечена своим делом, что не замечала ничего вокруг. Дорожки между клумбами были присыпаны песком, розовые кусты заботливо подвязаны, у стены флигеля, прятавшегося в глубине садика, за кустами шиповника, стоял садовый инвентарь — лопаты, мотыги, небольшая садовая тачка.       Холмс остановился напротив решетки и небрежно раскрыл блокнот, чтобы вынуть из него записку с адресом, который дал ему галантерейщик. В этот момент налетел очередной порыв ветра, и записка, весело им подхваченная, упорхнула сквозь решетку к ногам пожилой дамы.       Холмс вскрикнул от досады:       — Ох, сударыня, простите! Не будете ли вы так добры... Большое спасибо. Сегодня так ветрено...       — Не за что, сэр. — Миссис Бьорк подошла ближе. Лицо её было затенено полями соломенной шляпки, а передник для садовых работ, надетый поверх серого домашнего платья, был измазан землей, как и выглядывающие из-под подола резиновые галоши. Тем не менее было заметно, что в молодости она была женщиной статной и привлекательной, да и сейчас следы былой красоты в её облике сохранились, а уютное добродушие в сочетании со сдержанной строгостью во взгляде делало её похожей на ушедшую на покой школьную учительницу, отдыхающую от шалостей своих подопечных. Она со вздохом протянула Холмсу поверх решетки листок с адресом:       — Погода и впрямь неудачная, слишком прохладно для сентября, мои петунии этого не любят. И ветер просто ужасен, боюсь, как бы у яблони ветки не поломало. — Она переводила вопросительный взгляд с меня на Холмса и обратно. — Вы — друзья мистера Стэнтона, джентльмены? Я видела, как вы выходили со двора.       — Скорее — хорошие знакомые, — небрежно пояснил Холмс. — Зашли поздравить его со вступлением в наследство. Замечательно быть хозяином настоящего старинного особняка, не правда ли?       — Замечательно? Да, конечно. — Мне показалось, что миссис Бьорк слегка вздрогнула при этих словах. — Я рада, что дом больше не пустует. Он... был жутковатый, знаете ли, как это свойственно старым брошенным домам. Даже Лиззи... миссис Белчер шутила, что порой чувствует себя в нём привидением.       — Да, это неудивительно... Вы хорошо знали Элизабет Белчер, сударыня?       Миссис Бьорк мягко улыбнулась:       — Мы с ней были давними подругами. Нас сблизила любовь к цветам и работе в саду. Она подарила мне этот замечательный куст пурпурной гортензии, видите? Но... прошу прощения, джентльмены, мне нужно закончить работу, флоксы не терпят небрежения в уходе.       — Да, разумеется. Ещё раз благодарю вас, сударыня. Моё почтение. — Холмс любезно откланялся.